ЧТО ПОЧИТАТЬ?

ЗЁРНЫШКО И ЖЕРНОВА

Сколько раз мне приходилось выступать для живых читательских аудиторий, и всякий раз я слышал один и тот же вопрос: что почитать? Простых читателей не интересуют ни тенденции так называемого литературного процесса, ни всевозможные премиальные интриги (кто, сколько и от кого получил денег?), ни длинные реестры “звездных” литературных имен. Они спрашивают только одно: что нам почитать? Вот вы, критик, профессионал, посоветуйте! И всякий раз я отвечал на этот вопрос с некоторым смущением... Мне-то приходится читать по обязанности, это моя работа, мне за это деньги платят. И с какого-то момента бывает ужасно трудно различить то, что действительно хотелось бы прочитать, от того, что читалось вынужденно, с прицелом на статью или рецензию. Так исчезает острота читательского зрения. Попробую ее восстановить.

Павел БАСИНСКИЙ

Передо мной два номера “Нового мира” – последний за прошлый год (и век) и первый за нынешний. Что почитать? Сразу же отметаю критику – увы, увы! Я-то лично всегда начинаю читать журнал с “Периодики” Андрея Василевского. Короткие заметки на полях газет и журналов, часто весьма остроумные, порой блистательно сокрушительные, но чтобы понять весь этот блеск и остроту, надо быть человеком, глубоко погруженным в газетно-журнальный омут. Надо быть “читателем газет” – типом, над которым сам же Василевский, тогда еще не бывший главредом “Нового мира”, однажды зло посмеялся в “Литературной газете”. “Периодика” Василевского несомненно подсыпает перцу в малосъедобное блюдо под названием современный газетно-журнальный процесс и является одной из форм бытования сугубо индивидуальной критики, а вовсе не объективного обзора. Профессионалам это интересно. Желающий узнать из этой “Периодики” “что почитать?”, боюсь, останется ни с чем. “Периодика” Василевского – это “сам себе жанр”, искусство ради искусства.

Статьи Марии Ремизовой и Ольги Славниковой в соответственно № 12 (2000) и № 1 (2001). На мой взгляд, М. Ремизова – интересный и самый честный на сегодняшний день литературный критик. Но как она начинает свою статью? “Еще когда в букеровскую шестерку 1998 года попал принципиально-нехудожественный текст, принадлежащий Александре Чистяковой <...>, уже было понятно, что разворачивается дискуссия, в которой предстоит выяснять границы высказывания, подлежащего ведению литературоведов”. Уф-ф! Помещаю себя в читательскую шкуру и понимаю, что из 25 примерно слов этой фразы я не понимаю ни одной. Зато я понимаю, что статья эта не меня касается, а только тех, кто помнит, что такое произошло с товарищем Букером в 1998 году и как он из этой неприятной ситуации выпутывался.

Процитирую и Ольгу Славникову, открывающую своей статьей “Спецэффекты в жизни и литературе” новомировскую критику нового века. “Трансформация реальности стала разновидностью массовой культуры”; “чувство вторичности, переходящее у многих в комплекс второсортности, заставляет литературу искать адекватные подходы к созданию текстов”. Может, все это очень умно и глубоко, а главное, “адекватно” тем просветительским задачам, которые ставит перед собой “Новый мир”, но советовать почитать это кому-либо, кроме самой Славниковой, я не могу! Тем более что она сама однажды высказалась в том духе, что если читатель ее не читает, то это и хорошо!

От критики переходим к прозе. “Житейские истории” Бориса Екимова (№ 12, 2000) советую читать и читать. Вместо утренней пробежки на свежем воздухе, которого в больших городах почти не осталось. Для настройки нравственного зрения, изрядно расфокусированного более чем десятилетним шабашем всевозможных иронистов, пародистов и прочих дуремаров от культуры и политики.

Роман Галины Щербаковой “Уткоместь, или Моление о Еве” (№ 12, 2000), наверное, интересен для читателей – и особенно читательниц – определенного поколения, для кого еще живы воспоминания 60–70-х годов, пришедшихся на самую интересную пору их жизни. Роман написан динамично, многоголосо, но, как мне показалось, нового шага в сравнении с прежними известными вещами Щербаковой он не представляет.

Александр Солженицын. “Угодило зёрнышко промеж двух жерновов. Очерки изгнания. Часть третья (1982–1987)”. Здесь разговор особый. Вторая книга воспоминаний Солженицына (первая – “Бодался телёнок с дубом” была впервые опубликована в 1975 году в парижском издательстве ИМКА-пресс, впервые на родине появилась в переработанном виде в “Новом мире” в 1991 году и затем с новой авторской правкой в 1996-м в издательстве “Согласие”) посвящена его жизни за границей (главным образом в Америке) с 1974 по 1994 год. Мне приходилось слышать мнения, что вторая книга менее интересна, чем первая. Это говорят люди, для которых их априорное представление о Солженицыне важнее самого Солженицына и той жизненной задачи, которую он перед собой поставил. Трудно объяснить, почему двадцатилетний отрезок жизни русского человека № 1 за границей (не самая удачная формулировка, но понятно, о чем речь) вдруг стал менее интересен, чем его жизнь на родине? Мы ленивы и нелюбопытны, но и это еще не все. Мы нечутки к художественным оттенкам творчества более чем сложного писателя, каждую свою новую книгу пишущего совсем иначе, чем предыдущую. “Зёрнышко” только хронологически продолжает “Телёнка”, но, по сути, это принципиально иной роман, с другой интригой, другими героями (даже если с прежними, как, например. В. Лакшин, то другими), а самое главное – другой темой, заявленной главным персонажем.

Это понятно уже из названий, которые у Солженицына очень значимы. “Бодался телёнок с дубом” – история борьбы обреченного на поражение человека с Системой. В конце “Телёнка” и начале “Зёрнышка” Система еще не рухнула, она лишь не могла физически уничтожить своего противника. Сцены отъезда из СССР и прибытия в западный мир написаны в мрачных тонах. Это еще не победа. Да и не будет окончательной победы. Вот главная особенность мировидения Солженицына, с которой не желают считаться не только его противники, но и его почитатели, с удивлением обнаруживающие, что он поступает как-то не так, не в том направлении, что ожидалось.

Для Солженицына Зло не является чем-то материально определенным. Он переживает его мистически, но не отвлеченно, как философ, а сердечно, как русский художник. И потому его жизнь не только штурм и натиск (Ура! мы ломим, гнутся шведы!), но еще и непрерывный процесс борения, в том числе и частного человека, с непрерывно воинствующим и искусительным Злом.

Поразительно начало “Зёрнышка”, где он, путешествуя по Европе, Канаде и Америке, ищет места для своей и семьи временной (на 20 лет!) стоянки вне России. Все цивилизованные страны счастливы предоставить ему гражданство. В его возможности стать первым в истории гражданином мира, не знающим никаких границ. Кроме, увы, одной – границы родины. В конце концов он находит пристанище в тихом, провинциальном Кавендише, штат Вермонт. Почему? С одной стороны – желание спокойно работать над “Красным колесом”, стремление, почему-то вызывающее неодобрение даже у поклонников: нет, должен выступать, сокрушать, ораторствовать – а почему, собственно? Но за всем этим просматривается еще и символический план – евангельская притча об искушении в пустыне, о “царствах мира”, от которых отказался Христос.

Так и все в “Зёрнышке” (в большей степени, чем в “Телёнке”) постоянно перетекает из бытового, частного плана в мистический и символический. Какие жернова? Уж, конечно, не только Восток и Запад, не только эмигрантские лагеря и не только вполне партийная западная пресса. Это на поверхности. Главные жернова – это бесконечно расколотый, обезбоженный мир, в котором работают шестерни и молоточки, как в ужасно-прекрасной детской сказке о механической табакерке. Что такое зёрнышко? Уж, конечно, не слава и репутация, которыми Солженицын постоянно рискует, выступая с неудобными речами, как в Гарварде. Зёрнышко – это душа. Это то, что досталось от родины, от родителей, от Бога, наконец. Это то, что непрерывно, до самой смерти, прорастает и умирает, дает всходы и падает в землю. Путь зерна. Промеж жерновов.

Только так и стоит читать книгу Солженицына. Это очень грустная, лирико-исповедальная проза, и этим она отличается от “Телёнка” (хотя и там есть те же мотивы). Вот путешествие по Японии в последнем куске, напечатанном в “Новом мире”. Как будто бы просто, наивно и местами очень смешно. Солженицын голодает, потому что не может есть японскую пищу. Солженицын побывал в гостях у гейш и остался недоволен. Солженицын с любопытством, но все-таки отчужденно изучает японские храмы – как молятся, что просят у Бога? Читается на одном дыхании и – легко пропустить незамеченным. Но вторым, неявным планом – грустно-лирическое переживание надолго утраченной родной почвы, реальной почвы – да просто сказать: русской земли. В горах попадает в водяную метель. Метель – как в России, но только из соленой воды.

Если очень кратко обозначить отличие “Зёрнышка” от “Телёнка”, то оно состоит в том, что в “Телёнке” главный герой переживает себя прежде всего как антикоммуниста. Русская тема остается в стороне, хотя и вспыхивает иногда, подчас неожиданно, как в центральном сюжете о Твардовском. В “Зёрнышке” все наоборот. Русская тема на первом плане, везде, постоянно, даже в описаниях юридической войны, затеянной матерой западной юриспруденцией с хотя и всемирно знаменитым, но на первых порах юридически бестолковым русским писателем.

В № 1 за этот год главная прозаическая публикация – большой рассказ Виктора Астафьева “Пролетный гусь”. Трудно о нем говорить, хотя прочитать его настоятельно советую. Рассказ страшный, с каким-то жестоко-безнадежным концом. Тема та же, что и в повести “Веселый солдат”, лучшем, что написал Астафьев за последние годы. Возвращение солдата с фронта, провинциальный уральский быт. Но если в “Веселом солдате” сквозь всю муку и отчаяние звучала победоносная интонация, то в новом рассказе ее нет. Сопоставляя эти две вещи, начинаешь понимать, что дело тут не в самой послевоенной реальности, а в непрерывно меняющемся самоощущении автора. Едва ли это хорошо с точки зрения художественной целостности творчества. Но Астафьев в любом случае заслуживает того, чтобы быть прочитанным и сердечно понятым.

Стихотворная подборка первого номера, как обычно в “Новом мире”, довольно сильная. Ирина Ратушинская, Александр Кушнер, Инна Лиснянская, Борис Викторов. Четыре очень разных и самостоятельных поэта.

Вот что можно почитать. Добавлю еще продолжение дневников Игоря Дедкова (№ 12) и ватиканскую речь Сергея Аверинцива (№ 1). Это – для знатоков.

В №1 “Нового мира” начинает печататься роман Андрея Волоса “Недвижимость”. О романе поговорим тогда, когда публикация будет закончена.

© "Литературная газета", 2001