СВОЙ ШЕСТОК
У Василия Розанова, прогрессистскую интеллигенцию, как известно, не жаловавшего, есть одно забавное рассуждение: “В либерализме есть некоторые удобства, без которых “трет плечо”. Удобства эти – что-то вроде английского чемодана, который предпочтительно любой возьмет в дорогу. В либеральной школе, рассуждает писатель, сына не выпорют, а научат “легко и хорошо”. “Либерал красивее издаст “Войну и мир”. Но либерал никогда не напишет “Войны и мира”, и здесь его граница”, – заключает Розанов.
То, что Розанов называет либерализмом, не имеет особого отношения к сумме идей, отстаивающих свободу личности, свободу совести и свободный рынок. Скорее это комплекс суждений, которые полагалось высказывать мыслящей интеллигенции, – то, что в наше время называют “политкорректностью”.
Не надо так уж иронизировать над принципами политкорректности. Воспользовавшись выражением Розанова, скажу, что в них есть “некоторые удобства”. Политкорректный человек не назовет кавказца “черным”, не скажет, что дело женщины – кухня и дети, и не будет призывать “укоротить язык журналистам”. Он выучил, что надо отстаивать “демократические принципы” и “права человека” как дважды два-четыре, и это очень почтенное знание. Но писатель – это не тот, кто сводит многообразие жизни к лучезарному “дважды два”, кто всегда и на все имеет простой ответ.
Я думала об этом, наблюдая происходящее на 67-м конгрессе Международного ПЕН-клуба.
С самого начала было ясно, что, несмотря на многочисленные объявленные дискуссии и “круглые столы”, на насыщенную культурную программу, главным событием конгресса станет экзамен русским писателям на политкорректность, и чтобы получить пятерку, отвечать придется ясно и четко. Его устроили в первый же день. Омэро Ариджис, президент Международного ПЕНа, сделал реверанс в сторону русской литературы, но затем напомнил, что ПЕН должен осудить войну в Чечне, нарушение прав человека и подавление культурной самобытности, а Гюнтер Грасс, самый именитый участник, и вовсе никаких реверансов не делал, а прямо начал речь словами про “огромную мощь России”, которая обрушилась на “маленький народ, чеченцев”, развязав войну “беспричинную и беспощадную”.
Не знаю, была ли реальная угроза исключения русского ПЕНа из международного движения, чем, говорят, пригрозили. Тогда Андрею Битову можно только посочувствовать: надо сохранить и русский ПЕН, о котором столько лет брежневщины мечталось как о чуде, и лицо. Но думаю, что возможность для дискуссии все же имелась. Рассказывают, что иные из делегатов были так напуганы разговорами о жестокой войне, идущей в России, что очень удивлялись изобилию московских магазинов, отсутствию стрельбы на улице и комфортабельности гостиницы “Рэдиссон” (хозяин которой, Умар Джабраилов, кстати, куда меньше похож на подвергнутого геноциду чеченца, чем его расстрелянный американский партнер). При такой информированности что они знали о характере дудаевского и масхадовского режимов? Но никакой дискуссии и не предполагалось. Происходящее неумолимо напоминало приснопамятные съезды Союза писателей СССР – начальство произносит речи и вносит резолюции, литераторы тусуются и резолюции в кулуарах высмеивают, а потом обнаруживают, что они приняты “от всех от нас от имени”.
Проект резолюции по Чечне, внесенный русским ПЕНом, удовлетворял всем требованиям международной политкорректности. Выяснилось только, что он не удовлетворил многих членов русского ПЕНа, считающих, что Россия не так уж беспричинно обрушила свою мощь на Чечню, что там процветали не столько право и свобода, науки и искусства, сколько работорговля и наркобизнес.
И в то время, как делегаты на своем последнем заседании голосовали зелененькими мандатами за разнообразные резолюции (большинство из которых, заметим, резонны и благородны), в кулуарах родился небольшой документ, который был, по моим наблюдениям, подписан едва ли не всеми, кто в фойе в этот момент случайно оказался (текст его читатель найдет в материале “Мы осуждаем и предостерегаем”). Человек пять присоединилось вечером того же дня, но никакой работы по “сбору подписей” не проводилось (иначе их могло бы быть куда больше).
Любопытны, однако, аргументы тех, кто, будучи согласен с письмом, поостерегся его подписать. Одна страстная речь мне особенно запомнилась: дескать, всех вас затравят, объявят ястребами, противниками прогресса, за границу приглашать не будут, издавать тоже не будут, а творцов политкорректной резолюции объявят героями, чего они и добиваются. Эк ведь где засел страх. Талдычим о свободе слова, а сами опасаемся тирании политкорректности не меньше, чем в свое время боялись КГБ. Случайно ли, что ее не боятся именно те, кого в свое время не смогло устрашить и Всевидящее Око? Среди первых, выразивших несогласие с официальной позицией ПЕНа, оказались Евгений Попов и Василий Аксенов, Лев Тимофеев и Юрий Кублановский – люди, которые и при советской власти были нонконформистами, за что им и заплатили кому проработками, кому тюрьмой, кому изгнанием...
Не буду гадать, почему знаменитый Гюнтер Грасс так любит политизировать писательские конгрессы (говорят, не в первый раз). Это особая тема. Но уверена, что если “кто-нибудь из чеченских или русских писателей”, как выразил надежду Нобелевский лауреат, “поведает миру о страданиях чеченцев”, опасливо сверяя полет мысли и фантазии с провозглашенными конгрессом правилами политкорректности, то “Войны и мира” уж точно не напишет.
© "Литературная газета", 2000