ЮБИЛЕЙ

БУДЕМ ЖИТЬ С ВЕРОЙ 

Олегу Шестинскому – 75 лет 

Шестинский Олег Николаевич, родился 28 января 1929 г. в Баку.
В младенчестве вместе с родителями переехал в Ленинград и считает себя ленинградцем. 900 дней блокады провёл в осаждённом городе. Имеет медаль «Житель блокадного Ленинграда».
Окончил Ленинградский университет по специальности филолог-болгарист, учился в Софийском университете. В течение 15 лет был первым секретарём Ленинградской писательской организации; позже, переехав в Москву, являлся секретарём Союза писателей СССР.
Лауреат Международных премий им. святых равноапостольных Кирилла и Мефодия; им. Николы Вапцарова (Болгария); им. Андрея Платонова.
Лауреат премий им И.И. Дмитриева и им. Ленинского комсомола.
Кавалер ордена Кирилла и Мефодия I степени (Болгария) и ряда высших отечественных орденов за литературно-общественную деятельность.
Начиная с 1955 г. выпустил более 50 книг поэзии, прозы и переводов. Его собственные книги – поэзия и проза – также переведены на многие языки.
Член Совета старейшин СП России. 

– Олег Николаевич, вот один из известных прозаиков в своём эссе «Как я был поэтом» написал: «Пушкин даёт нам, собратьям своим меньшим, наиболее разумный пример перехода к иным жанрам, когда поэтическая энергия истаивает. Проза, критика, драматургия, журналистика, исторические разыскания...» И вот несколько лет назад вы приятно удивили поклонников вашей поэзии, начав писать блестящую прозу и политическую сатиру. Как произошёл в вас переход от поэзии к прозе?

– Ни один писатель не повторяет судьбу другого. Я не думаю, что с годами «поэтическая энергия истаивает». Возраст художника – это не паспортные данные, а его сопричастность окружающей жизни, душевно-физическая напряжённость его бытия. Если эти качества почему-либо снижаются, то и в 25 лет поэт уже старик. Если же эти качества развиваются, нарастают, то и преклонный паспортный возраст не помеха в выплеске творческого потенциала.

Что же касается моей прозы, то я в неё ниоткуда «не переходил». Книги моей прозы о блокаде Ленинграда выходили с начала 60-х годов. Другое дело, что последние годы я жадно, с огромным внутренним переживанием работаю в жанре рассказа. И не побоюсь сказать, что эта работа зачастую дарит мне минуты глубочайшего счастья.

– Вы как-то сказали, что сегодня сняли со своего глагола все ограничители и теперь абсолютно свободны в своём творческом самовыражении. Что мешало сделать это раньше?

– Да, я «абсолютно свободен» в творческом самовыражении. Моя творческая активность во многом объясняется этим. А «что мешало сделать это раньше»? Идеологическая зашоренность иссушала творческий поиск; «внутренний редактор» неукоснительно следил за тем, что я пишу, хватая меня порой за руку. Мои попытки вникнуть в проблемы евразийства, православия, русского национального мира вызывали брюзжание у тех, кто не просто «руководил» литературой, а беспокоился, как бы не потерять своё хлебное место. Разве не за отстаивание христианско-русских постулатов оказались в политической ссылке прозаик Л.И. Бородин, поэт из Ленинграда Н.Н. Браун?..

– Сегодня вы православный верующий человек. Вы такой с детства или пришли к вере в более позднем возрасте? От кого досталась вам фамильная икона Иверской Божией Матери?

– В приобщении к православию на меня основополагающее влияние оказала бабушка Анастасия Никитична. Она была мудрая женщина, прожила более ста лет. Я ещё не умел ни читать, ни писать, но с её слов уже знал молитвы: «Отче наш», «Богородице, Дево, радуйся», «Господи, Иисусе Христе» и другие. Позже бабушка усаживала меня за Библию, Евангелие – я читал ей.

После введения буржуазного строя в России, который я не принял, православие тем сильнее укоренилось во мне, что я ощутил его как средство сбережения самобытности России, понимая, что, лишь оставаясь неколебимо православной страной, Россия сможет одолеть сегодняшние ложь и мерзости, унижения простого человека.

Икона Иверской Божией Матери – наша родовая икона со стороны бабушки. В блокаду Ленинграда, когда нас почти каждый день бомбили и обстреливали, мы, чтобы не пораниться влетавшими в квартиру осколками, спали вповалку в коридоре под защитой стены. Бабушка окрещивала иконой коридор, и мы верили, что проснёмся поутру живыми. Так оно и происходило.

От своего товарища узнал, что в переделкинском храме Преображения Господня хранится чудотворная икона Иверской Божией Матери. Какая радость для души, что я в загородном доме, выйдя на балкон, могу мистически впитывать дыхание Богородицы, чисто возносящееся вблизи меня за полем, за редколесьем!

– Вы жили в социалистическом отечестве и новой демократической России. Как вы относитесь к понятию интернационализма сегодня?

– Все народы, живущие на просторах России, должны обогащать друг друга своей творчески-культурной аурой. Я – русский и ценю в своём народе его православно-мессианскую самобытность, его независимость от Запада при плодотворном усвоении западного гуманистического гения, а не низкопробной, оглушающей «развлекаловки», которую подсовывают нам растлители.

Мы провидением Достоевского ввели в нашу жизнь понятие всеотзывчивости русского народа. Вот и надо на этом стоять и с этих человеколюбивых позиций действовать разумно и не в ущерб своим интересам.

– Вы по образованию филолог-болгарист. Учились славистике в Ленинградском и Софийском университетах. Всю жизнь переводили современную и классическую поэзию Болгарии. Удостоены ряда высших правительственных наград этой страны. Как вы расцениваете наши нынешние отношения с Болгарией, с её культурой и литературой?

– Политические отношения между Болгарией и Россией нынче сложны. Известно, что власть Болгарии, стремясь безудержно в НАТО и ЕЭС, всецело идёт в фарватере американских требований. Долго и не однажды раздумывал я над мыслью русского писателя XIX века графа В.А. Соллогуба: «Народы, как люди, не прощают оказанных им благодеяний, и рано или поздно мы встретим в болгарах, спасённых нами, чёрную неблагодарность». И всё-таки я не согласен с В.А. Соллогубом.

– Всю жизнь вы прожили с одной женой Ниной Николаевной, а ведь поэты так влюбчивы и впечатлительны...

– Мне как-то позвонил Олег Дмитриев, хороший товарищ и поэт (к сожалению, ныне покойный): «Знаешь, – сказал он, – хочу собрать поэтов, которые единожды женились. Войдёшь в наш круг?» – «Конечно!». Вскоре он снова позвонил: «Знаешь, так их мало, что и на круг-то не наберётся...»

Оценить полностью свою жену я смог, только прожив с нею почти сорок пять лет, – её самоотверженность, сильный характер, её помощь в моей жизни...

А в молодости ослепительные любовные страсти вздымали меня, бывало, своим девятым валом. Но потом я всегда находил твёрдую почву берега – ту, где царствовала жена. Она и в молодости слыла умной и рассудительной и потому многое прощала мне, ощущая мою эмоциональную мятежность.

– Сергей Михалков на юбилейном вечере удивился, что дожил до девяноста лет, и продолжает хорошо себя чувствовать, работать, творить. Как вы ощущаете себя в своём возрасте?

– Что такое 75 лет? Как-то я спросил Г.М. Маркова после его юбилея: «Георгий Мокеевич, а что такое 70 лет?» Он ответил: «То же, что и 60, только не знаешь, что будет завтра...» Я же, слава Богу, свой возраст особо не чувствую, хотя и гнездятся во мне разные болезни. А не чувствую я его потому, что как никогда поглощён работой в прозе, поэзии и публицистике. И удачи, когда я сам их чувствую, молодят меня, радуют.

Юбилей С.В. Михалкова тоже о многом поведал внимательному наблюдателю. С.В. Михалков чётко сказал на вечере в Кремлёвском дворце: «Чтобы долго прожить, – надо всё время работать, и тогда никакие дурацкие мысли не коснутся тебя...»

– Что вы пожелаете «Литературной газете» накануне своего 75-летия?

– «Литературная газета» – я это говорю не из вежливости – очень дорога для меня. Почему? Потому что однажды вспыхнула она для меня счастьем, когда в середине 50-х Александр Прокофьев пожелал мне на её страницах доброго пути, отметив стихи, некоторые из которых дороги мне и ныне. Потому что в 1956 году я прочёл в ней статью Константина Ваншенкина «Обнадёживающее начало» о первой книге моих стихов «Друзья навеки».

Я много сотрудничал с «Литературной газетой» как поэт, публицист, прозаик и даже был награждён медалью «За освоение целины», когда с её бригадой, включавшей Г. Радова, Л. Аннинского, Б. Галина, Б. Лихарева и других писателей, работал в выездной редакции на Алтае.

А пожелать я ей хочу одно. Да будет она эстетически взыскательной и сплачивающей писателей. Мы, литераторы, нынче страшно разобщены, не по свойству характеров, а по общественно-политическим взглядам. Порою так разобщены, что и не здороваемся друг с другом. Но «Литературная газета» должна быть над нами и смыкать на своих страницах всех, вплоть до самых непримиримых – печатать по талантам, а не по групповому принципу.

Беседовала Марина ПЕРЕЯСЛОВА 

Олег ШЕСТИНСКИЙ

* * *
...И пошёл я по новому веку,
как по позднеосеннему снегу,
всё гляжу да гляжу...
Нет ни бабочки, ни стрекозки,
до коры обносились берёзки,
в гуще туч не воспенить стрижу.
Не судачит никто у колодца,
потому что застыла вода...
И из этого века – сдаётся –
мне не выбраться уж никогда.
Ну а вдруг, одержимый любовью
к тем заветам, что Бог нам изрек,
возвращусь на родное гнездовье,
в мой проклятый, израненный век?

Матери

По тропке да по мостику,
под молодой дубок,
к тебе я этим летом
никак прийти не мог,

взяв по блокадной скидке
до Питера билет...
Изношенное сердце
почти сошло на нет. 

Но после твоей смерти, мечтая и скорбя,
ведь никогда я не был
так близко от тебя. 

Всего-то, может статься, –
какой-нибудь шажок…
Не поле между нами,
а лишь с ладонь лужок. 

И я размыто вижу уже твои черты
сквозь розовый малинник и палые кусты. 

Я нынче не приеду – не огорчайся, мать:
нам вскоре общей жизнью
с тобою жить опять. 

* * *

Нине

Красный закат. По его полотну
росчерк стремительный
ласточек... Я выделяю одну –
абрис пленительный.

Так и жена на закате моём
ласточкой кружится...
Грустно, что вместе уже не взовьём.
Сердце недужится. 

Но, в первый раз покаянно скорбя
за прегрешения,
ласточкой я окликаю тебя –
птицей спасения. 

* * *

Я прощаю обиды и обидчиков тоже.
Дай им, Боже, здоровья и разума, Боже! 

Ну а тех, что до нынешных дней
опочили,
отсуди, чтоб в их душах
грехи не горчили. 

Я от сладко-улыбчатых козней
томился.
Перебрался в столицу,
на Неву не вестился. 

И обиды на тех – я горяч был и молод –
перенёс я, глупя, на гранитный мой город. 

Я прощаю обиды и обидчиков тоже.
Дай им, Боже, здоровья и разума, Боже! 

И дивлюсь, что вослед
мной прощённым обидам
заискрился мой город
простым и открытым, 

не замызганным ложью,
спасительно-близким...
Ангел дни мне продлил
с выси Александрийской. 

А за что?
А за жизнь мою, ставшей порукой,
что не быть ни холопкой,
ни чернушей-прислугой
Мать-России моей.

Сентябрь 2002 г. 

Раздумья на могиле Михаила Дудина

Ноябрь. Погост. Снега. Затишье.
Но всё-таки есть благодать,
что выпало у церкви Мише
бок о бок с матерью лежать. 

И сквозь крупу зимы метельной
доплещут тихо до него
напевы песни колыбельной
из уст, сомкнувшихся мёртво. 

А из-за снежного покрова
сын молвит матери во тьму
одно пророческое слово,
неведомое никому. 

Не в пантеоне и не в склепе,
а в родовом своём сельце
их домовины в вечном скрепе
и свет нетленный на лице. 

А мне, ограбленному властью,
на бедном кладбище Москвы
грунт эскаватр ухватит пастью,
лягух шугнув из-под листвы. 

Товарняки с углём и лесом
на Питер жмут издалека,
не проникаясь интересом
к подсадке гроба земляка. 

И вздрогнет в горе безотрадном
мой дух, живущий сам собой,
что мать – на кладбище блокадном,
а я, изгой, в земле сырой. 

Но за мытарства и страданья,
отыскивая сироту,
вдруг мать моя из Мирозданья
прильнёт к сыновьему кресту.

27 ноября 2001 г.