КНИЖНЫЙ БАЗАР 

ПАРАДОКСАЛЬНАЯ ПУШКИНИСТИКА 

Юрий Дружников.
Узник России.
По следам неизвестного Пушкина:
Роман-исследование.
Трилогия. – М.:
Голос-Пресс, 2003. – 656 с. 

Не без некоторого предубеждения я принялся за чтение этой новой книги Ю. Дружникова. И с каждой страницей всё более поддавался писательскому напору и обаянию фактов. Роман-исследование, роман-хроника, надо заметить, редкий в наше время жанр. Он требует неимоверных и длительных усилий. Недаром автор отдал работе над рукописью почти 20 лет. Он проехал по многим местам вслед за своим героем, более того, волею судьбы и жаждой узнавания он был предуготован посетить ещё и достопримечательности, связанные с героями пушкинских произведений. Он изучил не только собрания сочинений отечественного гения, книги его друзей и предыдущих исследователей, но и архивы. Наконец, Ю. Дружников включил в работу воображение, домысливая и порой додумывая прошлое. На то он и романист, на то и исследователь.

Опять же сначала меня настораживала прямая как стрела идея, мол, Пушкин – узник России, незавершённый беглец, «внутренний эмигрант», не ставший подлинным космополитом. Очень прямолинейно и однопланово. Тем более всё это невольно накладывалось и на судьбу самого автора, давно покинувшего родину. Однако постепенно с каждым очередным витком биографии Пушкина задача, поставленная перед самим собой автором, выполнялась надлежащим образом: сплетённая из множества фактов и фактиков, цитат, отсылок жизнь героя начинала приподниматься над бумажною рутиною и представать в желанной полноте.

Пушкин – «наше всё», «человек, который явится в России через 200 лет» – видимо, действительно был обуреваем теми же многими проблемами, что и мы, живущие как раз двумя столетиями позднее. Взаимоотношения поэта и власти; соотношения свободы слова и цензуры; дискурс любого здравомыслящего соотечественника либо в сторону почвенничества, либо западничества, а также либо к инакомыслию, либо к конформизму и сегодня не утратили своей остроты. А уж семейные узы, они же и тяготы, разве не вынуждают либо к побегу, либо к самоубийству. Вот и наш современник написал роман «Замыслил я побег…», явно соотносясь и примериваясь к пушкинскому опыту. К тому же, что предпочтительнее и честнее: самоубийство в творчестве или самоубийство в жизни?

Ответы на все эти непростые вопросы и даёт романист, собирая изученные детали пушкиноведения в совершенно фантастический пазл. Предложенная им головоломка мучительно настаивает на первородстве.

Хороша найденная писателем интонация. Выверен язык произведения, сплавивший разнородные по поэтике свидетельства мемуаристов и литературоведов в убедительный поток доверительного разговора. К месту здесь приходятся и нечастые авторские проговаривания о себе, о своей судьбе, впечатления от прочитанных книг и увиденных мест.

Конечно, в книге есть мелкие неточности, недочёты. Например, на стр. 43 указывается, что «Грибоедов был без малого на десять лет старше». Увы, только на 4 года, максимум на 5 лет. А в юности – это две большие разницы.

Кажутся несоответствующими названия внутренних трёх книг, трёх хроник. Особенно последней – «Смерть изгоя». Выспренне, напыщенно и всё-таки неверно. Зато безусловно хорошо передана атмосфера кишинёвского и одесского периодов жизни поэта. К концу книги автор несколько утомляется, скатывается к скороговорке, хотя и остаётся выразителен в деталях, чего стоит только маленькое эссе о камер-юнкерстве с живописной передачей особенностей мундира. Удачная метафора последнего периода жизни поэта.

Поздравляя автора с очевидной писательской удачей (и предполагая, скорее всего, противоположную реакцию пушкиноведов), хочется пожелать ему обращения к более ранним годам жизни героя (до 1817 года), ведь в детстве и юности, безусловно, истоки и корни всевозможных последующих невзгод и достижений, а возможно и ключ к его творческой биографии.

Несколько слов о самом авторе. Профессор Калифорнийского университета, вице-президент Международного ПЕН-клуба (секции «Писатели в изгнании»), он отметил в этом году своё 70-летие. В 44 года был исключён из Союза писателей СССР, вынужден был эмигрировать. С 1976 по 1991 годы его издания в нашей стране были запрещены. Публиковался на Западе. Зато за последние почти полтора десятка лет пришёл к русскому читателю не только многочисленными переизданиями, но и двумя двухтомниками избранного (СПб, «Пушкинский дом», 1999 и Екатеринбург, «У-Фактория», 2001). В 1998 году в VIA Press (Балтимор) вышло собрание сочинений в шести томах.

Времена в России, как погода, постоянны в своём непостоянстве. Одновременно целительные и опостылевшие. Салтыков–Щедрин заметил: «У нас лучше потому, что страдают больше». Поживём, увидим. А пока прочитаем сообща роман-исследование об этих страданиях.

Виктор ШИРОКОВ 

ЭПОХА В ОБЪЁМЕ 

Евгений Сомов.
Бег по замкнутому кругу:
Роман. – СПб.: Журнал «Нева», 2003. – 320 с.
Арк. Эльяшевич.
Жар-птица:
Роман. – СПб.: Журнал
«Нева», 2003. – 640 с. 

Журнал «Нева» выпускает книгами лучшие произведения, появляющиеся на его страницах, а также работы о Петербурге, научные и научно-популярные труды, посвящённые истории мировой культуры, и другие достойные тексты.

Эти два романа в чём-то схожи. В обоих подробно описаны судьбы главных героев, интеллектуалов-нонконформистов, которым тесно в идеологических рамках Советского Союза, обе книги заканчиваются годами перестройки.

Герой Е. Сомова – ленинградец, учёный, и роман даёт срез жизни научной и околонаучной интеллигенции времён застоя. Это и разговоры на кухнях, и «самиздат», антисоветские анекдоты, шуточка «у нас, как в автобусе: одни сидят, другие трясутся!», «Строп» и Солженицын, «Христианско-демократический союз», «бульдозерная выставка», журнал «Континент», затхлая атмосфера НИИ, стукачи, увольнение из института и уж совсем настоящее диссидентство, «прослушки», преследование КГБ и, наконец, бегство героя за границу и известность на Западе.

Герой А. Эльяшевича – литературовед из глубинки, известный и в столице. В романе – и Шестой Всесоюзный съезд писателей, и ЦДЛ («Направо посмотришь – Солоухин с Исаевым сидят, коньячок попивают. Налево – Нагибин с Ананьевым. А посерёдке Сергей Михалков да Анатолий Алексин»), и интриги советского литературного цеха, и муки писания «в стол». Затем – постперестроечный развал издательств и коммерциализация литературы, безвестность и смерть героя едва ли не в нищете.

Две книги, две судьбы: технарь и гуманитарий, житель Северной столицы и провинциал, добившийся успеха и потерпевший фиаско. Но страна одна, эпоха одна. И, хотя авторы очень разные и по стилю, и по дыханию, прочитав оба романа, можно увидеть страну и эпоху, словно в стереоскопических очках.

Н.Г. 

НА ПУТИ В ПРОШЛОЕ

Скитания по родословным:
Воспоминания/ Составитель М. Любимов, предисловие Л. Аннинского. – М.: Б.С.Г.-Пресс, 2003. – 320 с.
  

Интереснейшее явление: в книжном потоке последних лет всё больше произведений, сам жанр которых определить довольно сложно. Жизнеописания? Но повествование, зачастую и с элементами художественного вымысла, идёт о семье. Да, да, о своей же семье, с исследованием генеалогических корней. С приложением документов и фотографий. Иной раз тянет иронизировать: тоже мне, Васисуалий Лоханкин и мировая история. Но чаще видится иное: страстное желание вырваться из беспамятства. Пусть хотя бы одной, отдельно взятой семьёй. Собрать скарб, сделать перекличку и пуститься в путь, по дороге обрастая новыми чадами, которых впоследствии уже никто не обзовёт Иванами, не помнящими родства. И тут книжечка, множащая со временем листы, тому порукой.

Нет, недаром кичились старинные фамилии древностию рода. На них и держалось государство, традиции, дух.

Не всем повезло, копаясь в пожелтевших, рассыпающихся страницах, обрести свой род ведущим летоисчисление от Рюриков. Прадеда бы имечко отыскать…

Вишневским – Любимовым есть что показать людям добрым. В русской литературе навеки пребудет «Эпопея о Вишневском и его сродниках» Николая Лескова. Презанятнейшее повествование. А вокруг него уже можно строить как прошлую, так и нынешнюю историю фамилии. Что с большим успехом и сделал Михаил Любимов. Известная семья. Да вы, читатель, знаете сына его, Александра, телеведущего, бизнесмена. А начиналось всё с серба Теодора (Фёдора) Степановича Вишневского, уроженца Белграда, выходца «из так называемой Рагузской республики, славившейся в XIV и XV вв. на берегах Адриатики».

Большая и интересная история Вишневских – Любимовых наверняка укрепит в решимости всех, кто ещё только задумывается об увековечении и прославлении рода своего, живущего, хочется верить, на благо России.

А. Я. 

ВИХРЕВОЕ КОЛЬЦО 

Владимир Бояринов.
Красный всадник:
Стихи. – М.: Вече, 2003. – 192 с. 

Случалось ли вам вглядываться в старинные фолианты, перелистывать давние издания отечественных сказок, вглядываться в диковинный шрифт, причудливые виньетки и фантастические иллюстрации?

Если случалось, тогда вы поймёте мои ощущения от новой книги стихов В. Бояринова, в оформлении которой использованы рисунки замечательного русского художника Ивана Билибина (1876 – 1942).

Автор, словно предугадывая читательское отношение, заранее задался следующими вопросами в стихотворении «Земное ремесло»:

Случалось вам осеннею порою
Войти в туман промозглый
и сырой,
Войти и заплутать
бесповоротно;
Случалось вам почувствовать
на миг,
Как глохнет эхо и немеет крик,
Молочной мглой окутанные
плотно?
Когда за дуновеньем ветерка,
Подхваченные силою небесной,
Туманы обернутся в облака, –
Случалось вам опомниться над
бездной,
Застыть в одном-единственном
шагу
На срезанном обрывом берегу?

Мир русской сказки, русской мифологии, иногда чем-то схожий с мирами недавно ушедшего Юрия Кузнецова, обступает с первых же страниц сборника.

Поэт зорко вглядывается в прошлое отчизны, разыскивает свои семейные и литературные корни, постоянно помня, что он в ответе за Божий дар, за который ответ-то придётся держать на небе; он не менее пристально всматривается в будущее, записывая возникающие пророчества, а главное – живёт яростно и беспокойно, живёт за всех павших в боях за святую Русь, утверждая: «…В старой сказке Нет развязки, До поры, пока я жив!»

Поэзия В. Бояринова не дидактична, хотя нередко и назидательна, она не повествовательна, хотя зачастую сюжетна. Лирические сюжеты многих стихотворений и маленьких поэм динамичны и песенны. Даже при некоей переимчивости (а «Калым, или Сказание о Фатехе, о семи тестях и бесподобнейшем чуде» явно восходит к кедринскому «Фердуси») автор всегда находит точные собственные слова, обживая чужую интонацию, чтобы по-новому жило старое предание, «Говоря порой о многом В переводе с того света».

В стихах В. Бояринова привлекают энтузиазм, удаль, опьянённость «своею вольной волей», красочность родных пейзажей, трепетное отношение к любимой, отеческая забота о дочери.

Его волнует радость каждого дня, он готов сражаться и отстаивать свою доставшуюся от пращуров веру, и, может быть, самое главное для него всё-таки то, что

Не ради нас – грядущей жизни ради
Напишут дети в синие тетради,
В усердии дыханье затая,
Они напишут: «Родина моя…»
И суть не в том –
то выведет ровнее,
А чтобы слов тех не было роднее.

И с этим нельзя не согласиться. А потом ещё долго-долго вчитываться в словесные узоры современного песнопевца и сказочника.

Виктор ШИРОКОВ 

НЕСЛУЧАЙНЫЕ СОБЕСЕДНИКИ 

Александр Неверов.
Не только
о литературе.
33 беседы.
– М.: Московская городская
организация Союза писателей России, газета «Труд», 2003. – 208 с. 

У тридцати трёх литературных собеседников критика и журналиста Александра Неверова разнятся судьбы, стили, жанры и убеждения (хотя последние меньше всего). Среди них много бывших диссидентов, прошедших лагеря (Александр Солженицын, Роман Сеф, Леонид Бородин), но есть и люди, вполне вписанные в систему (Сергей Михалков, Георгий Пряхин, бывший заместителем председателя Гостелерадио в годы перестройки). Впрочем, всех их объединяет ощущение, что необходимо вернуться к национальным корням – Вадима Кожинова, Анатолия Кима, Тимура Пулатова… Первый разговор датируется 1993 годом, последний – 2003-м. Меняется время, и меняются темы, затрагиваемые в беседах, но при этом есть неизменная точка, вокруг которой вращаются времена, страны, народы, – это «человеческое в человеке», то, что приходит свыше. Вопрос о судьбе литературы оборачивается размышлением над будущим страны и мира.

Так вспоминает недавнее прошлое Леонид Бородин: «Демократы» – их лидер академик Сахаров – во главу угла ставили права человека. «Патриоты» с их духовным вождём Солженицыным первое место отводили национально-государственным интересам. Отсюда методы и формы действий. С одной стороны – ставка на разрушение государственных структур, с другой – идеологическое противостояние, опора на национальные традиции. Это, пожалуй, основная линия водораздела, хотя оппозиционное движение, конечно, сложнее, богаче оттенками и нюансами». Не случайно «демократы» и «патриоты» взяты в кавычки – цель беседующих не  навешивать ярлыки, а запечатлеть для потомков именно «оттенки и нюансы».

При поиске ответа, почему таково настоящее и каким будет то самое будущее, завязывается разговор о добре и зле, смысле жизни, ответственности, внутренней свободе. «Такова уж наша традиция: говорим о литературе, а думаем о жизни», – признаётся Неверов в предисловии.

Беседы, вошедшие в книгу, на протяжении десяти лет публиковались в газете «Труд», но, собранные вместе, оказались единым целым. Все герои интервью посетили сей мир в его поистине роковое десятилетие и не случайно были избраны в собеседники.

Татьяна ЗАЙЦЕВА 

РЕАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ 

Н.В. Корниенко.
«Сказано
русским языком…»
Андрей Платонов и Михаил Шолохов: Встречи в русской литературе.
–М.: ИМЛИ РАН, 2003. – 536 с. 

Новая работа известного литературоведа продолжает серию «История русской литературы ХХ века. 1920 – 1930-е годы» и представляет собой в основном историко-литературный комментарий к «фабрике литературы» текстов Андрея Платонова и Михаила Шолохова. Исследуются важные вопросы и проблематика русской литературы советского периода: язык, массовый читатель, песенные контексты, то есть описываются контексты и идеология явных и скрытых книжно-читательских и песенных аллюзий и реминисценций текстов Платонова и Шолохова.

Известно, что писателей многое связывало при жизни: они часто встречались, причём один на один, в квартире Платонова на Тверском бульваре, только благодаря ходатайству Шолохова был освобождён из лагеря платоновский сын, под редакцией Шолохова вышла составленная Платоновым книга сказок «Волшебное кольцо». И после смерти они «неразлучны»: в школьные программы вместо «Поднятой целины» введена повесть Платонова «Котлован».

Автор приводит ещё ряд вопросов и установок биографического, историко-литературного и текстологического характера при сопоставлении миров двух писателей. Это и отнюдь не высшее образование, вхождение в литературу через пролетарское направление 1920-х годов, отъединённость и чужеродность столичной литературной среде, противостояние и расхождение с Горьким, увлечённость нелитературным бытом и близость к народу, намеренная «провинциальность» тематики.

Последовательно анализируются книжно-читательские коллизии шолоховского текста (романов «Тихий дон» и «Поднятая целина»), песни и «песенное слово» в поэтике Платонова и Шолохова, а также современность и традиция (опыт хроник) на примере читательских и писательских взаимодействий.

В приложении останавливают внимание перепечатка песенника «Красное знамя» 1930 г. и публикация читательских писем о «Поднятой целине» и «Тихом Доне» 1933 – 1938 годов. Актуальность обращения к опытам и заветам наших великих мастеров-духовидцев неоспорима.

Совершенно ясно, что и сегодня «самой важной, ответственной и благодарной задачей художественной литературы нашего времени и является создание положительных идеалов, в которых нуждается страна».

Исследование Н.В. Корниенко, в котором, кстати, многие темы и материалы впервые вводятся в научный оборот, приводит именно к такому выводу. Новая книга являет собой очередной шаг на пути обретения реальной истории русской литературы первых двух десятилетий советской эпохи.

В.Ш. 

СТАРУХИ И ДЕТИ 

Екатерина Симина.
Простые разговоры.
–М.: ПАЛЕЯ-Мишин, 2003. – 326 с. 

Разговоры простые, да не очень. Книга названа по первому циклу рассказов, посвящённому послевоенной русской деревне. Дети слушают и запоминают разговоры неграмотных старух, староверок, и эти безыскусные речи оказываются источником нравственной силы и красоты. Услышанные ребёнком, они не замутнены искушённым восприятием взрослого человека, и это позволяет автору точно, слово в слово, воспроизвести (вспомнить ли, выдумать ли – не важно) эти неспешные беседы на завалинках. Говорят старухи о вещах тяжёлых ли и страшных, смешных ли и весёлых, нет в их речах ни осуждения, ни ропота, только упование, сострадание и добрый юмор.

«…слово перед Богородицей дала: вот вернётся Вася с войны – во всём дам волю, ничего к запрету не представлю, ни в чём попреку не сделаю. И ведь он у меня во всём волен.

– Касательно баб тоже вольную Васе своему выписала? – соседки смеются.

– Не любопытничаю этим. Замечать не замечала никакого лихачества Васиного в этом деле. А и заметила бы – будто не видала».

Так через два фильтра – старости и детства – пропущена страшная взвесь истории русской деревни начала ХХ века, и получена ключевая вода истинной веры в Бога, без примеси крови и слёз, а было их немало. 

«Сентиментальная повесть» – о детстве, тоже от первого лица, как и вся книга. Жизнь, увиденная пристальным взглядом ребёнка: смерть отца и доброта окружающих, сообщающаяся и сиротам, избавляющая от сиротства.

Цикл «Непростые разговоры» – о людях городских, интеллигентных. Тоже обаятельно, тоже с юмором, тоже о доброте человеческой и тоже, как ни странно, о простой крепкой вере, не тронутой городской суетой и соблазнами. 

Вообще книга о том, что люди, несмотря на всю жестокость жизни, прекрасны, потому что Бог – с ними.

Надежда ГОРЛОВА 

НАДЕЖДА НА РЕНЕССАНС 

Александр Кравцов.
Искусство живого слова.
М.:, АО «Московские учебники», 2003. – 192 с. 

Эту книгу нельзя поместить в узкие рамки какого-либо литературного жанра. Она вширь и вглубь охватывает пласты культуры нескольких исторических эпох, привлекая законы русской речи, мысли, поступки, анализ творчества и литературные портреты. Разговора такого уровня об искусстве звучащего слова ещё не было.

А. Кравцов в сознании читателей и коллег по сцене занимает одно из уважаемых мест как писатель и режиссёр, но ставит себя в скромное положение, отмечая творческие вклады персонажей его книги. Нашу непростую стихию – искусство звучащей литературы – с её расплывчатой школой и терминологией наконец-то удалось выстроить в стройную и любому доступную систему. Из книги извлекут практическую пользу актёр – мастер слова, режиссёр, театральный студент и педагог, студент гуманитарного вуза, лектор и парламентарий, а также любой, кто хочет понять, сколь богата, красива и мелодична подлинная русская речь.

Во время моего исполнения сложной, вовсе не «остросюжетной» и не «игровой» программы по философским трудам Мераба Мамардашвили мне казалось, что Александр Михайлович Кравцов, сидя в первом ряду, был отрешён и даже дремал. Читая книгу, я был поражён, как глубоко и тонко он услышал, понял и оценил эту работу в самой сути её и в деталях.

Последняя глава книги называется «Артисту будущего Ренессанса». Её можно читать со сцены как волнующее художественное произведение. Она даёт надежду на то, что русская культура способна выстоять под ударами, которые достаются на её долю в нынешние нелёгкие времена. Выстоять и приумножаться.

Рафаэль КЛЕЙНЕР, народный артист России, профессор 

ВЕЧНЫЙ СОЛДАТ 

Владимир Бушин.
За Родину! За Сталина!
– М.: Издательство Эксмо, 2003.
– 3100 экз. – 512 с. (Серия «История
России. Современный взгляд»). 

«Кто не знает Бушина? Бушина знают все», – утверждал в статье «Несгибаемый» Павел Басинский. «За полвека работы в журналистике этот нынче уже пожилой человек (фронтовик!) успел надавать столько критических тычков, оплеух, затрещин, зуботычин, подзатыльников (русский язык на эти слова богат – продолжите ряд сами), не разбирая ни чинов, ни званий, ни возрастов, ни положений, не удосуживаясь даже пощадить мёртвых, что к нему давно уже все притерпелись, и фамилия Бушин стала почти нарицательной…» Речь тогда шла о книге Бушина «Гении и прохиндеи», вышедшей в прошлом году.

И вот новая и очень объёмная книга. Работоспособность ветерана потрясает. При этом он сохраняет присущие ему иронию, сарказм и въедливость в разборе текстов оппонентов. А оппонентами Владимиру Бушину, кажется, выступает весь свет. И известный принцип «Бей своих, чтобы чужие боялись!» по-прежнему на вооружении известного критика и публициста. Хотя иной раз трудно понять, кто для него свой.

В новой книге на орехи достаётся всем, кто хоть в чём-то пытается умалить нашу победу в Великой Отечественной войне, а также исказить образ Сталина.

С такими врагами Бушин воюет способами, ему давно известными и привычными: со словами «За Родину! За Сталина!». С теми самыми, с которыми шёл в бой, сражаясь на фронтах. Пригодились и в мирной жизни. Хотя, судя по всему, жизни в мирных условиях вечный солдат фронтов военных и литературных Владимир Бушин просто не представляет.

Александр ЯКОВЛЕВ 

ТОЧКА АНГЕЛА 

Поэзия крымских ханов и поэтов их круга.
Грёзы любви.
/ Пер. С. Дружинина. – Симферополь: Доля, 2003. – 71 с. 
Сергей Дружинин.
Вечер: Стихотворения.
– Запорожье: Тафалар Юрт, 2003. – 126 с. 

В минувшем году МИД не рекомендовал одному издаваемому им журналу касаться этого юбилея. Вероятно, и другие аналогичные толерантные рекомендации привели к тому, что ни в одном российском органе СМИ, кроме «Литературной газеты», не было отмечено 220-летие присоединения Крыма к России. Осуществлённого в 1783 году мирным, дипломатическим путём. Тем более важно обратиться к одному свершившемуся очевидному «присоединению» – ещё неведомых шедевров крымского многообразия к русской культуре через русский язык.

«В краю том сорок городов, // одетых в панцирь цитаделей, // и тридцать девять языков, // цветущих, словно асфодели». Так крымский поэт Сергей Дружинин сделал достоянием поэзии сведения, почерпнутые у средневекового путешественника Вильгельма де Рубрука. Но откуда у Дружинина в других его стихотворениях «испанская грусть»? Он отправляется в Гренаду не воевать (как это делал один лирический герой). И в его сознании возникают не «демоны» (как у Максимилиана Волошина), а «Ангелы глухонемые», тоска которых «вела в Гранаду – // туда, где правили Поэты, // как соловьи – тенистым Садом, // рождая звонкие саэты».

Автор этих строк – человек культуры в самом что ни на есть буквальном смысле этого выражения. Он долгое время возглавлял Управление музеев Министерства культуры АРК, «пережив» с десяток начальников-министров. И при этом он создал уникальный мир поэтического благочестия, свободно перекликающийся со стихотворениями-молитвами Николая Гумилёва и историко-мистическими перевоплощениями Х.-Л. Борхеса.

Все прошлые века, во всех земных и небесных стихиях для Дружинина – «тепло отеческих традиций». Созданная Дружининым историко-фантастическая утопия сродни мифологизированной Киммерии Волошина и Гринландии Александра Грина, сквозь которые веет ветром «протяжного голоса волынки» тоска Адама Мицкевича. «Нет, век не мой, и этот мир немой…» – легко отводит он саму возможность вступить в какое-то соприкосновение с текущими реалиями. На мой взгляд, русской поэзии очень не хватает столь незлободневного поэта.

Особого разговора заслуживает переводческая деятельность Сергея Дружинина, результаты которой представлены в антологии «Грёзы любви. Поэзия крымских ханов и поэтов их круга». Эта книга открывает русскоязычному читателю крымско-татарскую поэзию как яркую составляющую всей литературы мусульманского Востока. Гази Герай Хан II Бора (Газайи) сохранил воинственный дух предков. Однако эту его «Газель» можно прочитать и как опыт любовной апофатической лирики, аналогичной апофатическому богословию (в котором Бог определяется системой отрицаний того, чем Он не является): «Мы душу нашу вверили джихаду, войну за веру // предпочли любимой // С обличьем пери и небесным взглядом, которая нам цели // не заменит».

В другой «Газели» хан-поэт уже прямо представляется прежде всего как «властелин страны любви», в которой «Тот, кто шахидом был в любви, избавлен от последних мук». Шахид – мученик за веру, но у поэта он становится святым земной любви. Напомним, что и понятие «джихад», по Корану, означает убить неверного в себе самом. В своеобразных стихотворных стилизациях Дружинин удивительным образом пророчествует и о себе самом: «Кто бурей был, уносит ураган, // И песнь его тогда как ятаган», – задаваясь в конце обращённым к самому себе удваивающим поэтическое пророчество вопросом-ответом: «А ты, Франциск, свеча или буран? // Ты, как Гази, сродни своим стихам» (Франциск Балицкий – псевдоним, которым подписаны его предыдущие сборники). В один по-своему жутко прекрасный момент поэзия и природа, время и пространство, история и современность слились в «точку ангела». Стремительным набегом пронёсся по Украине осенний ураган. Как будто бы для того, чтобы вызвать гибель только одного человека – Сергея Дружинина.

Александр ЛЮСЫЙ