ПИСАТЕЛЬ И ЖИЗНЬ

“ВО ВСЕ ВРЕМЕНА МИР БЫЛ ТРАГИЧНЫМ”

Александр МЕЛИХОВ – известный российский прозаик и публицист. Автор романов “Горбатые атланты”, “Исповедь еврея”, “Роман с простатитом”, “Нам целый мир чужбина” и др., лауреат премии Союза писателей Санкт-Петербурга и Петербургского ПЕН-клуба, автор многих работ о проблемах самоубийства и наркомании. Его последний роман “Чума” посвящен именно теме душевного надлома “простого человека”, уходящего в наркоманию…
С ним беседует Елена ЕЛАГИНА.

– В начале попробуем определиться с термином “простой человек”. Им непрерывно злоупотребляют все СМИ без исключения, если не явно, то тайно. Итак, простой человек – это…

– Простой человек – это человек, имеющий простую модель социального бытия, то есть модель, лишенную противоречий и неопределенностей. В его модели мира все предсказуемо, и в любом конфликте есть только один правый.

– На мой взгляд, это трудно вообразимый и абсолютно неполиткорректный портрет законченного идиота. Мир усложняется в геометрической прогрессии на наших глазах. О какой простой модели можно всерьез говорить?

– Ну эта модель может быть и достаточно сложной, то есть иметь много параметров, она может быть даже разветвленной, но в ней всегда можно определить, кто прав, а кто виноват. И, что немаловажно, в ней всегда известно, что будет дальше. Простой человек абсолютно уверен в последствиях своих решений. Он и помыслить не в состоянии, что последствия любого решения тонут в лавине непредусмотренных следствий.

– А теперь честно – ты с такими людьми встречался в жизни?

– И не только в обыденной жизни. И прежде всего это люди, исповедующие марксизм, фрейдизм, фашизм и вообще большинство “измов”…

– Двадцатого века?

– Раньше этим как-то не увлекались. Это только в XIX веке наука стала претендовать на значимое место в социальном мире. Научные модели социального бытия разрабатывались именно в XIX веке. Это век науки, век позитивизма, век технических и не только технических успехов.

– А в ХХ веке мы уже имели дело с реальным воплощением этих моделей?

– Здесь необходимо одно уточнение: самое главное, что произошло в ХХ веке, – это приход в политику массового человека.

– И этот приход – главная опасность?

– Опасностей, вообще говоря, много, но эта действительно одна из важнейших.

– Можно писателю Мелихову процитировать публициста Мелихова? Это из статьи о психологических корнях фашизма: “Психологическая основа фашизма – стремление к простоте. Фашизм – это бунт агрессивной простоты против непонятной и ненужной сложности социального бытия… Поэтому единственно надежная профилактика фашизма – держать простого человека подальше от политики”. А насколько реально держать его подальше от политики при всеобщем избирательном праве? Какие могут быть созданы механизмы, которые не ущемляли бы права личности и в то же самое время не сделали бы вероятным повторение 33-го года?

– Первейшее средство – не звать его на помощь. Не нужно создавать в нем уверенность, что без него нельзя обойтись, что без него не только Россия, но и весь мир может погибнуть. Пусть он голосует, читает газеты, но если он, не дай Бог, почувствует, что профессиональные политики и интеллектуалы в тупике и без него не обойтись, если он сам захочет выйти на политическую арену и сказать свое решающее слово, тогда последствия будут самыми опасными. И в этом смысле тот терроризм, который мы имеем сейчас, чреват как раз этим: простой человек уже возмущается и хочет заменить собой неудачно, на его взгляд, действующее правительство, неудачно действующие силовые органы – короче, заменить собой госаппарат. Мне уже приходилось слышать, что нужно истребить всех чеченцев до единого – чего там! Миллион какой-то! Приходилось слышать, что нужно брать в заложники семьи террористов и т.д. Терроризм, увы, вовлекает в политическую жизнь именно таких людей.

– Но если взять наше последнее революционное десятилетие со всеми его тяготами, то основной удар пришелся как раз по этому самому простому человеку, который не слишком изощрен в методах выживания – в силу известных стереотипов с 70-летней историей, – и к тому же он совершенно перестал ощущать заботу государства о себе. И здесь я имею в виду вовсе не пресловутое патерналистское сознание, а элементарные социальные гарантии, которые у нас либо попросту отсутствуют, либо имеют почти издевательский характер: взять хоть наши пресловутые пенсии, на которые даже кошку не прокормить, не говоря о человеке. Он остался один на один с этим миром, вошел, так сказать, в режим самовыживания, когда абсолютно все свои вопросы он должен решать сам, не доверяя их государству, которое либо обманет, либо с удовлетворением пронаблюдает его гибель.

– В том, что государственные структуры действуют из рук вон плохо, нет никаких сомнений. Но когда наш плохой суд с его проволочками, коррупцией, взяточниством будет заменен судом Линча…

– Не знаю, как в жизни, но в кино мы уже такие образцы имеем – вот хоть “Ворошиловский стрелок”, где дедушка с оружием в руках вступается за честь внучки.

– Конечно! В кино это бывает не только у нас, но и в образцовой Америке с ее великими демократическими традициями: личная месть, когда хороший парень восстанавливает справедливость. Если бы подобные способы решения своих проблем приобрели практические формы, мы бы просто захлебнулись в крови. Пора понять: мы всегда выбираем не между добром и злом, а между различными видами зла и государственный суд в данном случае, видимо, все-таки меньшее зло.

– Но если неблагополучие в обществе очевидно обывателю, то почему же властные структуры не стараются исправить положение? Я уж не говорю о желании задушить эти проблемы в зародыше!

– С одной стороны, вроде бы что-то делается, а с другой стороны, наша элита занята устройством своей собственной судьбы. Как, подозреваю, и во всем мире – удовлетворяются прежде всего требования сильных и организованных, а наше население слабо и дезорганизованно.

– По-моему, уже любому российскому избирателю ясно, что у нас во власти почти нет людей с государственным типом мышления, которых положение дел в государстве – и настоящее, и будущее – заботило бы, по крайней мере, не меньше, чем наполнение собственных карманов.

– На свете вообще мало людей, которых всерьез заботила бы какая-то стратегическая перспектива. Но среди людей, которые поглощены аппаратными играми, которые должны удерживать свое место, с одной стороны, с другой – угождать избирателю – таких вообще очень мало. А в России их и того меньше.

– Ну и какова у нас в связи с этим перспектива в пространстве нашей сегодняшней темы?

– Попробую не слишком смахивать на простого человека. Мир, на мой взгляд, трагичен – это значит, что все ценности противоречат друг другу, а будущее малопредсказуемо. Стоит иметь в виду, что простой человек – это не человек, имеющий недостаточное образование. Из великих простым человеком был Маркс, человек очень образованный. Простой человек – это человек, который верит в абсолютную предсказуемость будущего и, главное, по Галичу, “знает, как надо”. И в этом отношении я не простой человек – я не знаю, как надо.

– В нашей прессе без конца муссируются какие-то факты о существовании молодежных формирований, хорошо обученных, жестко дисциплинированных. Как к этому относиться: как к реальной опасности или как к очередным газетным страшилкам?

– Я думаю, что это может стать опасным тогда, когда к этим скинхедам, к шпане, к маргиналам присоединится относительно благополучный обыватель. Когда к тысячам присоединятся миллионы, вот тогда это станет опасным. Сегодня это скорее противно, чем опасно.

– А что реально может подтолкнуть обывательское большинство к этому слиянию с маргиналами? Страх? Бедствия? Причем в глобальном выражении. Глобальный страх, глобальная обида, глобальный дефицит, скажем, не топят, нет еды, электричество вырубил Чубайс. Это должна быть непременно экстремальная ситуация?

– Она не обязательно должна быть экстремальной, она может такой казаться. Одну такую точку мы уже миновали: распад СССР. Тогда это не понравилось более чем 60%. Впрочем, похоже, эта обида уже позади. Вряд ли мы к ней вернемся – слишком много других актуальных проблем.

– А нескончаемая чеченская война? А связанный с ней терроризм? Власти упорно говорят о международном терроризме, но ребенку ясно: не было бы Чечни, никакого захвата “Норд-Оста” не последовало бы.

– Согласен. Именно чеченская война и терроризм могут подвигнуть простого человека на спасение родины. В стратегической перспективе это действительно самые большие опасности.

– И еще один вопрос: как научиться простому человеку жить в безвыходной ситуации? Ведь, по сути дела, наш мир все чаще и чаще начинает предлагать нам жизнь именно в безвыходной ситуации…

– …Увеличение безвыходных ситуаций стало заметно уже простому человеку, не только специалистам. Кстати, во все времена мир был трагичным. Все ценности существуют за счет друг друга: нельзя жить интересно и безопасно, конкретность противоречит милосердию и так далее – такой вот своеобразный закон сохранения энергии. Следуя одному священному правилу, непременно попираешь другое или даже несколько не менее священных: всегда приходится платить не только в мире реальных поступков, но и в мире идеалов. Это было всегда, но сегодня это становится очевидно всем. Точнее, заметно это стало всем, но не все с этим смирились. Большинство людей думают, что нынешний катастрофизм – это всего лишь цепь случайностей. Я думаю, что альтернативой оптимистическому мировоззрению должно стать трагическое мировоззрение, которое знает, что все живет за счет другого, может быть, не менее прекрасного, что прогресс в одном неизбежно вызывает регресс в другом и любое достижение тонет в лавине непредсказуемых последствий. Противоречивость и непредсказуемость мира – эти две компоненты трагического мировоззрения способны в принципе избавить нас от фашизма, но в то же время – увы – не могу поверить, что трагическое мировоззрение может стать массовым.

– Еще бы! Ему нет места в уютном доме с рекламной картинки.

– К тому же само по себе и оно будет иметь непредсказуемые последствия. Вполне возможен рост самоубийств.

– Разумеется. Ведь всем хочется только комфорта, услужливо расхваливаемого рекламой. И здесь, мне кажется, злую шутку сыграл с нами тот самый технический прогресс, достижениями которого мы так охотно пользуемся. Он исподволь внушил нам мысль о том, что весь мир поступательно и линейно движется ко все большему комфорту и все большей безопасности. Во времена средневековья любое перемещение в соседнюю деревню или поход в лес за хворостом сопровождалось нешуточным риском для жизни. Не говоря о внезапных эпидемиях и прочих радостях – вся Европа уставлена чумными столбами. Мы расслабились в объятиях технического прогресса. Для нас появление СПИДа выглядело оскорблением всемогущему человеческому роду.

– В самом деле, технический прогресс и материальные успехи на какой-то своей стадии начинают казаться общим и вечным законом. Он, безусловно, был самым мощным источником ни на чем не основанного оптимизма.

– Когда-то мы под барабанный бой провозглашали торжество разума. А теперь, выходит, должны констатировать его бессилие?

Разум тем не менее торжествует, но весьма специфично: он указывает нам на границы своего могущества. И в этом его высшее торжество: в скептицизме, в недоверии оптимистическим моделям бытия. В этом смысле простой человек отказывается повиноваться разуму.

© "Литературная газета", 2003