БЫЛ БЫ ЖИВ САХАРОВ...

21 мая исполняется 80 лет со дня рождения великого гуманиста современности

Олег МОРОЗ

Сахаров вполне мог бы стать витриной советской науки. Более того – науки русской (это всегда составляло особую заботу ЦК КПСС), наравне с Курчатовым. По-видимому, к какой-то такой роли его и готовили. Несть числа почестям и наградам, которыми коммунистическая власть одарила “отца советской водородной бомбы”. Из наиболее почетных: академик (в 32 года), лауреат Сталинской и Ленинской премий, трижды Герой Социалистического Труда...

Тысячам людей и гораздо меньших дарованных им отличий хватало на то, чтобы устроить себе абсолютно безбедную жизнь. Однако Сахаров не оправдал надежды своих поощрителей. Уже в конце пятидесятых он к неудовольствию властей, видя их пугающую безответственность, стал активно выступать за прекращение испытаний ядерного оружия. В 1961-м обратился непосредственно к Хрущеву с призывом не взрывать сверхмощную водородную бомбу на Семипалатинском полигоне...

Это была сфера его непосредственных профессиональных интересов. Однако со временем круг вопросов, по которым он стал высказывать мнение, отличающееся от мнения “партии и правительства”, все более расширялся. В частности, он все более вовлекался в деятельность, которая на Руси всегда была самой тяжелой и опасной, – в правозащитную деятельность. В 1968-м, после того как Сахаров написал свои знаменитые “Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе”, его отстранили от работы на “объекте” – в Арзамасе-16. По его собственным словам, это означало, что он “отлучен” от привилегий советской “номенклатуры”. А затем начались прямые беспощадные репрессии против него и его близких. Как пишет Сахаров, “почти каждый день надо было выступать в защиту кого-то”.

Вместе с тем полученные Сахаровым щедрые ранние награды (которых, впрочем, он в дальнейшем был лишен), свидетельствующие о его выдающихся способностях и заслугах, а еще больше магия гениального “ученика дьявола”, неожиданно превратившегося в “святого великомученика”, принесли ему неслыханный авторитет во всем мире, или, как сказали бы сейчас, дали ему такую “раскрутку”, которой ни тогда, ни сейчас не обладал и не обладает никто (точнее, в те времена авторитет, сравнимый с сахаровским, был у Солженицына). Без такой “раскрутки” Сахаров не оказал бы и сотой доли того влияния на современную историю, какое он оказал в действительности. В доказательство этого тезиса можно привести хотя бы пример Сергея Адамовича Ковалева, который по ряду направлений, в сущности, продолжает “дело Сахарова”, но голос которого почти не слышен.

Кем был Сахаров – либералом, демократом? Разумеется, и тем, и другим. Однако точнее всего, я думаю, к нему подходит понятие “гуманист”. Либералом он был в широком смысле этого слова, он не был безусловным сторонником экономического либерализма. В последнем он привечал главным образом рынок и конкуренцию, полностью сознавая нежизнеспособность и идиотизм административно-командной системы. Но вот отношения с другими фундаментальными принципами экономического либерализма, такими, как ведущая роль частной собственности, у него были сложные. Он предпочитал говорить о плюрализме форм собственности, о том, что наряду с частной существенную роль должна играть и государственная, и кооперативная. Он стоял за широкое распространение различных видов аренды.

Сахаров требовал немедленно, “до посевной 1989 года”, ликвидировать нерентабельные колхозы и совхозы (а есть у нас другие?), но идею купли-продажи сельскохозяйственных земель, их свободного оборота не поддерживал: в подготовленном им незадолго до смерти проекте Конституции Союза Советских Республик Европы и Азии говорится лишь о возможности передачи земли частным лицам во владение на неограниченный срок и о праве детей и ближайших родственников наследовать это владение.

Не думаю, чтобы человек такого глубокого аналитического ума, как Сахаров, не догадывался, что только последовательно либеральная экономика может быть эффективной, однако его пугало, что в основе ее все-таки лежит не желание улучшить жизнь как можно большего числа людей, а стремление получить прибыль. Понимание законов функционирования экономики, по-видимому, вступало тут в противоречие с принципами гуманизма, которым более всего был привержен ученый.

В целом, что касается социально-экономического мироустройства, Сахаров по всем признакам был сторонником социал-демократической модели, хотя избегал говорить об этом открыто. Мы знаем, что попытки утвердить эту модель – соединить либеральную экономику с активной и щедрой социальной политикой – предпринимаются с давних времен то в одной, то в другой стране, однако почти нигде не приводят к успеху. В лучшем случае социал-демократы, пришедшие к власти, быстро растранжиривают заработанное их предшественниками либералами и вновь уступают им место на капитанском мостике. Однако в глазах людей “заботящиеся” о них социал-демократы, разумеется, выглядят предпочтительнее. Чем постоянно пользуются всякие политические прохвосты. Сахаров был одним из немногих, кто искренне верил в преимущества социал-демократических принципов. Или, по крайней мере, в то, что именно в этом направлении следует вести поиск наилучшего миропорядка (поиск, обсуждение сложных проблем вообще никогда его не страшили, он предпочитал их самоуверенному провозглашению “истин в последней инстанции”).

Сахаров и нынче был бы неудобен для властей. Без сомнения, он решительно протестовал бы против войны в Чечне, как протестовал против войны в Афганистане. Его абсолютно не устроил бы воцарившийся на российской территории олигархический капитализм (в истинном понимании слова “олигархический” – олицетворяющий собой неразрывную спайку денег и власти всех уровней; нынче у нас понятию “олигарх” ловко придали иной смысл – прилепили его к нескольким богатым жуликам). Андрей Дмитриевич и так-то всегда критически относился к капитализму, считая частную собственность “эгоистическим принципом” и отвергая чрезмерное “возвеличивание капитала”, однако то, что у нас получилось в действительности в результате непоследовательных и искаженных реформ, в результате бесконечных компромиссов со всякой мразью, привело бы его в ужас. Не за это он боролся и страдал.

Кстати, не думаю, что он присоединился бы к недавнему решению своей жены принять в дар от Березовского, если не ошибаюсь, миллион долларов на спасение сахаровского музея и центра.

Сахаров, без сомнения, протестовал бы также против ущемления свободы слова, которую он считал частью введенного им более широкого понятия интеллектуальной свободы. В частности, я думаю, он осудил бы захват НТВ. При этом, однако, он вряд ли одобрил бы инициативу руководства Союза журналистов (к которой присоединилась и Е.Г. Боннэр), предложившего, как известно, начать всенародный сбор средств на выплату долгов этого телеканала: с какой стати пенсионеры и прочая беднота должны жертвовать в помощь “телезвездам” свои жалкие рубли и пятерки, в то время как эти “звезды” получают десятки тысяч долларов практически безвозвратных ссуд на покупку квартир и строительство дач, закатывают ежегодные банкеты для “высшего света” в “Рэдиссон-Славянской” и “Метрополе”?

В принципе академик был бы даже гораздо более неудобен властям, чем, допустим, то же НТВ. Во-первых, совершенно несопоставим мировой авторитет Сахарова и отбившихся от рук телевизионщиков. Во-вторых, “оппозиционность” “четвертой кнопки” во многом носила конъюнктурный характер. При желании власти вполне могли бы договориться с НТВ. Силовой вариант, публичную порку они предпочли просто ради того, чтобы “преподать урок” всем журналистам. С Сахаровым по принципиальным вопросам договориться было нельзя. Его можно было травить в прессе, обличать посредством коллективных писем трудящихся, терроризировать анонимными звонками, судить, отправлять в многолетнюю ссылку – все это было совершенно бесполезно. Некоторый эффект могли бы дать лишь пытки наподобие тех, каким подвергли его горьковские гэбистские эскулапы (кстати, один из них, если не ошибаюсь, недавно стал почетным гражданином Нижнего Новгорода).

В общем-то, активный гуманист и к тому же высокоавторитетный человек неудобен всегда и везде, ибо он упорно следует не принципам политической целесообразности, а неким идеалам. К его слову прислушиваются миллионы, он возмущает спокойствие, которое есть высшая ценность для всякой власти. Что касается идеалов, никто не знает, насколько они достижимы и надо ли им следовать, учитывая далеко не идеальную природу человека. Но одни априори считают стремление к ним бессмысленным донкихотством, другие же, как Сахаров, напротив, полагают, что мир все-таки можно в чем-то улучшить и в границах одной конкретной страны, и вообще. Иногда им в самом деле удается кое-чего добиться на этом пути. Или, по крайней мере, в очередной раз напомнить окружающим, как должен жить человек.

© "Литературная газета", 2001