СВОЙ ШЕСТОК
Cижу пишу. Журчит телевизор: Солженицын встретился с кем-то там. Корреспондент давится пиететом: “Для такого произведения, как “Красное колесо”, которое писалось 23 года, настоящего, достойного его читателя в России пока нет”.
Опять писатель обогнал время. Почти что на целый круг.
Или читатели от литературы отстали? Подразумевается, что они. Это наводит на кое-какие мысли. Не о Солженицыне – о наших проблемах.
Их же вон сколько. “Развалили литературу”. Отобрали “общественное значение” у нее. Может, НАТО виновато? А может, и сам отечественный читатель, смотря как посмотреть.
Лично я смотрю так. Узится читательский круг. В литературном бизнесе становится меньше денег. За меньше денег – больше конкуренция. А где растет конкуренция, там падают нравы. Где падают нравы, там становится больше нытиков, страдающих от того, что они падают. Где больше нытиков – там меньше читателей, которые нутром чуют, что литература должна укреплять дух, а не плакаться по нему. Комбинация удачно замкнулась.
Теперь уберем из нее все лишнее. Читателей в процентном соотношении сейчас побольше, чем в прочие времена. Состояние “духовности”, как количество энергии, всегда неизменно. Хотя бы потому, что “плохо-хорошо” относительны. Тот же Солженицын – сейчас светоч и ориентир, а двадцать лет назад был изменником и отщепенцем.
Значит, остается рынок. Почему “узится круг”? Потому что изменились его – рынка – потребности. Пафос интеллектуальной и эстетической рефлексии сместился от вербальной образности к визуальной, а от визуальной – к предметной. В литературе слово заменил “жест”.
Ну например, сколько сейчас писателей на слуху в России? Два: Сорокин да Пелевин. (Типа как в семидесятые годы прошлого века: Федор Михайлович да Лев Николаевич. Ну еще Тургенев на правах Маканина как-то старался.) А почему? Первый бормочет одно и то же десять лет, как молитву. Второй следует стратегии брэнда. Оба не пишут, а “креативно жестикулируют”, очень однообразно, чтобы у публики на них выработался рефлекс. И оба успешны – именно в “литературе”. Не в “попсе”.
Очевидно, что, прежде чем встроить литературу в изменившийся рынок, нужно определить те новые потребительские нужды, которые она будет на нем удовлетворять. Задача, так сказать, на две трубки.
Чем особенен нынешний потребитель? Он утилизировался. Научился смотреть рекламу. Ценит ту, в которой запоминается товар, а не ту, в которой запоминается ролик. Потому что она экономит ему время и структурирует функциональное жизненное пространство.
А что утилитарно настроенный “эргономический” человек ценит в литературе? Для простоты возьмем ее самый утилитарный жанр – журналистику. Эргономический человек ценит в журналистике свой утренний кофе и свои вечерние тапки. Дескать, “я читаю мою газету”. Это и есть жест – “мою”. Такую, о которой заранее известно, что о чем можно в ней прочитать. Если “Общая газета” начнет прославлять ОМОН, а “Российская” – болеть за чеченцев, у читателя расстроится вестибулярный аппарат. В ритуале, которым является чтение газет (и что важно – вообще чтение), главное – предсказуемость результата. Типа поставил свечечку – и нормально. Именно на эту читательско-человеческую слабость (желание пожить две минуты спокойно) бьют Пелевин с Сорокиным.
Теперь что касается стиля. Если я хочу прочесть, как омоновцы защищают мои права или как они крадут чеченских кур и потрошат штыками подушки, я не хочу, чтобы статья начиналась словами “с низкого свинцового неба срывались пулевые капли дождя”. Я хочу коммуникативной вменяемости.
Замечено, что успехом пользуются короткие тексты – на обеденный перерыв. Они должны быть насыщены конкретными образами и фактами, доступными самому скромному (потому что ужасно занятому) воображению. Такое пишется быстро – а значит, много, а значит, и самому на обеденный перерыв денег хватит.
“Какой кошмар! – возразят мне. – Какой голодный и глупый этот Лев Пирогов! Что за литература получится, если все начнут следовать подобным рецептам?”
Все, естественно, не начнут. Начнут самые зоркие и дальновидные.
Вот “умный человек в попсе” – Чхартишвили и его хитовая серия про Фандорина. Первые шесть книг – развлекаловка а-ля Нат Пинкертон, утыканная, как изюмом, забавными штучками для специалистов. Последняя, седьмая, уже настоящий роман. С “диалектикой души” и “диалогизмом”. Не “прирученный” читатель не стал бы его читать.
Теперь заметим, что и в исторической, и в духовной биографии героя (да, кстати, как серьезной литературе не хватает героя!) оставлены значительные лакуны. Очевидно, чтобы следующими сериями фандоринской эпопеи их заполнять. К занимательному сюжету подтянутся и “вопросы”, и “бездны”, и настоящая, а не “постмодернистская” интеллектуальность. Как думаете, фандоринские фанаты будут такое читать? Будут. Их ведь уговорили, а не заставили.
Задача “приручительства” или более благородно – “хождения в народ” требует терпения и профессионализма. Это не совсем то, что “призвание”, “гениальность”, “самопожертвование” и другие общие для литературы места. Это кропотливая и не особо почетная работа по возвращению великой Русской словесности ее утраченного величия. Сродни работе сыщика, “сыскаря”.
На две трубки, да?
Или на три.
© "Литературная газета", 2000