ЛИТЕРАТУРА

ПРОЗА

Александр Александров, известный киносценарист (автор сценария всенародно известного и любимого фильма С. Соловьева “Сто дней после детства”, а также автор сценариев фильмов “Голубой портрет”, “Деревня Утка” и др., режиссер-постановщик фильмов “Утоли моя печали”, “Номер “люкс” для генерала с девочкой”, “Любовь французская и русская”, “Приют комедиантов”), предложил “ЛГ” безусловно шокирующий текст. Это главы из мемуарной книги “Собрание насекомых”, в которых рассказывается о двух, скажем так, весьма заметных персонажах последнего времени – ИВАНЕ ОХЛОБЫСТИНЕ и ВИКТОРЕ ЕРОФЕЕВЕ. Первый – актер, режиссер, журналист, второй – писатель и критик, но не это в них главное. Оба – профессиональные скандалисты и тусовщики, сделавшие скандал содержанием своего творчества. Текст Александрова шокирует не только слишком откровенными подробностями, но и тем, что он написан предельно страстно, “антикорректно”. Что ж, опытные скандалисты едва ли имеют право обижаться на то, что с ними поступают по правилам их же игры.

Александр АЛЕКСАНДРОВ

СОБРАНИЕ НАСЕКОМЫХ

Главы из книги

АРТЕФАКТ

Он пришел ко мне в студию, когда она помещалась в Фонде Ролана Быкова. Просто постучался и вошел, представился и долго трепался, нес околесицу, пел соловьем, наслаждаясь собственной песней, кадык его дрыгался под картавыми звуками его голоса, порой он заговаривался до невразумительного бормотания. Цель его прихода была ясной – он прощупывал возможность запуска с кинокартиной. Видимо, он знал от Никиты Тягунова и Нади Кожушаной, как легко я запустил их в производство с картиной, в которой он снимался в своей первой роли. Картина называлась “Нога”, в основе сценария был одноименный рассказ Фолкнера, только действие было перенесено на афганскую войну. Эти двое высушенных алкоголем художника, оба теперь уже покойные, пришли ко мне посоветоваться, когда я был главным редактором объединения детских и юношеских фильмов на “Мосфильме”. Сценарий у них был короткометражный, и я предложил им написать через неделю полнометражный, что они и сделали, а через пару месяцев уже снимали кино – такие были времена и возможности.

Но времена, когда явился Ясное Солнышко Охлобыстин, уже стали другими, студия у меня была частная, денег не было, еле-еле доставал на себя, “присосаться к бюджету”, как мне советовал Ролан Быков, я тогда не хотел, вольные хлеба казались верхом блаженства. Ваня ушел ни с чем, оставив визитную карточку, на которой было выведено: “Иван Охлобыстин, свободный художник. Земля, 20 век”. И телефон. Еще при нем я взглянул на карточку, и, видимо, что-то отразилось на моем лице, отчего чуткий Иван, смущенно улыбнувшись, сказал:

– Ну это я так, понимаете?

Я прекрасно понимал: зачем человеку, у которого адрес “Земля”, какой-то пошлый телефон; когда-то поэт Велимир Хлебников, которого я в отрочестве читал взахлеб, называл себя Председателем Земшара и, думаю, верил в это. Но свободный художник Иван жил не в начале двадцатого века, а в конце и, имея врожденную смекалку и хитрость, даже не хитрость, а хитрожопость, не собирался, как Хлебников, умереть от голода в деревне Санталово Новгородской губернии. Прежде всего он принялся сам себя раскручивать и, надо сказать, преуспел в этом. Перво-наперво он понял, что чем наглей и беззаветней ложь, тем успешней ее печатают в постперестроечной России. В газете “Коммерсант” стали появляться сообщения, подобные тому, что где-то на юге Франции на аукционе был продан за четырнадцать тысяч франков столик со стихами Ивана Охлобыстина, написанными прямо на столешнице. Из подобной дури, в которую не знаю уж кто мог поверить, и состояла вся его рекламная кампания. Никто не задумывался, кому нужны русские строки живущего на нищей квартире московского болтуна, которого и в самой Москве знают едва ли полтора десятка человек. Никто не думал о том, что французы ни на одном языке, кроме французского, не читают и не желают читать. Не думали об этом и сами пересказчики охлобыстинской галиматьи. Имея в послужном списке одну главную роль, один поставленный сценарий и одну снятую им как режиссером картину, он не сходил со своими интервью со страниц практически всех изданий. Кроме него, я знал только еще один подобный случай – это актрису Елену Кондулайнен, которая упорно творила из себя русский секс-символ, но за ней стояли денежные мешки, которые тратились на нее. Сначала это был Юра Любашевский, председатель “Дягилевъ-Центра”, потом еще кто-то побогаче, потому что, когда она с Юрой рассталась, реклама пошла еще более густой полосой. Куча обложек была посвящена ее особе, хотя никто не знал такой актрисы, она почти не снималась и не пользовалась никакой популярностью. Потом все это как-то само собой рассосалось, без надлежащей подпитки. То же было и с Ваней, но на чем он построил свою рекламную кампанию, когда в кармане у него была дырка, оставалось бы неясным, если не знать контингент, на который всегда ориентировался Ваня в своем картавом соловьином трепе. Как-то, уже совсем недавно, я увидел рейтинги в газете “Аргументы и факты”, где Ваня получил звание “Мистер интеллект года”. Меня удивило, что его вообще кто-то знает, потом я посмотрел, на основании каких опросов составлен рейтинг, и все прояснилось. Рейтинг этот был подготовлен к 8 Марта, и участвовали в опросе дамы и девушки, работающие в редакции “АиФ”. А опрашивала их одна известная мне коротышка с ладной попочкой, которая приходила ко мне когда-то в бытность студенткой брать интервью, а попала, разумеется, как почти и все приходившие, хоть малость симпатичные, в мою постель. Газетные и журнальные дамы – это особая статья. Все свои впечатления стараются пропустить сначала через собственную персону.

Так вот, вероятно, Ваня и подсаживал дамочек на крючок, поверчивал да подкручивал, и надо отдать ему должное, в этом он тоже преуспел (вот и получился “мистер интеллект” дамочки-журналистки), – а дальше уж само пошло-поехало.

Через некоторое время в мои руки попал сценарий одной графоманки, учившейся во ВГИКе у Леонида Нехорошева, во времена перестройки стукнутого кем-то пыльным мешком по башке, отчего примерный партийный функционер, бывший главный редактор “Мосфильма”, а потом завкафедрой ВГИКа, не сдав, впрочем, партбилета, зачастил в церковь и обзавелся духовником, которого он поминал на всех экзаменах. Я как-то ему заметил, что прежде надо бы сдать партбилет, на что он серьезно мне заявил, что советовался со своим духовником и тот пока разрешил оставить ему и партбилет. Хороши же оба! Но их, пожалуй, перешиб певец Вилли Токарев, который сначала стал крестным отцом у одной дамочки, а потом, познав с ней связь духовную, женился на ней, чтобы еще больше эту связь укрепить, то есть получилось так, что женился он на собственной дочери, и еще хвастался этим во всех интервью. Безумие и безграмотность нашего века не знают границ.

А со сценарием история началась так. Сижу я на недостроенной даче, пол – в щелях, по углам выложен старыми журналами “Новый мир”, потолка в комнате нет, просто набросаны листы фанеры, но все-таки достают и просят срочно позвонить Константину Наумовичу Воинову. Звоню. Выясняется, что есть сценарий, написанный на него и на его вечную любовницу – актрису Лидию Николаевну Смирнову. Сценарий, как он говорит, несовершенный, но в нем что-то есть. Не возьмусь ли я поставить по нему картину? Деньги Лидия Николаевна на постановку уже достала у Армена Медведева в Роскомкино.

Сидя без денег и имея двух детей, один из которых грудной, можно согласиться поставить даже логарифмические таблицы. Едва приезжаю в Москву, как звонит восьмидесятилетняя Лидия Николаевна Смирнова, называя себя Лидой. И начинается наш роман с кинематографом и двумя престарелыми кинематографистами. Мой оператор Саша Демидов, живший рядом с Воиновым, забирает у него сценарий на тридцать пять страничек и, пока везет до меня, прочитывает его в метро.

Ко мне он является с выпученными глазами и все-таки с надеждой, что работать мы будем, что я что-нибудь придумаю.

– Неужели так страшно? – спрашиваю его я.

– Так страшно, что и сказать нельзя! – отвечает он.

– Тем интересней!

Сей графоманский сценарий, не помню даже его авторского названия, был написан на двух стариков, без биографий и без характеров. Имея перед собой двух вурдалаков, в каких обыкновенно превращаются все старые актрисы и большинство старых актеров, пришлось уравновешивать их молодой парой, в которых еще есть что-то человеческое. Занимаясь как исполнительный продюсер картиной, то есть выбивая деньги маленькими порциями из Роскомкино, организуя группу, выбирая натуру, договариваясь со студиями в Москве и в Крыму, параллельно я писал новый сценарий. Одного из молодых актеров я выбрал сразу, не имея на него даже роли. Это был Ваня Охлобыстин, знак времени, человек без профессии, но с чудовищным самомнением и самолюбованием. Ему ничего не надо было играть, кроме того, как играть самого себя; главное было много и отвязно врать. Впрочем, в картине все много врут, заигрываются в своем вранье, но “когда б я знал, что так бывает, когда пускался на дебют, что строчки с кровью убивают, нахлынут горлом и убьют”. Так, кажется, писал поэт. Пастернак была его фамилия. И картина об этом, “Приют комедиантов” называется. Разные, конечно, эпохи. Разный уровень таланта, но о том же.

По первому же вызову Ваня прибежал ко мне на московскую квартиру, сел, развалившись на диванчике в маленькой комнате, и стал петь о том, как надо ширяться и что совсем еще немного надо потерпеть на этом свете, а если не случится и не получится что-то важное, ширнуться так, чтобы сразу словить вечный кайф, “золотую дозу” и упокоиться в нирване. Что-то еще нес о карме... Я его мало слушал, это был набор молодежных штампов, от которого чешется писька только у дамочек из молодежных редакций СМИ.

Сниматься он сразу согласился, деньги ему тоже были нужны. А где петь, перед камерой или передо мной в комнатке, ему было все равно. Перед камерой даже было бы приятней. Тоже почесывалось.

Съемки были сумасшедшие, старики чудили, не выходили на съемочную площадку, когда им заблагорассудится, поэтому роль Ивана Охлобыстина самопроизвольно росла, надо же что-то было снимать вместо сумасшедших стариков. Сам Ваня потихоньку пух, наполняя себя легендами: то он всю ночь играл в казино, а потом его долго метелили за проигрыш, который он якобы не мог отдать, то он лез на гору Ай-Петри и залез, потряся всех, кто видел этот подвиг, однако сам он при этом и его кроссовки оставались девственно-чисты и новы, то у него во время съемок был запой, как и положено настоящему большому актеру, а между тем даже гримерша подходила ко мне и сетовала, зачем ему надо симулировать этот запой, и что-то лепетала про его ущербность.

А действительно, зачем? Он упорно творил из себя подобающего сему миру артефакта. Можно было бы еще много рассказывать про Ваню, но, говорят, он теперь остепенился, родил трех дочерей, ходит в церковь, дай Бог ему, разумеется, счастья, но дамочки из глянцевых журналов начинают называть его “священником-неформалом”, взахлеб писать о его вере. Ваня размашисто крестится, кланяется, при этом показушно обнажая наколки на предплечьях, и все это опять смахивает на дурную рекламную акцию, затеянную Солнцеподобным для дальнейшего поддержания своего имиджа. Жаль.

ОДНОФАМИЛЕЦ ПИСАТЕЛЯ

...Я и книгу-то его последнюю взял в руки после одной истории, последней, надеюсь, с ним встречи, когда я заинтересовался, что же он такое пишет, чтобы понять, что он за человек, но чтобы рассказать ту историю, которая послужила толчком моего интереса к его творчеству, надо отползти на много лет назад во времена пресловутого “Метрополя”, которым так гордится наш Ерофеев, довольно слабого, если не сказать, беспомощного литературного, а может быть, и просто провокаторского акта.

Во времена “Метрополя” меня тоже, как и Вик. Ерофеева, принимали в Союз писателей, и одна из рекомендаций у меня была Васи Аксенова. Само собой разумеется, меня попросили принести другую рекомендацию – Вася был участником “Метрополя”, но он продолжал оставаться и членом Союза писателей, и я уперся, отказавшись менять рекомендацию, и на этом мои отношения с пресловутым Союзом писателей были навсегда прерваны. Кстати, заканчивалась та рекомендация словами: “Рекомендую принять имярек в Союз советских писателей, последний выиграет от этого больше”. Как видим, последний не выиграл, значит, выиграл я. Витю тогда же не утвердили на правлении, то есть не исключили, а попросту не приняли в Союз. Он стал изгоем и, на правах друга Парижской Дамы, его любовницы и моей хорошей приятельницы, да и просто моего хорошего отношения ко всем, кто был против, в любых формах, советской власти, стал пользоваться у меня, как у человека в те времена состоятельного, кредитом. Деньги тогда давались, если давались, просто так, без всяких там процентов и расписок и на любое время. Например, Парижская Дама, взяв у меня деньги на кооперативную квартиру, отдала их мне через полтора десятка лет. Что ни скажи, такие кредиты были крайне выгодны для тех, кто брал. Именно по этим причинам мы с ним периодически встречались, он то брал деньги, то отдавал их. Во время одной из таких встреч, уже после прихода к власти Горбачева, кажется, в 1987 году, как я могу восстановить по подаренной им мне книге Войновича “Москва 2042 года”, вышедшей на Западе именно в этом году, я был у него дома.

Он сидел перед новеньким телевизором с дистанционным управлением, вещью у нас еще почти невиданной, и с настойчивостью идиота переключал программы, а то включал видак, на котором у него стояла кассета с западными попсовыми клипами. Оторвать его от этого занятия было невозможно. Ни о какой беседе и речи быть не могло: передо мной сидел зомби со слюной на губах и улыбкой восторга.

– Вот, – обратился он ко мне, видимо ожидая во мне сочувствия, – прислали мне оттуда, чтобы я расплатился с долгами. Такой стоит семь тысяч, а я не могу расстаться. Я влюблен в него.

Тогда его интеллектуальный уровень просто поразил меня. Сраный ящик, с которым он не может расстаться, не укладывался у меня в голове, и поэтому сейчас, когда я читаю, как за включенный целыми днями ящик он поносит русский народ, кроме усмешки, у меня это ничего не вызывает. Да, вспомни, милый, себя и свой ящик всего несколько лет назад. Сколько раз ты сам нажимал кнопочки.

В последний раз он брал у меня семьсот рублей, и когда я попросил вернуть, он привез их, извиняясь, почему-то мятыми рублями и трешками. Я пошутил, не стоял ли уж он на паперти? Больше он у меня денег взаймы не брал. Видимо, обиделся.

А может, с перестройкой дела поправились.

В доперестроечные времена была еще одна история, когда я пытался Вите Ерофееву помочь. Ко мне приехали два молодых человека, Дмитрий Крылов и Никита Тягунов, работавшие на телевидении. Один из них до сих пор работает, ведет свою неизменную передачу “Непутевые заметки”, другой, Никита, давно помер. Я был, может быть, последним, кто говорил с ним, когда он вернулся с фестиваля в Роттердаме, куда ездил со своей единственной полнометражной картиной “Нога”, вернулся, как всегда, в тяжелом запое, поговорил со мной по телефону, сообщил, что выпьет еще сто грамм и ляжет поспать. Поспать он лег и умер во сне. Тягунова я знал еще по Дому литераторов, он был сыном писателя Мамлина, и лет с пятнадцати, мальчишкой, вечно пьянствовал в тамошнем ресторане, у стойки бара, между Дубовым и Пестрым залами.

Приехали они ко мне, сели рядком на диванчик и сообщили, что придумали новую передачу “Золотая рыбка”, сценарии к которой согласился писать Витя Ерофеев, и не возьмусь ли я тоже? Дальше – больше, выяснилось, что проталкивать их надо только под моей фамилией. В прежние времена, когда власти на кого-нибудь ополчались, человеку часто приходилось зарабатывать под фамилиями своих друзей. Так Булат Окуджава в черные дни писал стихи к песням Исаака Шварца под фамилией поэта Жени Храмова. Человек безусловно рисковал, можно было и самому попасть в черный список. Я безусловно согласился поставить свою фамилию на опусе Вити Ерофеева, но отказался писать передачи сам, мне это было неинтересно. Он написал заявку, привез ко мне, я ее подписал, ребята отвезли на телевидение, но она не пошла. Фамилия моя не помогла. Что-то, видимо, было в самом Вите.

Времена изменились, Витя стал известен, имеет свою передачу на ТВ, издает книгу за книгой. Вдруг мне понадобилось с ним посоветоваться, как устроить свой роман, в какое издательство его предложить. Я, киношник, с трудом представлял себе современную издательскую реальность. Вернее, представлял только со стороны читателя. А он человек известный, вхож, как мне казалось, в издательские круги. Что он такое пишет, мне было совершенно не важно. Как-то я попробовал прочесть его “Русскую красавицу”, роман, который перепечатывала в свое время Парижская Дама, но сдох от скуки на первой трети. Мы не общались уже много лет, но я вполне резонно рассчитывал по крайней мере на любезность с его стороны.

По телефону он оказался очень любезен, после моих объяснений сказал: вези роман, только через три недели, когда я вернусь из Италии. На следующий день после его приезда я привез роман, у него сидели издатели из Издательского дома “Подковы”, директор и главный редактор, какие-то гладкие, как и он, ребятки с украинскими фамилиями. Пробыл я у него пять минут, после чего он меня, извинившись, выпроводил, да и то эти пять минут он говорил по телефону. Уже в дверях я ему сказал, что не успел толком ему объяснить суть своих вопросов.

– Ничего-ничего, когда я прочитаю, тогда и поговорим.

Он взял для этого месяц. Ровно через месяц в назначенный им самим день я позвонил. Звонить пришлось несколько дней, работал только автоответчик. Наконец мне сообщили, что он в Германии. Еще через месяц я наконец его поймал.

– Старик, ты знаешь, как я к тебе отношусь, потерпи немного. Тем более что ребята из “Подковы” твоим романом заинтересовались, но хотят, чтобы сначала его прочитал я.

Делать нечего, я согласился еще подождать, а он уехал в Южную Африку. После Южной Африки он мне сказал, что пока ничего не может мне рассказать, кроме как про крокодилов, видимо расценивая свое хамство как юмор. Мне бы здесь все и понять, но как-то всегда верилось в лучшее. Ну занят человек, прочитает и посоветует. Тем более я помнил, что сам неоднократно и бескорыстно в былые времена помогал ему. Потом он уехал на Аляску, после Аляски, когда удалось поймать его, обещал быть в Москве полгода, а роман немедленно взять на дачу и через неделю прочитать. Я уже все начал понимать и попросил его вернуть экземпляр романа мне сразу и не утруждать себя. Он обиделся и небрежно заметил мне, что у меня должен быть и другой экземпляр, а этот он обязательно прочитает, как только у него будет свободная минута. “Ведь ты знаешь, как я к тебе отношусь”, – подчеркнул снова он. Что ответить ему, я сразу не нашелся. Потом он вообще перестал подходить к телефону, и только через полгода моих обращений к автоответчику с просьбой вернуть экземпляр романа я понял, что этого никогда не произойдет. Зачем ему был этот объемистый труд, если он его не собирался читать, я так и не мог понять. Не своровать же, в самом деле. Но он такие кирпичи не пишет, все больше фразочки, заметочки, лоскутки...

К этому времени приехала Парижская Дама на традиционные вакации в страну своего детства и юности. Я просил ее объяснить, что она думает об этой истории. У меня самого все это не укладывалось в голове. Она переспросила:

– Чем объяснить все это? Манией величия. Он считает все это в порядке вещей.

Рассказывая другому своему приятелю, я тоже удивлялся на подобное поведение. Он был еще более категоричен:

– Нашел с кем связаться! Всем известно, что он провокатор и сексот, гэбэшная подстилка. Да в конце концов просто говнюк, – добавил он.

Не знаю, как насчет первого, подумал я (хотя последний его роман с энциклопедией о русской душе свидетельствует, что тема писателя-сексота ему крайне близка), а последнее – уж точно, верно.

И вспомнил строчки из старого стихотворения Сергея Гандлевского, единственные запомнившиеся мне из этого поэта:

...Есть, правда, трезвенники, но

Они, как правило, говно...

Потом я представил его мертвенное лицо с маленькими глазками, лицо бывшего комсомольца, прежде гладенькое, а теперь с натянутой старой кожей, с узкими болезненными глазками, придавленными снизу распухшими подглазниками, вспомнил его, лебезящего на телеэкране перед денежным мешком Джорджем Соросом или появляющегося на минуту в качестве эксперта в очередном телешоу (весь из себя такой “cool”), чтобы лишний раз пнуть за авторство гимна Советского Союза Михалкова-старшего, накликать тому литературный ад и петушиным криком напомнить о своем существовании, короче, использующего любую возможность, чтобы предъявить в любом качестве свои литературные права, послушал его и вдруг понял: да он же просто образованщина, по выражению Солженицына, и за душой у него нет и медного гроша литературного капитала, и душа-то у него скукожившаяся, “cool”, прохладная, блин, душонка зомби, ожившего мертвеца, жмурика, нежити, тухляка, падали, похоронившего вместе с советской литературой самого себя, в котором просто не могло быть, не осталось после могилы ничего человеческого.

Он сам это хорошо понимает, напирает даже на это, снимается на обложку с клыками вампира, но на самом деле питается не живой кровью, а говном, и свое говноедство выдает за русскую национальную черту.

Вообще его последняя книга весьма примечательна, поэтому стоит на ней хоть чуть-чуть остановиться. Это книга щипача (“щипач” – по-фене “карманный вор”). Он щиплет по- мелкому, проходя длинным розаново-набоково-маркизодесадский рядом литературы и грядочкой Сорокина, и, нащипав травки, готовит свой салатик.

В сентябре 1999 года, когда в Москве взрывали дома, Ерофеев выступил на лужковском канале в программе с более омерзительным из двух Киселевых, Дмитрием, хотя и энтэвэшный Евгений тоже не прелесть. И говорил, что русским мало еще взорвали, надо бы было поболее, чтобы они проснулись. И показал якобы вышедшую свою книгу о русской душе: мол, читайте, здесь и будут вам все ответы на все ее, русской души, загадки.

Я заинтересовался не его позицией сытого холуя, сынка партийной номенклатуры, а его книгой, потому что роман, который как раз к этому времени я уже отчаялся от него получить обратно, был о России, но до февраля 2000 года никак не мог эту книгу купить, ее физически не было в магазинах. Оставалось только гадать почему. Отчего-то думалось, что у издательства просто нет денег на выкупку тиража.

Когда же наконец я купил его книгу, то читая, удивлялся некоторым совпадениям с моим романом, с моими мыслями о России. Мне даже стало как-то не по себе, что и мыслим мы порой одинаково, вероятно, думал я, как люди одного поколения, и лишь, когда я прочитал там, к своему удивлению, про взрывы в Москве, я вдруг понял, что тогда в сентябре его книга еще не была дописана – он лгал, показывая ее макет, и правда, из выходных данных становилось ясно, что она подписана в печать только 30 октября 1999 года. И только тут до меня окончательно дошло, почему он не отдавал экземпляр романа: все это время он потихоньку пощипывал оттуда, как пощипывал и из всех других набоково-розаново-маркизодесадских рядов и с грядочки Сорокина. Я безусловно не отношусь к этому ряду и не росту на этой грядочке, однако тема была ему “в листа”. Такова его литературоведческая манера письма – размышляя над чужим, выдавать чужие мысли за собственные, поэтому в своих розановских кусочках он бывает иногда даже интересен, в сорокинских – омерзителен, особенно ему “удаются” кощунственные куски вроде того, где он издевается над невинно убиенными девушками, великими княжнами Романовыми, но как только он принимается за собственное сочинительство, так круто прет бездарность, вылезает маркизодесадовский графоманский кал и нигде, нигде не получается и не может получиться набоковского изящества и мастерства.

Кроме всего, он достаточно безграмотен. Хотя считает, что безграмотна была Екатерина Великая. Мол, она писала слово “еще” с тремя орфографическими ошибками: “есчо”. Видимо, не знает, бедный, что буква “ё” изобретена Николаем Михайловичем Карамзиным уже после смерти Екатерины в 1797 году, а “сч” и “щ” заменяли друг друга, как, например, в слове “щастье”, которое еще Пушкин продолжал писать то так, то этак.

Еще он считает, рассуждая о том, как писать слово “родина”, что прописная и большая буквы – нечто противоположное, видимо путая, как школяр, прописную со строчной. Прописная, к его сведению, это и есть большая буква.

Да, впрочем, хватит. Все бы я это знал, если бы заблаговременно поинтересовался его личностью и не перенес бы свои теплые отношения с Парижской Дамой на него, выдав ему индульгенцию. Вот и скушал.

Так же кричал великий, с моей точки зрения, актер Сергей Колтаков, когда сдуру снялся в фильме “Армавир” у Миндадзе и Абдрашитова:

– Но почему мне никто не сказал, что они мудаки и бездари!

– А ты не знал?

– Я ни одной картины не видел, когда они меня уговаривали сниматься, а писали про них всегда, что чуть ли не гении!

Постскриптум о романе. Я отчасти по наитию, отчасти по здравом размышлении отнес его в издательство “Захаров” и уже через два месяца заключил договор на издание. Он выйдет в сентябре 2000 года и называется “Частная жизнь Александра Пушкина”. Но это уже другая история. Поэтому никогда ничего не просите, особенно у однофамильца писателя, если таковой вам встретится на пути.