Выпуск 11 (51)

GOGITO, ERGO SUM

В ВЫПУСКЕ:      ФИКЦИЯ ВСЕНАРОДНОЙ СОБСТВЕННОСТИ РОДИЛА ФИКЦИЮ ВСЕНАРОДНОЙ ПРИВАТИЗАЦИИ ЭКСКУРСИЯ В АТОМНУЮ АРХИТЕКТУРУ КАК ВУЗУ НЕ ХОДИТЬ С ПРОТЯНУТОЙ РУКОЙ ТРОЕ НА ТРЕХКИЛОГРАММОВОЙ ЯХТЕ

АНАЛИТИЧЕСКИЙ РАЗРЕЗ

Нынешние имущественные преобразования в России по разрушительности, тяжести и исторической длительности социально-экономических последствий могут сравниться разве что с печально знаменитыми огораживаниями общинных земель в Англии и разделением помещичье-крепостного землевладения в результате отмены крепостного права в России.

Оба эти процесса наполнили историю наших стран самыми ужасными потрясениями. В Англии в ходе многочисленных крестьянских волнений, кровавых восстаний и ряда революций общинное землевладение прекратилось, а с ним исчезло и английское крестьянство как общественный класс. В России дело приняло другой оборот. Российское крестьянство не признало дворянской собственности на землю. Оно никогда не отказывалось от своих требований о возврате принадлежавшей общине земли, отрезанной в пользу дворянства, но и заявляло права на прежнюю дворянскую часть, считая ее изначально общинной. Поскольку с отменой крепостного права общинные обязанности поместных дворян были прекращены, то последние в глазах крестьян потеряли “божье право” на землю. Для российских бывших крепостных крестьян их прежний господин, ставший просто дворянином-землевладельцем, оказался вовсе не законным собственником своего земельного имущества, а узурпатором общинной земли, защищаемым несправедливой властью. Они терпели его, пока власть сословного государства была крепка, хотя крестьянские волнения нередко с погромами дворянских усадеб и изгнанием их владельцев продолжались все пореформенное время. Но с упадком имперской власти пробил час дворянского землевладения, а с ним и было прекращено право частной собственности на землю в России. Лозунг “Земля – крестьянам” получил распространение среди крестьян задолго до того, как был подхвачен революционерами-демократами, а потом большевиками. Положение не могла спасти и Столыпинская реформа, даже если бы она была проведена в полном объеме. Она также была с самого начала отвергнута крестьянством, так как была нацелена на укрепление сословной монархии путем преобразования общинного землевладения в частную собственность крепких крестьянских хозяйств, ведущих товарное производство, с одновременным вытеснением хозяйств мелких и полунатуральных при сохранении дворянского землевладения. Попытки насильственной ликвидации дворянской земельной собственности начались сразу после Февральской революции, несмотря на противодействие властей, когда массы солдат-дезертиров из крестьян хлынули с фронта в деревню “делить господскую землю”. В ходе этого поистине “черного передела”, проводившегося с крайним ожесточением особенно после Октябрьской революции, Россия как страна понесла тяжкие потери. В огне последовавшей Гражданской войны не только погибло само дворянство с его богатой культурой, но и разрушился весь строй сельской жизни, то есть образ жизни большинства населения.

Общим итогом процесса образования частной собственности на землю и в России, и в Англии явился ее непроизводительный характер. Ни английским лендлордам, ни российскому дворянству не удалось за редкими исключениями создать эффективное товарное сельское хозяйство, несмотря на обширность земельных угодий в нашей стране. Более того, частная собственность в своих самых ярких проявлениях стала мощным источником роста социального паразитизма. Для английских и российских землевладельцев сам факт владения исключал вопрос производительного использования их земельных имуществ. Он просто не вписывался в их образ жизни. Для них владение землей служило прежде всего источником социального статуса и сословных привилегий. В капиталистической Англии было даже возможно приобрести аристократический титул, купив старинное поместье с соответствующей феодальной историей. О производительном использовании земельной собственности должны были заботиться другие, а именно арендаторы-фермеры, которые и вели на чужой земле товарное хозяйство на свои средства. Они должны были добиваться такой доходности, которая позволяла бы уплачивать достаточно высокую ренту для обеспечения привилегированного образа жизни земельного собственника сверх нормальной прибыли, необходимой для вложения капитала.

Впрочем, в дореволюционной России в силу гораздо меньшего объема рыночного спроса на сельхозпродукцию, поскольку большая часть населения жила результатами натурального хозяйства, доходы от сдачи помещичьей земли в аренду были гораздо ниже и в целом недостаточны для покрытия расходов, необходимых для обеспечения праздной жизни дворянства. Поэтому массовый характер приобрел залог земельных имуществ, обременение их долгами и процентными платежами. Разорение помещиков было общим явлением. Все это, однако, не подвигало поместное дворянство на перестройку образа жизни, смену приоритетов и пробуждение интереса к производительной деятельности.

История образования частной собственности в Англии и царской России путем приватизации общинных земель поучительна и в том отношении, что она ясно показывает отсутствие позитивной связи между собственностью и предпринимательством. Более того, она свидетельствует о том, что собственность на имущество скорее подавляет импульс к производительной деятельности, особенно к предпринимательской, если учесть связанные с ней риски. Поэтому нет разумных оснований соглашаться с идеологами и практиками нынешних “экономических реформ” в России, утверждающих, что частная собственность является краеугольным камнем, своего рода необходимым и достаточным условием эффективного предпринимательства. Для последнего важно обеспечить условия доступности привлечения капитала в форме банковского кредита (или иных заемных средств), требующегося для создания новых, более совершенных и эффективных производственных комбинаций, и для преодоления неправомерных властных полномочий титульного собственника – государства. Но как первое, так и второе условия не зависят в явном виде от формы собственности, будь та частная или общественная. Тот факт, что эффективное предпринимательство является как бы непременным атрибутом обществ с развитым правом частной собственности, сам по себе не является свидетельством обусловленности первого вторым. Это может быть следствием того, что частная собственность в таких обществах находится под эффективным контролем со стороны властных и иных правовых институтов, которые сдерживают использование частной собственности в ущерб общественным интересам.

Если быть до конца объективными, то нетрудно обнаружить много общего в истории приватизации земельных угодий в царской и современной России. Дело в том, что роль земельных имуществ в аграрной дворянско-крестьянской стране с укоренившимся наследием крепостничества, какой была царская Россия, вполне сопоставима с ролью, какую играл в жизни советской России ее многоотраслевой государственно-колхозный имущественный комплекс. И поэтому в объяснениях и оценках современной номенклатурно-криминальной приватизации нельзя пройти мимо первой приватизации, проведенной в интересах крепостнического дворянства. Как уже отмечалось, решающее значение проводившейся при ликвидации крепостного права приватизации общинных земель для преобразования феодального землевладения в частную собственность на землю и в конечном счете для судеб российской монархии имело непризнание итогов этой приватизации подавляющей частью тогдашнего населения страны – крестьянством.

Так вот, судя по самым разнообразным свидетельствам и оценкам, нынешнее население России тоже весьма далеко от признания “законными и окончательными” итогов последней приватизации. В народе прямо называют эту приватизацию воровством. Поэтому надежды авторов этой приватизации и новых землевладельцев, в том числе на построение и закрепление в качестве жизнеспособного и эффективного общественного строя на основе частной собственности, с очень большой долей вероятности могут оказаться несостоятельными. Во всяком случае, требования пересмотра итогов приватизации уже сейчас звучат довольно громко, а новые владельцы бывших государственных имуществ отнюдь не демонстрируют образцов эффективного хозяйствования.

Свою отрицательную роль сыграла научная непроработанность вопроса об имущественно-правовом характере того, что в публицистической и научной литературе на пропагандистском сленге именовалось общественной или всенародной собственностью при социализме. Если бы термины соответствовали действительному правовому и экономическому статусу этого имущественного комплекса, то пришлось бы искать ответ на вопрос: “В силу чего, с какой целью и на каких основаниях общество или народ вдруг отказались от якобы принадлежащего им имущества?”. Дело, однако, в том, что ни общество, ни народ, как при советской системе, так и при нынешней власти, не являлись и не являются субъектами права и в юридическом смысле они не существуют, а посему фактически никаким имуществом владеть не могут. Всенародная или общественная собственность будет оставаться идеологическим мифом, пока не возникнут или не будут созданы условия, при которых общество и народ обретут свойства права субъектности и получат соответствующие права и обязанности, в том числе имущественные.

Что касается созданного в СССР имущественного комплекса, то он несомненно носил не частный, а публичный характер. И принадлежал он советскому государству, даже в той его части, которая именовалась кооперативно-колхозной собственностью. Но принадлежал не на праве собственности, а в силу тотальной и вездесущей власти этого государства. Советское же государство находилось с населением, общественными организациями и гражданами вовсе не в субъектных, то есть относительно равноправных отношениях, а в отношениях суверена и подданных, основанных на принципах господства и подчинения. Поэтому, строго говоря, советское государство не нуждалось в правовом оформлении владения материальным имуществом. Государству необходима была абсолютная, ничем не ограниченная возможность распоряжения всеми имущественными объектами на подвластной территории, за исключением разве что предметов личного потребления гражданами-подданными.

Идеологически мотивированное облачение государственного имущественного комплекса в юридически фиктивную форму всенародной или общественной собственности не только препятствовало правильному осознанию интеллектуально активной частью населения истинной природы экономической власти советского государства и исключало саму возможность выработки социально и экономически эффективной программы реформирования имущественных отношений в СССР, а затем и в России, но и поспособствовало разрушению материального потенциала страны. Вследствие распада СССР государственное имущество оказалось совершенно беззащитным перед натиском корыстно заинтересованных приватизаторов. Вместо поиска путей к сплочению российского общества через придание ему статуса субъекта политических и экономических прав, что отвечало бы вызовам нового постиндустриального информационного века, стране был навязан в качестве основополагающей базы общественного и государственного устройства принцип частной собственности в том виде, как он существовал в XVII–XVIII веках. Воспользовавшись юридической фикцией приобретенных прав собственности, приватизаторы изменили имущественные и экономические основы государства, придав ему новый усеченный, соответствующий их интересам характер. Именно это имеется в виду, когда говорят о бегстве государства из экономики. Впрочем, нынешнее государство “убежало” практически из всех сфер общественной жизни – из культуры, образования, здравоохранения. Даже обязанности по обороне и защите суверенитета страны оно не в состоянии выполнять в должной мере. Его правоспособность уже уступает “властным полномочиям” многих отраслевых, региональных финансовых группировок криминальных “братств”.

Дмитрий ЛЬВОВ, академик РАН

Валерий ЗОТОВ, кандидат экономических наук

© "Литературная газета", 2003