ПАМЯТЬ

“РУЧАЮСЬ ГОЛОВОЙ”

Михаил Шолохов: необычные строчки биографии

Это только кажется, что мы хорошо знаем жизнь своего классика, одного из совсем немногих российских нобелевцев.

Злодеянно создавалась биография. Партагитпроп ее золотил. Нынешние политконъюнктурщики ее чернят.

Но не вогнать жизнеописание в прокрустово ложе. К дню рождения вешенца – 24 мая – обнародую из забытого и малоизвестного три биографические новеллки из своей будущей книги про его друзей и врагов. Много их было – тех и других.

“ТИХО ЛЬЕТСЯ ТИХИЙ ДОН...”

Кто бы мог подумать, что судьбе будет угодно воссоединить жизненные линии Шолохова и великой поэтессы.

Творчество А.А. Ахматовой в многолетнем аресте. Читаю в ее биографических заметках, что были обнародованы, ясное дело, лишь в пору перестроечных свобод: “С 1925 года меня совершенно перестали печатать и планомерно начали уничтожать в текущей прессе. Можно представить, какую жизнь я вела в это время...” Выделила в продолжении: “Так продолжалось до 1939 года”.

За этой фразой невероятное. Нашелся смельчак, который поспособствовал тому, что в мае 1940-го вышла книга избранного.

Еще более невероятное последовало дальше. Книга представлена на соискание только-только появившейся Сталинской премии.

Кто рискнул возбудить общественное мнение и приковать внимание к опальному творцу?

Ответ в заметках Ахматовой – здесь имя этого своевольника: “Шолохов выставил ее на Сталинскую премию! 1940)”.

Что же в книге этого кандидата?

“Пошли доносы...” – сообщает Ахматова. Первый принадлежал управляющему делами ЦК. Пишет секретарю ЦК А.А. Жданову, возмущаясь, что в книге нет поэзии “с революционной и советской тематикой, о людях социализма”. Жданов откликнулся – опередил свой же осудительный доклад 1946 года – вывел в качестве вердикта: “просто позор, когда появляются в свет, с позволения сказать, сборники. Как этот Ахматовский “блуд с молитвой во славу божию” мог появиться в свет? Кто его продвинул?”

Узнал ли Шолохов о том, как оценен его порыв наградить высшей в стране премией “идеологически чуждую” поэзию? ЦК, естественно, секретничал на переписку. Однако узнал, ибо подключилась – ретиво – “Литературная газета”: дала погромную рецензию.

...Еще Шолохов в злосчастной биографии Ахматовой. Новая рана на сердце – добивают: арестовали сына.

Кто же, кроме самых близких, не просто с сочувствием, а с помощью? Узнав по “Запискам об Ахматовой” Лидии Чуковской, что Шолохов помог – возвысил свой авторитет, чтобы вызволить сына из застенков. Пришлось вешенцу идти к самому Лаврентию Берия. Выпустил. Увы, будущий ученый пребывал на свободе недолго.

Не прошло без следа заступничество. Прославленный “Реквием”... Он несет собой некое таинство скрыто-подсознательного воссоединения с Шолоховым. Осознал это, когда выловил в воспоминаниях Э. Герштейн такое вот: “Читает мне, почти бормочет “Тихо льется тихий Дон...” Мне в голову не приходит, что это будущий “Реквием”. И она не помышляет об этом. Я не задумывалась над тем, почему в ленинградском стихотворении откликнулась река Дон. Только значительно позже, в Москве, спросила Анну Андреевну об этом. Она ответила уклончиво: “Не знаю, может быть потому, что Лева ездил в экспедицию на Дон”. Она сказала также, что “Тихий Дон” Шолохова был любимым произведением Левы”.

“Ручаюсь головой”, – была такая упрямо-привычая приговорка у Шолохова, когда просил о заступничестве. Сталин прознал о такой его самоотверженности и как-то произнес с опасной укоризной: “Что-то вы свою голову дешево цените”.

“ЖЕСТОК ТЫ, МИША, ЖЕСТОК...”

Немногое собралось о взаимоотношениях Платонова и Шолохова, но, верую, значительное.

Познакомились они в конце 20-х. Биографу Шолохова Вл. Васильеву удалось вызволить из небытия преинтересный факт из воспоминаний жены Платонова, Марии Александровны: “Шолохов навещал... Обсуждал отдельные главы “Тихого Дона”. Припомнила и такую реплику мужа: “Жесток, ты, Миша, жесток”. Вот же как метафорично Платонов подметил-выразил редкую для литературы того времени правдивость. Дочь Платонова, Мария Андреевна, которую я как-то разыскал, тоже вспоминала о знакомстве отца и Шолохова. Еще штрих в биографии: в войну вместе служили в “Красной звезде”.

Но было в их судьбах и то, что устроило для Шолохова при жутко драматических обстоятельствах подлинный экзамен – на виду у власти – на честь и честность. 1939-й. Не только сын Ахматовой, но сын Платонова в застенке – приговор: “Руководитель антисоветской молодежной и шпионско-вредительской организации”.

Не случаен арест – сын отдан на заклание по ненависти Сталина к отцу-писателю. Платонов к Шолохову – за помощью. Не отказал. Пошел во уговоры к верховному начальству НКВД. Вызволил.

...Позавидовал я – по-доброму – доктору филологии Наталье Корниенко. Ей удалась находка в архиве НКВД – ФСБ поистине стратегической важности. Выудила в подлых доносах стукачей на Платонова такую вот оценку “Поднятой целины” от великого радетеля за крестьянство и знатока крестьянства: “Единственная честная книга о коллективизации”.

Узнал ли Шолохов об этом отзыве? Он узнал – точно – иной: такой же по сути, но пришедший из-за рубежа и обнародованный “классовыми врагами”. В оторопь его кинуло, когда рассказали в обкоме об отклике одной монархической эмигрантской газеты: превозносила! В 1994-м эту статью нашел ИМЛи. Тут-то и мне пришлось прочитать – поразила проницательностью. Не могу не познакомить с двумя хотя бы извлечениями, в коих одно – крамола! Первое – и как же совпадает эта оценка с оценкой Платонова: “Ни в одной книге, как в романе Шолохова, не раскрыт роковой, подлинно трагедийный характер “социалистического переустройства деревни”. Этот роман прочтет всякий не только как занимательное чтение, но и как своего рода откровение...” Второе: “При чтении книги невольно возникает вопрос: “Кто ее автор, подлинный приверженец Сталина и его режима или скрытый враг, только надевший личину друга?”

Теперь понятно, почему отзыв Платонова удостоен чести стать доносом стукачей.

Проницательных читателей нашлось числом многим. Журнал “Октябрь” рукопись отказался печатать. “Новый мир” же затребовал изъять главы – смело-разоблачительные – о раскулачивании и к тому же без никакого спроса у автора сменил название “С потом и кровью” на пафосное (Шолохов откликнулся на эту подмену: “Ажник мутит”). И тираж для книги определили не очень большим – издательство не поспешило сделать роман настольной книгой. И Сталин, нахваливая колхозную эпопею Панферова “Бруски”, о “Целине” ни разу ничего для печати. И “Правда” не заспешила с восторгами. И критики – из бдительных – первые 2–3 года были смелы лепить роману политярлыки такого, к примеру, обвинительного звучания: “Объективизм” или “Потворство кулацко-середняцким настроениям”. И Первый съезд писателей не воздал похвал, а уж столько кипело здесь восторгов по поводу расцвета советской литературы. Только спустя время была дана партустановка читать роман в качестве соцреализмовского. Отдаю должное – отличный агитприем!

“ПОДЛИННО ТАЛАНТЛИВЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ...”

1954-й. Второй писательский съезд. Творцы – большие и малые – впервые без Сталина, но по-прежнему под бдительнейшим присмотром ЦК ищут место литературы в жизни и называют тех, кого считают лучшими.

...Шолохов на трибуне. Ему многие все не могут простить, как он ошеломил зал едкой критикой Эренбурга и Симонова.

Но эти же многие почему-то не оценили, с какой непредвзятой широтой – без никакой ангажированности – взялся перечислять, как выразился, “подлинно талантливые произведения”. Назвал целый взвод: и Твардовского, и Леонова, и Паустовского, и Виктора Некрасова, и Фадеева, и покинувшего свой Казахстан по политической опале Мухтара Ауэзова...

Не может не быть вопроса: а есть ли какая-нибудь предыстория-предпричина тому, что Шолохов упомянул на съезде Виктора Некрасова? Казалось бы, меж ними ничего общего. Это так: Некрасов – уже тогда волонтер в противопоставном идейно-творческом содружестве, а далее тем более жизнь развела – он остался без родины и скончался в Париже.

Выходит, предполагается один ответ – это отношение к войне объединило двух творцов. Я уверовал, что Шолохов обнародовал свое уважение к повести Некрасова “В окопах Сталинграда” как к честной на рассказ о незаметных для наградных отделов, но истинных защитниках страны в самую жуткую пору. И “Они сражались за Родину” – о том же времени, о тех же окровавленных землях и тоже без никаких лакировок по диктовке от соцреализма. Не случайно, что еще военных лет главы из романа Шолохова кромсались в ЦК при Сталине, это продолжилось по самоличному участию Брежнева.

Заинтересовало: есть ли что-то у Некрасова – как бы ответного – о Шолохове. По письмам и менмориям не обнаружил ничего. И тогда на всякий случай взялся перечитывать “В окопах...”. Нашел! Трижды о Вешенской. И как раз о той страшной поре, когда наши отступали. Первое упоминание в такой привязке: “Вчера один лейтенант оттуда вернулся”.

Ощущаю: обозначение Вешек не диктовалось ни сюжетом – это по законам жанра, ни обязаловкой – это чтобы увековечивать историю войны. Станица – не тот стратегический в истории войны рубеж. Она если как-то становилась значимой для пишущего люда, так только по осознании, кто был у нее главным жителем.

Но почему, отчего все-таки появилась станица столь настойчивым упоминанием? Вдруг – как знать – это некий сигнал Шолохову на некую связь-контакт с помощью повести.

Валентин ОСИПОВ, лауреат Всероссийской Шолоховской премии

© "Литературная газета", 2002