ПРИШЕЛ НА ЭТУ ЗЕМЛЮ, ЧТОБ СКОРЕЙ ЕЕ ПОКИНУТЬ

Павел БАСИНСКИЙ

Трагически, обидно, горько ушел из жизни довольно еще молодой екатеринбургский поэт Борис РЫЖИЙ. В чехарде майских праздников и писательских разъездов сложно организовать достойный некролог. Без сомнения, гораздо лучше об этом человеке написали бы Евгений Рейн и Илья Фаликов, не так давно присудившие Рыжему поощрительную премию Антибукера, или же его уральские литературные товарищи. Я-то встречался с Борисом Рыжим всего два раза, сперва на церемонии Антибукера, а потом – на другой день, и опять же на вручении литературной премии Аполлона Григорьева.

В лихорадочном премиальном веселье фигура Рыжего резко выделялась своей чужестью. Он был как случайный гость, которого вся эта канитель и злит, и в то же время манит, как провинциала, как талантливого и честолюбивого поэта, как, наконец, просто человека с раненой и стремительно отвечающей на все душой. Мы недолго с ним говорили (в компании и наедине, в метро, вышло по пути), но у меня осталось стойкое чувство, что пребывание этого человека на земле будет... недолгим. Конечно, легко говорить задним числом. Но не случайно же тогда вертелись в моей голове есенинские строки: “Я пришел на эту землю, чтоб скорей ее покинуть”. И в стихах Рыжего, что он затем прислал мне в “ЛГ” по Интернету вместе с этой вот грустной фотографией, тоже было что-то необъяснимо есенинское, совсем, совсем другое, но и такое же – обреченное.

Впрочем, что теперь говорить? Поэты (я хочу сказать, настоящие поэты, притом произнести это именно таким же старомодным тоном, которым сам Борис произносил тогда: “настоящие стихи”), вероятно, обречены умирать как-то не так, как обыкновенные люди. Это и больно, и правильно, потому что поэзия существует в том числе и для того, чтобы всем иногда становилось именно очень больно, чтобы душа трезвела хоть раз от бессмысленности земного пребывания и маялась, не находя себе пристанища, но все-таки ища его.

© "Литературная газета", 2001