Апология русской няни

Михаил ФИЛИН

Незадолго до революции, на исходе января 1917 года, в петроградской газете «Новое время» был напечатан очерк авторитетного духовного писателя Е. Поселянина (Е.Н. Погожева), озаглавленный неожиданно – «Пушкин и его няня». В этом очерке повествовалось о «мамушке» поэта, знаменитой Арине Родионовне, которую, как известно, знали и уважали такие видные персоны, как князь П.А. Вяземский, А.А. Дельвиг, И.И. Пущин, Н.М. Языков. «Я думаю, он никого истинно не любил, кроме няни своей и потом сестры», – сообщала о Пушкине Анна Керн. Тому свидетельствуют пушкинские стихи – и какие стихи:

Подруга дней моих суровых,
Голубка дряхлая моя!
Одна в глуши лесов сосновых
Давно, давно ты ждёшь меня.
Ты под окном своей светлицы
Горюешь, будто на часах,
И медлят поминутно спицы
В твоих наморщенных руках.
Глядишь в забытые вороты
На чёрный отдалённый путь;
Тоска, предчувствия, заботы
Теснят твою всечасно грудь…

Обращаясь к жизни Пушкина после кончины Арины Родионовны (в 1828 году),
Е. Поселянин писал: «Он стал без неё сиротой, потому что никто так его не любил, как она, этою – самою нужною и самою редкою в жизни – любовью, всё дающею и ничего не требующею, любовью, к которой можно прильнуть и отдохнуть…» Относительно же преддуэльных месяцев поэта мы читаем в «Новом времени», в частности, следующее: «И если б в те ужасные дни, когда назревала трагедия, была ещё жива Арина Родионовна и находилась при Пушкине, его судьба, быть может, сложилась бы иначе. Ему не перед кем было тогда открыться, некому было прикоснуться к его ранам опытною успокаивающею рукою».
В памятные январские дни в России обычно печатались высокопарные, с обилием стихотворных цитат и восклицательных знаков поминальные статьи, где авторы вещали, к примеру, о стойкости Александра Сергеевича в драматических обстоятельствах, где рассуждали о его жене и друзьях, привычно разоблачали «адские козни» недругов поэта и т.п. Однако о старушке, умершей задолго до рокового 1837 года, первым заговорил в январе, кажется, именно Е. Поселянин. Лишь спустя годы в литературе, приуроченной ко дню памяти Пушкина, появились и иные – впрочем, немногочисленные – работы о «голубке дряхлой».
Вспомнив о давней публикации, решили и мы среди зимы завести речь об Арине Родионовне Яковлевой (или, если угодно, Матвеевой). Да и откладывать такой разговор до лучших времён негоже, он крайне актуален: ведь в пушкинистике набирает силу очередная кампания по дискредитации няни поэта.
Крепко же насолила кому-то Арина Родионовна, если недруги у неё имеются во всяком послепушкинском поколении…
Да, подобная тенденция стара, как сама пушкинистика. Она есть не что иное, как громкая, но всё же попутная реплика в рамках много более масштабной, мировоззренческой полемики – полемики о месте и роли Пушкина в отечественной истории. Дабы не уклоняться далеко в сторону, мы сформулируем суть этой ожесточённой идейной схватки вокруг поэта и его миссии по возможности лапидарно, посредством классических цитат.
Скажем, так: что есть Пушкин для нашего ушедшего и длящегося бытия – «русский национальный поэт», «явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа» (Н.В. Гоголь) или же только «наш первый поэт-художник» (И.С. Тургенев)?
Сторонники «гоголевской» версии, преимущественно принадлежавшие к «национальному» направлению мысли, всегда и всячески поднимали на щит Арину Родионовну. Так, Аполлон Григорьев писал в 1859 году о «святой связи пушкинской натуры с Ириной Родионовной, святой любви к почве, к преданиям, к родному быту», которые стали «нашей эгидой против сухой практичности и сурового методизма». Проникновенные строки о няне есть и у издателя «Русского архива» П.И. Бартенева, и у Ф.М. Достоевского, в его «Зимних заметках о летних впечатлениях» (1863). А Иван Аксаков, выступая на московских пушкинских торжествах 1880 года, воздал хвалу Арине Родионовне в таких одических словах: «Так вот кто первая вдохновительница, первая муза этого великого художника и первого истинно русского поэта, это – няня, это простая русская деревенская б а б а!.. (Выделено И.С. Аксаковым. – М.Ф.).Точно припав к груди матери-земли, жадно в её рассказах пил он чистую струю народной речи и духа! Да будет же ей, этой няне, и от лица русского общества вечная благодарная память!»
В число верных защитников и почитателей Арины Родионовны попало и множество других известных людей императорской России. Для них «Арина Родионовна <…> стала одним из самых знаменитых образов пушкинского окружения, если не вообще знаком русского начала при Пушкине, да и во всей нашей жизни сделалась как бы символом всех русских нянь» (Н.Н. Скатов).

Наша ветхая лачужка
И печальна, и темна.
Что же ты, моя старушка,
Приумолкла у окна?
Или бури завываньем
Ты, мой друг, утомлена,
Или дремлешь под жужжаньем
Своего веретена?

Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.
Спой мне песню, как синица
Тихо за морем жила;
Спой мне песню, как девица
За водой поутру шла…

Задушевной и «доброй подружкой», выразительницей «духовной мудрости русского народа» она оставалась и для видных писателей и исследователей Пушкина в послереволюционную эпоху – назовём хотя бы Марину Цветаеву, В.Ф. Ходасевича, С.Л. Франка…
А вот при «тургеневском», с подчёркнутой эстетической доминантой, подходе к краеугольной проблеме Пушкина Арину Родионовну надлежало (причём по определению) максимально удалить от поэта, разжаловать из знаковых и символичных фигур, входящих в ближайшее пушкинское окружение, – в очеловеченный задник сценического пространства, в онемелый и окаменелый объект. И за время существования пушкинистики означенную операцию, в той или иной форме, с разными степенями мастерства, откровенности и приязни к старушке, провела целая клака противников «русского начала».
Уже вскоре после выхода в свет книги П.В. Анненкова «Материалы для биографии А.С. Пушкина» (1855) нашлись лица, довольно известные, которые громко выразили недовольство автору за его симпатии к Арине Родионовне. (Кстати, и сам Павел Васильевич, человек вполне либеральной складки, приверженец «европейских начал», увидев имя пушкинской няни на развевающихся славянофильских хоругвях, вероятно, понял, что погорячился и ненароком угодил в недружественный стан. К началу 70-х годов XIX века взгляд «первого пушкиниста» на старушку был публично и довольно существенно скорректирован.) Позднее к хулителям няни примкнул и племянник поэта, Л.Н. Павлищев, который заявил в воспоминаниях, что Арина (Ирина) Родионовна – «личность полуграмотная и ровно ничем не замечательная», а влияние её «россказней» на Пушкина оказалось ничтожным. Схожими высказываниями тогда отметились и некоторые другие литераторы.
Потом наступил совсем не поэтический октябрь, после которого пушкинистика была взята под жёсткую классовую опеку.

Как опекали Пушкина – мы знаем не понаслышке. Определённые идеологические дивиденды сулила победителям также всемерная эксплуатация имени и образа Арины Родионовны – как-никак простой крепостной женщины, убеждённой соратницы поэта-декабриста. Посему няню без промедления внесли в «номенклатурные» списки угодных революционным прагматикам покойников («жертв царизма»). Понятно, что стимулированные режимом сочинения на адаптированную тему вскоре стали множиться как грибы после дождя.
Листать и читать эти публицистические заметки, очерки и статьи ныне можно, пожалуй, разве что по историографической нужде. Большинство работ об Арине Родионовне, созданных при советской власти и по советским прописям, отмечены неизгладимой печатью «социального заказа» и имеют все характерные признаки скудоумного конъюнктурного ремесленничества.
Только считаные исследования и заметки о няне поэта, напечатанные в советские десятилетия, пережили долгую и трудную агитпроповскую эпоху, сохранив ту или иную степень ценности, и закрепились в анналах пушкинистики.
Установка на механическое прославление Арины Родионовны, навязанная пишущему люду «пушкиноведами в шинелях с наганами» (О.Э. Мандельштам), в какой-то мере сковала руки противникам «русского начала». Они как бы удалились в подполье, однако возможности для завуалированных возражений всё же сберегли – и их полемика с живучими (но, кстати, тоже не жирующими) «славянофилами» продолжилась.
Иногда она принимала обличье праведной борьбы с крайностями коммунистического толка. Но порою катакомбные полемисты одной-двумя фразами метили и в тех, кто некогда стоял у истоков няниного «мифа» («Некоторые критики, как, например, Аполлон Григорьев, преувеличили её роль…» и т.д.). Ещё чаще они действовали незамысловато: сочувственно и в удобном контексте цитировали своих дореволюционных единомышленников.
Использовались ими, впрочем, и более затейливые методы. Так, лирико-философское эссе В.С. Непомнящего «Мама» (1983; краеугольная работа в данной области) вызвало не только озабоченность в кругах предрасположенной ко всяческим фобиям интеллигенции, но и самиздатовский пасквиль на пушкиниста.
Весьма эффективной формой умаления заслуг Арины Родионовны, отнюдь не всегда и далеко не всеми распознаваемой, была и стимуляция обывательского спроса на Наталью Николаевну – как на главную (или, что ещё заманчивее, роковую) женщину в жизни поэта. Порождённые ажиотажем сочинения о жене Пушкина – часом искренние, порой лукавые, почти всегда пошлые – и приходились по вкусу невзыскательной публике, и теснили «пресные» сюжеты о тщедушной старушке на историографические задворки.

Подошло время – и рухнули в стране «умственные плотины». А в пушкинистике – да и только ли в ней? – начал утверждаться (по слову поэта) «либеральный бред»…
Тогда-то воспрянувшие оппоненты Арины Родионовны и прознали, что в зарубежье у них есть давний и влиятельный союзник.
Выяснилось: ещё в 1964 году молвил своё веское слово Владимир Набоков, для которого в послевоенные («лолитные») годы сами понятия «национальный поэт» или «поэт народный» звучали как нонсенс. В далёкой юности Владимир Владимирович (тогда ещё тосковавший по России В. Сирин) писал и печатал сентиментальные стихи о ждущей Пушкина няне и её «верной душе». Став же олимпийцем и транснациональным мэтром, Набоков (вернее, Nabokow или – в иной транскрипции – Nabokov) и трактовал «мамушку» (равно как и полемику вокруг Арины Родионовны) уже по-олимпийски: космополитично и свысока.
В англоязычном «Комментарии к «Евгению Онегину», опубликованном в Нью-Йорке, Набоков признал, что Пушкин «и в самом деле душевно любил Арину и её сказки». Но тут же добавил: «Русских комментаторов слишком опьяняет идея «простой русской женщины из народа», которая рассказывает старые сказки (увы, почерпнутые из дешёвых итальянских брошюр) «нашему народному поэту» (как будто истинный поэт может быть «народным»!)…» Так и не пояснив читателям, какими путями старушка ознакомилась с «итальянскими брошюрами», Набоков снял изрядно ему опостылевшую проблему Арины Родионовны следующим образом: «Народолюбцы-пушкинисты обожают её до слёз. Влияние её сказок на Пушкина усердно и нелепо раздувается. Вряд ли Пушкин когда-нибудь читал ей вслух ЕО («Евгения Онегина». – М.Ф.), в чём уверены некоторые комментаторы и иллюстраторы. В 1820-е гг. она твёрдою рукою вела хозяйство, держала в страхе служанок и была очень не прочь приложиться к бутылочке. Пушкин, отзывавшийся на всякое модное литературное веяние своего времени, романтизировал её в стихах…»
Вердикт самого Набокова был прилежно повторён и заучен западными славистами. Взяли его на вооружение и кое-какие российские авторы, создавшие вариации на нашумевшую некогда тему: «Старушонка вздор!.. Не в ней и дело!» Главным же супостатом Арины Родионовны в «постнабоковской» пушкинистике надлежит признать эмигранта «третьей волны» – профессора Калифорнийского университета, прозаика и специалиста по «литературным расследованиям» Ю.И. Дружникова.
В его послужном списке значится несколько работ о поэте; среди них есть книга о «великом отказнике» – «Узник России. По следам неизвестного Пушкина», где исследуется пушкинское «настойчивое желание выбраться» из ненавистной империи. Логичным развитием такого «свежего, даже субъективного взгляда на биографию узаконенного символа национальной гордости» (В.Д. Свирский) была «демистификация» Арины Родионовны, осуществлённая Ю.И. Дружниковым в пространной статье под названием «Няня Пушкина в венчике из роз» (она была напечатана в нью-йоркском «Новом журнале» в 1996 году).
Кто-нибудь из учёных знатоков, открыв журнал, с первых же абзацев уличит американского профессора в дилетантизме; ещё кого-то могут покоробить блоковские реминисценции или фрейдистские экзерсисы; третьему, законченному буквоеду, вздумается указать на библиографическую неопрятность работы и т.п. Тем не менее мы полагаем, что придирчивые знатоки должны поблагодарить автора за подкупающую откровенность его очередного «расследования».
Профессор бичевал, как может показаться, перехлёсты русских и советских пушкинистов, их нелепые и невежественные подставки – однако за близкими (и порою верно избранными) мишенями явственно просматриваются его главные, стратегические цели: их Ю.И. Дружников не терял из виду.
Изучив «толстую папку накопленных материалов» и установив, что Пушкин «любил няню» (но недолго, только в годы михайловской ссылки: «в Петербурге она была ему не нужна»), Ю.И. Дружников затем пришёл к выводу, что Арина Родионовна «обрела вторую жизнь в воображении и текстах» поэта, то есть была им идеализирована: «Она осталась в его произведениях романтизированным счастливым персонажем без личной жизни и вне социального контекста, столь важного для русской литературы». Такая ирреальная «литературная модель», с одной стороны, была любезна Пушкину и вдохновляла его на новые творческие свершения, с другой же – приносила сугубую пользу, укрепляла репутацию поэта в светском обществе: ведь «человеческое отношение к простому люду» считалось «хорошим стилем того времени и пушкинского круга».

Но пушкинистика, как сообщено далее, «полюбила няню ещё больше Пушкина». Волю эмоциям давали и дореволюционные жрецы науки, и, естественно, славянофилы (которым Арина Родионовна «помогала <…> приближать поэта к своему лагерю»), и представители «советской пушкинской школы». Все они, обращаясь к «литературному мифу об идеальной няне», словно сговорившись, «высказывали мысли, созвучные официальной национальной идеологии».
Через пару страниц профессор вновь взял на мушку раздражающую его цель и заострил мысль: «После октябрьского переворота миф о няне был использован для политической коррекции образа Пушкина как народного поэта. <…> Рассуждения о народности творчества стали неотъемлемой частью науки о Пушкине. Пригодились и некоторые соображения славянофилов». Пришлись же они ко двору потому, что «пушкинистика становится родом агиографии, каковой она пребывает и сегодня. Темы «Пушкин и народ», «Пушкин и Родина», его патриотизм объявляются фундаментальными в литературоведении, а няня – основополагающим элементом построения таких моделей».
Поэзии и письмам Пушкина, свидетельствам современников няни и славянофильской выдумке Ю.И. Дружников противопоставил свою – сорную, не ведающую стыда «правду». Оказывается, «нежитийная» Арина Родионовна была совершенно другой. Она «не могла запомнить двух букв, чтобы написать слово «няня», – хотя умела слушать своего воспитанника («талант, свойственный, правда, в ещё большей степени, чем людям, собакам и кошкам»); она «вряд ли понимала, что именно пишет барин», – но зато «была склонна к алкоголизму». «Невозможно выяснить, – заключил профессор, – каков реальный вклад няни в воспитание поэта».
В слегка отредактированном виде статья Ю.И. Дружникова была быстро и не единожды переиздана в нашей стране. Тут её разрекламировали как «остроумный вызов, брошенный писателем официозной пушкинистике, десятилетиями эксплуатирующей одни и те же штампы». Приходится сожалеть, что никому из лоббистов американского профессора, похоже, так и не вспомнились слова Пушкина, сказанные по поводу подобных сочинений: «…Нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви».
Им не до любви.
«Жужжанье клеветы» вокруг Арины Родионовны не утихает. Но тем самым творится и сомнительное параллельное действо: злопыхатели набрасывают тень на удивительное явление крепостнической эпохи – на сообщество «столбовых крепостных»1.
Существование такой категории лиц есть наглядное подтверждение нашей исконной тяги к бытовым, и зачастую радикальным, редакциям жёстко регламентированного бытия.
«В старых домах наших многочисленность прислуги и дворовых людей, – утверждал князь П.А. Вяземский, – была не одним последствием тщеславного барства: тут было также и семейное начало. Наши отцы держали в доме своём, кормили и одевали старых слуг, которые служили отцам их, и вместе с тем пригревали и воспитывали детей этой прислуги. Вот корень и начало этой толпы более домочадцев, чем челядинцев».
Другой мемуарист позапрошлого столетия величал указанных слуг «рыцарями без страха и упрёка, исполненными преданности к господам до самозабвения».
Няни и кормилицы-мамушки, носительницы «здорового русского бесшумного и безфразного идеализма», были, видимо, самыми главными из них. Даром что в ревизских сказках значились эти бабы дворовыми людьми – в обиходе они имели совершенно иной статус и обретались в ином, вне- и надсословном, пространстве – в пространстве дворянского дома, христианской семьи. И в пределах данной заповедной иерархии они сплошь и рядом трактовались владельцами не как банальные крепостные души, но как домашние, от века близкие люди – словом, как натуральная, почти кровная родня. Да и мамушки-нянюшки считали барский дом своим родным домом, а радости и неурядицы господ и господских отпрысков переживались ими как собственные душевные волнения.

Ах! умолчу ль о мамушке моей,
О прелести таинственных ночей,
Когда в чепце, в старинном одеянье,
Она, духов молитвой уклоня,
С усердием перекрестит меня
И шёпотом рассказывать мне станет
О мертвецах, о подвигах Бовы…
От ужаса не шелохнусь, бывало,
Едва дыша, прижмусь под одеяло,
Не чувствуя ни ног, ни головы…

Именно таким няням и мамушкам, по словам давно ушедшего публициста, «обязаны все те, кто в жизни не сбился душою с панталыку, не прожил врозь со своим народом, но дышал его верованиями и чаяниями». Знаменательны и другие строки этого публициста, благодарственные: «Вечная вам память, земной вам поклон, тихо трудившиеся и тихо любившие люди, в рабстве явившие чудное зрелище свободной и благородной привязанности!»
Отмена крепостного права в 1861 году ликвидировала и старый, в определённом смысле добрый патриархальный быт. «Столбовые крепостные» довольно быстро сошли со сцены, тихо разбрелись по «смиренным кладбищам». Но единичные «милейшие существа, которых нельзя не любить», обретя соблазнительный статус юридически свободных наёмных работников, хранили и сохранили-таки верность этическим преданьям дворянской старины. Трогательные, в прабабушкиных чепцах, тени минувшего изредка появлялись и приживались в российских семьях (а в итоге роднились с ними) даже после всесокрушающей революции. «Эти няни в отношении текущей жизни всегда выглядели как люди, заблудившиеся во времени», – отметил, к примеру, в 1953 году один из эмигрантов. И следом он, давнишний обитатель Буэнос-Айреса, добавил очень существенное: «Я, лично, видел одну такую няню».
Встречались подобные нянюшки и в произведениях нашей изящной словесности. С ходу припоминаются, допустим, героини Н.М. Карамзина и А.А. Бестужева-Марлинского; или Наталья Савишна, «редкое, чудесное создание» из повести Л.Н. Толстого «Детство», или та же Агафья Власьевна, няня Лизы Калитиной, из «Дворянского гнезда».
Надо ли разъяснять дальше, почему осуществляемое «развенчание» Арины Родионовны, фигуры символической, является и опосредованным унижением всех русских нянь, реальных и литературных?
Вот какие тенденции прослеживаются в современной пушкинистике – разумеем пушкинистику, если можно так выразиться, традиционную. Ну а адепты модных теорий, похоже, игнорируют Арину Родионовну вовсе: для них нянька и детерминированные ею «тексты» скучны, ибо они, эти замшелые «тексты», практически не могут быть препарированы с помощью новейшего, объявленного универсальным культурологического инструментария. В сон тянет адептов и от пушкинского «Сна» («Ах! Умолчу ль о мамушке моей…»; 1816), и от «…Вновь я посетил…» (1835):

Вот опальный домик,
Где жил я с бедной нянею моей.
Уже старушки нет – уж за стеною
Не слышу я шагов её тяжёлых,
Ни кропотливого её дозора…

Наш нынешний дозор за памятью о няне, по правде говоря, тоже не больно усерден.
А ведь через год исполняется – шутка ли сказать – 250 лет со дня рождения Арины Родионовны Яковлевой (по мужу Матвеевой). И есть основания думать, что о грядущей круглой дате в России знают немногие…
Вернёмся к январской газетной публикации 1917 года. Прежде чем поставить в том очерке точку, Е. Поселянин сделал весьма важное заявление: дескать, в одной из российских столиц «давным-давно пора воздвигнуть в лице Арины Родионовны прочный вещественный памятник этой светлой силе русского простонародья».
По понятным причинам призыв автора не был услышан и поддержан в ту пору. Но в последующие десятилетия к мысли о создании монумента пушкинской няне не раз возвращались видные деятели науки и культуры. Возникали всевозможные комиссии, разрабатывались проекты, шли согласования в верхах – и в конце концов появились мемориальные доски, а затем и памятник старушке (работы О.К. Комова). Правда, поставлен он был не на берегах Невы или Москвы-реки, а в провинции – в почтенном городе Пскове. Многим людям нравится идея скульптора: Арина Родионовна запечатлена подле Пушкина, она как будто продолжает быть верной пушкинской нянюшкой.
Против воплощения в камне такой «голубки» не может быть возражений. Но нам надлежит помнить и то, что ход истории сделал спутницу поэта и олицетворением уникальных русских нянь; сделал личностью, как сейчас говорят, самодостаточной. Поэтому Арина Родионовна достойна и скульптурного «самостоянья», то есть отдельного памятника.
Сегодня мечта о подобном монументе крепостной бабе почему-то не кажется несбыточной.
Вожделенный памятник, несомненно, должен располагаться в историческом центре Москвы – той российской столицы, которая испокон веку, и обоснованно, ассоциируется с «русским началом» нашей жизни2. Очевидно и то, что сооружение монумента важно не только и даже не столько для пушкинистики, сколько для национального самосознания в целом. (Вспомним: когда-то открытие в Первопрестольной памятника самому Пушкину произвело переворот во многих умах.) А ещё данная акция – приношение Арине Родионовне и апология3 русской няни вообще – была бы совокупным, достойным и исчерпывающим ответом прозревающих властей и общества всем тем, кто видел и продолжает видеть своё предназначение единственно в нигилизме и ожесточении, в навязчивом стремлении оспорить или осмеять всё и вся.
Жестокосердных и злоязычных людей стоит, однако, уважить и пригласить в день открытия на московское торжество: площадь вместит всех – от мала до велика. Соизволят они откликнуться – что ж, послушают с нами «славянофильские» речи, прочитают аксаковские слова, выбитые на пьедестале:

Этим няням и дядькам должно быть отведено почётное место в истории русской словесности. В их нравственном воздействии на своих питомцев следует, по крайней мере отчасти, искать объяснение: каким образом в конце прошлого и в первой половине нынешнего столетия в наше оторванное от народа общество – в эту среду, хвастливо отрекающуюся от русских исторических и духовных преданий, пробирались иногда, неслышно, незаметно, струи чистейшего народного духа?
Как знать, может быть, кто-либо из зоилов сумеет пересилить себя и призадумается над этим риторическим вопросом.
А на самом виду благотворители, смеем надеяться, поместят (соблюдя орфографию и пунктуацию!) строки из письма 1827 года:
Приезжай, мой ангел, к нам в Михайловское, всех лошадей на дорогу выставлю… Я вас буду ожидать и молить Бога, чтоб Он дал нам свидиться… Прощайте, мой батюшка, Александр Сергеевич. За ваше здоровье я просвиру вынула и молебен отслужила, поживи, дружочик, хорошенько, самому слюбится. Я слава Богу здорова, цалую ваши ручки и остаюсь вас многолюбящая н я н я ваша А р и н а Р о д и в о н о в н а.

1 Термин, если не ошибаемся, П.Е. Щёголева.
2 В развитие давней мысли В.С. Непомнящего о Тверской улице и с учётом сегодняшних реалий добавим, что подходящим местом для памятника может быть Пушкинская площадь, а точнее – начало («русское начало»!) Тверского бульвара, то есть точка, где находился когда-то опекушинский монумент. Здесь Арина Родионовна оказалась бы, полагаем, подлинным genius loci: перед няней, замершей у дороги в родные петербургские земли, стоял бы (почтительно преклонив голову!) её «ангел» Александр Сергеевич, а позади неё – пушкинский продолжатель, «сподобленный» той же судьбе поэт из крестьян Сергей Есенин.
3 То есть хвала и заступничество (греч.).

Обсудить на форуме