ЮБИЛЕЙ

В искусстве и в жизни ему было присуще стихийное, дионисийское начало, но до самого последнего дня оно было ему подвластно. (Впрочем, версия срежиссированной им же самим смерти в противовес кем-то замышленному возмездию весьма убедительна.) Он всегда умел рационально обуздывать это стихийное начало, претворяя его в строгие, взвешенные строки своих поэтических и прозаических книг, в законченные, едва ли не статические мизансцены собственных фильмов. Последние порой напоминали композиции классических живописных полотен, что его, выученика старейшего в Европе Болонского университета и ученого-энциклопедиста, ничуть не умаляло. Перефразируя слова уже нашего, отечественного классика, можно заметить, что это ему не мешало, а даже его возвышало.

В разгар молодежных социально-политических баталий конца 60-х годов молодые бунтари на Апеннинах числили его своим духовным наставником, признав пазолиниевское “Евангелие от Матфея” альфой и омегой итальянской контестации. Сам же Пазолини решительно от них отмежевывался, заявляя, что берет сторону не юных буржуазных отпрысков, привычно и комфортно живущих с “кулаками в карманах” “перед революцией”, а солидаризируясь с полицейскими, которые разгоняли их демонстрации, ибо за последними стоит охранительная традиция национального крестьянства, которое всегда знало, что и от кого ему защищать. И суждение это было продиктовано его сознательным выбором.

Его люто ненавидели итальянские фашисты, и он платил им той же монетой. Отношения его с коммунистами были куда сложней. Хотя в сценарии “Цветка Тысячи и одной ночи” автор и называет себя коммунистом, отстаивающим в своих книгах интересы угнетенных, в этой декларации проявлялось больше общегуманистическая позиция Пазолини, но уж никак не твердое членство, в отношении ИКП понимаемое с изрядной поправкой.

Уже на исходе жизни, когда счеты с врагами и недругами были в основном сведены, а оставшиеся в друзьях навсегда сосчитаны, в одной из своих полемических статей он обмолвился про “исчезающих светлячков” как экологическую (добавим, и художественную) доминанту эпохи.

После трагической смерти поэта должна была минуть добрая четверть века, чтобы не только Италия, но и весь мир трезво оценил трагические перипетии его жизни, художественное и интеллектуальное его наследие в мировой культуре, сам феномен Пьера Паоло Пазолини.

На одном из деревенских кладбищ в родном его Фриули на севере Италии, слева от ворот находится могила этого итальянского титана ХХ века, который своей мощью и масштабом сродни титанам Ренессанса. И над общей их с матерью, Сузанной Пазолини, могилой растет ныне отнюдь не гордый, а чуть ли не в человеческий рост лавр, с которого не возбраняется сорвать себе лист в память о великом Пазолини.

Валерий БОСЕНКО

© "Литературная газета", 2002