ТЕАТР

Лифт на эшафот

«Живой труп» в Александринском театре

Ещё до премьеры своего третьего – и, на мой взгляд, самого сильного из трёх – спектакля на легендарной петербургской сцене худрук Александринки Валерий Фокин объявил о том, что цыган не будет. То есть не будет того, что в драме Льва Толстого традиционно олицетворяло волю и цельность, другую жизнь, о которой так отчаянно мечтал «плохой хороший человек» Федя Протасов. В решении постановщика был серьёзный резон, и он убедительно обосновал это в спектакле. Я бы даже сказала, что сегодня такой ход режиссёрской мысли кажется мне оптимальным. Ведь хотим мы того или нет, но в современном обыденном сознании «цыгане» ассоциируются в первую очередь не с Пушкиным и не с Кустурицей даже, а с ресторанной экзотикой и дурновкусием. Введение в тихий психологический спектакль этой слишком эффектной «фактуры» вполне могло взорвать его изнутри, как, кстати, порой случалось с «Живым трупом» на сцене. Ну а вопрос, заданный Фокину накануне премьеры театральным репортёром, заставил окончательно встать на его сторону: «А как же цыганский хор, за который, собственно, обычно и любили эту пьесу?» Может, всё-таки пьесу «Живой труп» стоит полюбить и за что-то ещё?..
Да, звучит здесь знаменитая «Невечерняя». Но не как у Толстого – не в жанре «цыганской народной». Эта мелодия похожа в спектакле на корявый сук, а одинокий голос исполняющего её человека более всего напоминает стон или вой. В аранжировке Леонида Десятникова и исполнении Романа Кочержевского песня производит сильное, но, главное, нужное впечатление. Нет в этом звучании ни приблатнённости, ни вульгарности. Есть боль, безысходность и судорога души, которая никак не найдёт себе место. Есть то, что растворено в главных словах протасовской роли Сергея Паршина, – все нехорошо… недоволен… что ни делаю, всегда чувствую, что не то... стыдно. А толстовская цыганка Маша в исполнении Юлии Марченко и не цыганка вовсе, а просто «другая» (студенточка? курсистка? а может, народоволка?) – девушка из иной жизни, юная, гибкая, с глазами-озёрами, с колкой короткой стрижкой вместо привычных кос. Хороший человечек, который спешит на помощь пропащему Феде. Её любовь деловита и действенна: без лишних слов придёт, переоденет в чистую рубаху, умоет, причешет, накормит. Но в каждом из этих действий – своя поэзия, потому что цель – утешить и отвлечь, попытаться вернуть Протасову вкус жизни. Тщетно.
Временами кажется, что Сергей Паршин играет молча, так трудно выталкивает его Протасов из себя слова, будто выдыхает вместе с жизнью. Большой спокойный человек с красивой седеющей бородой, внутри он пылает как факел. Тут вдруг и понимаешь, что значит – «залить пожар души». Только однажды к этому Протасову возвращается красноречие, и слова льются свободно, а на лице появляется долгожданное выражение счастья, когда, уже ставши «трупом», этот похожий на современного бездомного человек рассказывает художнику Петушкову о двух женщинах, которые любили его и которых любил он. Протасов Фокина и Паршина не потому страдает, что пьёт, а пьёт, потому что страдает. И ищет он не столько свободы и воли, сколько смысла. А не найдя смысла, ищет способ ухода. Не жену Лизу и бывшего друга Виктора Каренина (выросшего в спектакле благодаря интересной, умной и остроумной трактовке Виталия Коваленко в объёмную фигуру) он собирается освободить для любви, он сам жаждет освобождения. Не дано ему восхищение вольным цыганским напевом как стремление к непостижимому. Оставлена только жёсткая мужская самооценка, диагноз самому себе: не могу и не хочу… Лишний.
…Первое ощущение, что перед нами – другая пьеса. Впечатление, будто играют Горького, а не Толстого. Диалог звучит быстро, насмешливо, нервно, с сильным внутренним натяжением. Обычная чопорность толстовской интонации отброшена, а статичность пьесы преодолена. Фокин и его художник Александр Боровский радикально взвинчивают темпоритмы. Выстраивают спектакль не по горизонтали, а по вертикали, не в интерьерах, а на разных маршах лестницы, чуть тронутой завитками модерна и крест-накрест перечеркнувшей сцену. Вписывают в лестничный пролёт шахту лифта. С движения лифта вниз спектакль начинается, движением вверх заканчивается. В этом лифте, затворившись от всех, стреляется в финале Протасов.
Однако ещё задолго до финала в этом оформлении и этом движении героев по лестницам ощущается тревога, нагнетается неприкаянность. Бросается в глаза какое-то тотальное отсутствие дома, уюта: всё на миру, при всех – нехорошо. Неловкость ситуации ощущается всеми, досада всех на всех висит в воздухе. На лестницу выходят поговорить по душам. На лестнице скандалят и спорят. Под лестницей подслушивают и объясняются в любви. Из-под лестницы выкатывают пианино, устраивая домашнее музицирование. Этот «бесконечный лабиринт сцеплений» (Л. Толстой) Фокин и его актёры анализируют подробно, выстраивают психологически точно и с убийственной логикой. Тут важно не то, что все вокруг хорошие люди, как часто играли и как написано у Толстого, а то, что люди обыкновенные. У Фокина они все будто увидены глазами однажды прозревшего Протасова. Увидены и с сочувствием, и безжалостно. Порой их образы шаржированы, но беззлобно. Скорее, с тоскливой нежностью и жалостью: им пока неведомо то, о чём Протасов уже знает. Об отсутствии смысла.
Так резко и убеждённо отступив от буквы Толстого, Фокин сумел сохранить и дух, и суть толстовского героя Феди Протасова. Разбавив авторский романтизм вечными сомнениями в духе Достоевского, он в результате вернул к жизни пьесу, которая, как мне казалось, уже отжила свой век (не потому, что плоха, а потому, что мы уж очень «другие»). Может быть, в этом и состоял фокинский вызов.
И финал он сделал по-своему. Протасов в пьесе, как известно, умирает на руках у Лизы со словами «Как хорошо», примирившись со всеми и наконец успокоившись. Фокинский – уходит, не обретя покоя. Просто захлопнув за собой створки лифта.

Наталья КАЗЬМИНА

Сергей Паршин (Федя Протасов) и Юлия Марченко (Маша)