ОЖОГ

КУДА НИ ГЛЯНЬ, ВЕЗДЕ ДЕМОКРАТИЯ

Мне не нужна гласность

Андрей НОВИКОВ

“Гласность – единственное завоевание российской демократии!”, “Свобода слова – единственное, что не удалось повернуть вспять!”.

Сколько можно, господа? Меня несколько месяцев назад била милиция. Зная, что я журналист. Насмехаясь в лицо. Знаете, что они мне при этом говорили? “Ну и что, что мы вас бьем. ЗАТО ВЫ ТЕПЕРЬ ОБ ЭТОМ МОЖЕТЕ НАПИСАТЬ!”

После случившегося прихожу к одному чиновнику. И слышу от него то же самое!!! “Вы можете об этом писать, – сказал он, – значит, никакого возвращения к тоталитаризму, о котором вы говорите (я объяснял ему, что в России, по сути, реставрируется советская власть), нет”. “Простите, – сказал я ему, – но ПИСАТЬ можно и в камере смертника. Писали и в сталинских лагерях, и в Бухенвальде. Значит ли это, что в Бухенвальде и в сталинских лагерях не было тоталитаризма?”

Будь я карикатуристом, нарисовал бы такую картинку: в тюремной зарешеченной камере сидит заключенный сроком этак лет на пятнадцать. Перед ним чернила, бумага и надпись: “Вы живете при демократии, потому что вы теперь обо всем можете писать”.

А можно и так: свежая могила. Памятник. Родственникам: “Теперь вы писать можете”. Куда ни глянешь, везде писать можно! Везде демократия.

Я на днях перечитывал Буковского “И возвращается ветер...”. Очень интересная деталь, между прочим: ТАМ (в лагере, в шизо) писать можно было. Буковский эту возможность писать жалобы эксплуатировал на все сто. И ему даже отвечали! Писучая власть была, правда? А теперь давайте применим к ней (советской власти) вышеуказанный силлогизм: Буковский, находясь в шизо, мог писать; следовательно, строй, при котором он жил, был демократическим.

А в Древнем Египте, думаете, не писали? Еще как писали. Только на глиняных дощечках...

Я спрашиваю: сколько можно издеваться над здравым смыслом? Милицейская дубинка, которая гуляла по моему телу, тоже “пишет”. Пишет снайпер, наводя лазерный курсор на жертву. Но это иной язык. Иные иероглифы. Иная свобода слова.

Много лет назад, когда хоронили Влада Листьева, я написал: “Свобода говорить подразумевает свободу стрелять”. Это правда: не бывает отдельно взятой свободы и “отдельно взятого завоевания демократии”. Когда есть свобода, она во всем: писать, лгать, стрелять, ссать и бить. Вот у мента – разве у него нет свободы слова? Послушали бы вы его в его фанерной будочке. Он сам себе и комментатор, и обозреватель, и редактор, и председатель Европарламента. Любо-дорого послушать. Тоже писатель!

Сколько можно издеваться, повторяю я. Как можно рассуждать о “главном завоевании демократии”, в то время как журналистов крадут, избивают резиновыми дубинками, убивают?

На х...я мне эта писанина? А вам? А всему нашему обществу?

Свобода слова – она что, только в “писанине”? Представьте себе западное общество с полной свободой слова, но с отсутствием институтов, способных воспринимать эту свободу, и вы увидите, какой пустой становится она. Даже в психологии известно: гласность, обнаженность явлений без способности сопереживать им ведут к цинизму. Вам показывают труп предпринимателя, как бы говоря: нехорошо убивать людей. А читается это так: ого, вот такого-то убили, почему нам не “замочить” еще и вот этого?.. Или вам показывают изможденных беженцев. Опять-таки якобы для того, чтобы им посочувствовали. А вы им не сочувствуете. Вам на них наплевать. И так во всем.

Получается, гласность – цинизм. А цинизм еще большая гласность (ибо ему, цинизму, я полагаю, описание подробностей как раз и нужно. Помните эту кем-то увиденную сцену в “Комсомольской правде”: молодая девушка из отдела новостей кричит по телефону: “Сколько трупов? Пятнадцать? М-а-л-о!!!”).

Гласность возможна в морге: там с мертвецов снимают одежду. Или в психиатрической больнице: там важно открыть душу пациенту. Или в кабинете следователя: там нужно содрать во что бы то ни стало личину с подозреваемого. Какой тип гласности возник сегодня в России (то есть является ли наше общество следственным изолятором, моргом или сумасшедшим домом), решайте сами.

Мне не нужно, чтобы мною кто-то УПРАВЛЯЛ при помощи гласности, демонстрируя груды взорванных домов и искореженных поездов, а потом показывая министра по чрезвычайным ситуациям.

Наше общество нуждается не в гласности. Оно нуждается в сострадании.

© "Литературная газета", 2001