ПРЕМЬЕРА

ОТ “ТРИПТИХА” ОСТАЛАСЬ ПОЛОВИНА

Премьера Пуччини в Камерном музыкальном

“Триптих” Джакомо Пуччини, созданный в 1918 году, – одна из загадок оперной литературы. Уже умудренный опытом композитор написал его после “Богемы”, “Тоски”, “Мадам Баттерфлай”, произведений драматургически организованных, упорядоченных. И вдруг три контрастные по содержанию одноактные оперы, которые предлагается считать частями единого замысла.
“Плащ” – кровавая веристская трагедия. “Сестра Анжелика” – мистическая драма. “Джанни Скикки” – неожиданный отголосок opera buffa. Все три части – словно не ко времени, некстати, не по моде.

Свою версию ответа на загадку Пуччини предложил Камерный музыкальный театр под руководством Бориса Покровского. Премьера вышла в дни двойного юбилея – 30-летия театра и 90-летия его основателя и бессменного художественного руководителя. Над отдельными частями работали режиссеры Игорь Меркулов и Валерий Федоренко. Усилия режиссеров объединял сам Покровский, и его мастерский почерк хорошо заметен.

Для постановки были выбраны две из трех частей “Триптиха”: “Плащ” и “Джанни Скикки”. “Сестра Анжелика”, хотя и была особенно дорога автору, вновь оказалась в стороне. Она наименее сценичная из всех трех частей, к тому же с мистикой Покровский всегда был не очень в ладах, предпочитая ощущать под ногами земную твердь.

Камерный музыкальный впервые обращался к произведениям Пуччини, и сама идея постановки его опер внушала определенные опасения. Его оркестровое письмо предполагает насыщенное звучание, рассчитанное на большие пространства (к примеру, премьера “Триптиха” состоялась в Метрополитен-опера). К тому же сквозь эту плотную звуковую ткань должны буквально прорываться голоса певцов, которым постоянно приходится петь в унисон с оркестром. Ни оркестр, ни солисты театра к таким задачам не привыкли.

Однако оркестранты под управлением Владимира Агронского сумели найти поистине золотую середину, особенно в “Плаще”. Это, без сомнения, Пуччини – как всегда узнаваемый в каждом такте, но более камерный; не “усеченный”, но видоизмененный. Точно так же Париж вековой давности предстает в решении художника Станислава Бенедиктова не растиражированными достопримечательностями, а характерными мелочами, создающими знакомую откуда-то сумеречную атмосферу набережных, городских окраин.

Изрядно мелодраматизированная эстетика “Плаща” непривычна для Камерного музыкального, чьи артисты тяготеют к менее броской манере. Но контраст сыграл на руку театру. Точно так же, как более сдержанно прозвучала музыка оперы, чуть приглушенным, “матовым” стал и сценический рисунок. В сущности, мелодрама хорошего вкуса ничем неплоха – и вкуса театру хватило.

Многолетняя практика подсказала Пуччини, что после арии главного героя должна быть пауза для аплодисментов. И вот после популярной арии Луиджи в исполнении Александра Захарова оркестр останавливается – и зал напряженно молчит, не соглашаясь с этим обусловленным оперной традицией разрывом внутри действия.

Первый премьерный спектакль, данный уже не для гостей юбилейных торжеств, а для публики, представил двух новых артистов театра: помимо Александра Захарова, это и Владимир Шимаров в роли Микеле. Судя по дебюту, они быстро сумели войти в артистический ансамбль, который в “Плаще” предстает на редкость ровным и слаженным. Принятая в прошлом году молодежь начинает осваиваться, и это очень важно – театру остро необходимы свежие силы.

“Джанни Скикки” рассказывает историю плутовства: заглавный герой выдает себя за умирающего богача и, обманув всех собравшихся родственников, завещает его состояние самому себе. Многофигурная композиция на первый взгляд гораздо больше соответствует традициям Камерного музыкального, чем “Плащ”. И эта легкость привычной задачи сослужила дурную службу – артисты порой идут по линии наименьшего сопротивления, сводя комическую интригу к суете. Перестановки и перестроения, беготня по сцене и по залу – в них иногда трудно разобраться, вычленить взаимоотношения между персонажами. Разве что заметна с первого взгляда пара влюбленных – дочь Скикки, Лауретта, и Ринуччо. Но Юлия Моисеева не справляется со знаменитой арией “O mio babbino caro”, а мастер гротеска Сергей Остроумов выглядит в роли юного влюбленного попросту ложно. Простота “Джанни Скикки” оказывается мнимой. Над разгадкой этого парадокса театру предстоит еще подумать, чтобы собрать черновики в окончательный, начисто оформленный сценический текст.

Перед началом партии “Джанни Скикки”, прежде чем запеть по-итальянски, артисты разъясняют зрителям суть интриги по-русски. В “Плаще” все понятно и так, без перевода. Собственно, в этом и заключено главное различие двух частей постановки.

Так что пока из “Триптиха” получилась половина: целиком “Плащ” и наполовину “Скикки”, как раз полторы части. В сумме вполне неплохо, но ведь всегда стоит мечтать о большем.

Дмитрий АБАУЛИН

© "Литературная газета", 2002