ЛИТЕРАТУРА

ЧТО УВЛЕКЛО РОССИЮ НА КАВКАЗ?

Беседа с Яковом Гординым на фоне новой книги

Татьяна ВОЛЬТСКАЯ

“Кавказ: земля и кровь. Россия в кавказской войне XIX века” – так называется новая книга Якова Гордина, только что вышедшая в Санкт-Петербурге в издательстве журнала “Звезда”. Трудно найти более животрепещущую тему, тем более сегодня, когда вторая чеченская война расколола общественное мнение пополам. Раненые солдаты в Военно-медицинской академии все как один говорили мне: Чечню надо стереть с лица земли; чеченцы – не люди. Когда я спрашивала их, знают ли они о покорении Кавказа в прошлом веке, они пожимали плечами: не знаем и знать не хотим. Я далека от мысли, что они, а тем более генералы не пошли бы на эту войну, если бы прочитали книгу Гордина – не сейчас, а где-нибудь в 1993-м, и все-таки, если отказаться от познания, нужно отказаться и от цивилизации...

– Яков Аркадьевич, в вашей книге вы подчеркиваете, что русское общество XIX века, лучшие его представители – Пушкин, Лермонтов, Лев Толстой, декабристы – не сомневались в необходимости завоевания Кавказа. Вероятно, это правда, хотя были исключения, о которых вы не упоминаете, но главное – наше сознание претерпело с той поры значительные изменения: мир отказался от колониализма, обаяние имперских идей полиняло, идеи свободы и независимости отдельной личности и целых народов, наоборот, сделались бесспорными. И все-таки у меня осталось впечатление, что вы скорее разделяете взгляды лучших представителей прошлого века. Может быть, я не права?

– Совершенно не правы, потому что с самого начала чеченского предконфликта и конфликта я писал и по радио говорил, что Чечня имеет право на самостоятельность. Другое дело, что мир оказался в ловушке двух противоречивых фундаментальных тезисов: пр,ава народов на самоопределение и нерушимости границ, целостности территории. Они заявлены, но как их совместить, никто не знает. Честно говоря, у меня были некоторые иллюзии – до 1996 – 1997 годов я считал, что если при определенных – довольно серьезных – условиях Чечня получит самостоятельность, то это будет благо. Последующие события убедили меня, что если бросить, оставить в покое Чечню в ее нынешнем состоянии, это будет еще большая трагедия и для сопредельных территорий, и для самой Чечни.

Можно говорить об имперских амбициях, о несовершенстве, мягко говоря, средств, которыми действует наша армия, но зерно трагедии, мне кажется, внутри Чечни, а не снаружи, и в этом ужас ситуации. Ведь фактически Чечня стала самостоятельной, и мы знаем, что творилось внутри и вокруг нее и чем это кончилось. Мы живем в очень своеобразный период, когда происходит попытка крупного исламского реванша. Несколько столетий исламский мир подвергался угнетению со стороны европейского мира. Историческая обида (к чеченской войне это имеет прямое отношение) – это очень опасный двигатель. В судьбе России тоже многое определялось этим: страшная судьба татарского завоевания, историческая обида требовала компенсации. И сегодня исламский радикализм – такая уродливая попытка компенсации за историческое унижение.

– В вашей книге говорится о порочности имперского подхода к проблеме – это справедливо и для нашего времени?

– Да где же вы видите сейчас имперский подход? Представьте себе на минутку Корсику (где очень сильны сепаратистские тенденции), которая объявила себя независимым государством и стала посылать небольшие катера для захвата французов или туристов на побережье, тащить их к себе и требовать за них выкуп. Как отреагировала бы на это Франция? Туда послали бы иностранный легион. И думаю, что дело было бы довольно жесткое. Нечто подобное произошло и здесь. Ужас, на мой взгляд, в том, что чеченская элита (не народ) совершила фундаментальную ошибку. Чечня могла идти к самостоятельности совсем другим путем.

– Есть ли разница между отношениями России и Чечни в XIX веке и сейчас?

– Огромная. В жизнь горцев всегда входили и набеги, и работорговля, но это было не хорошо и не плохо – это был их мир. Человек, не участвовавший в набегах, не пользовался уважением окружающих, у историков даже существует терминология – набеговая экономика, набеговое правосознание. Так вот, перед чеченцами был выбор: или подчиниться и потерять традицию, чрезвычайно важную для них, почувствовать себя униженными, или воевать, пока воюется. В ХХ веке, в 90-е годы, этой дилеммы не было.

В XIX веке кавказская война была общей трагедией и России и Кавказа (Кавказа, конечно, в большей степени). И сейчас это общая трагедия, но кто ее спровоцировал? Тут дело не в имперских амбициях.

– Здесь я с вами совершенно не согласна, по-моему, и сейчас дилемма существует, и кто начал войну, по крайней мере, первую, это еще вопрос, но у нас не спор, а разговор о книге.

Вот вы пишете, что победа в кавказской войне прошлого века была одержана не в суровое николаевское время, а в потеплевшую эпоху Александра II. Нелья ли предположить, что и сейчас следует уповать скорее на либерализм, чем на кулак?

– Боюсь, тут трудно проводить параллели. Когда я работал над книгой, я увидел, что очень многое произошло за 60 с лишним лет этой войны. Даже свирепый князь Цицианов к концу своего кавказского пятилетия пришел к выводу, что надо искать иные методы, кроме силы. И Воронцов, и Барятинский стали развивать параллелизм: при непременном военном давлении – поиски сосуществования. Например, отпала идея ликвидировать местное судопроизводство, появился компромиссный вариант, что очень важно – пока горцев пытались судить на их территории по российским законам, это было постоянным источником напряжения, бунтов и мятежей. Поняли также, что христианизация маловероятна, ослабло и это давление. Конечно, было бы очень приятно сказать: либерализовался режим в России – и нашлись другие методы в решении конфликта. Но все было сложнее. Да, Барятинский действовал гораздо тоньше, чем Ермолов, который ломил стеной. Ермолов, европейски образованный человек, считал, что он на штыках несет цивилизацию в эту дикую, ужасную страну, которая не знает, как ей жить. Он, например, уничтожил ханства, противные его европейскому духу своей восточной деспотичностью. И оказался лицом к лицу с вольными горскими обществами, справиться с которыми было гораздо труднее. Барятинский стал восстанавливать ханства, где хоть было понятно, с кем вести разговор (чувствуете связь с нашим временем?): маленькие монархии были психологически ближе к России. Так что на Кавказе, в конце концов, выработался целый комплекс методов: восстановление ханств, подкуп влиятельных людей, принцип “разделяй и властвуй” и, наконец, там было сосредоточено около 300 тысяч штыков – мощь, против которой Кавказ уже физически не мог выстоять.

– То есть дело не в либеральных веяниях, а все-таки в штыках?

– Дело во всем. Может быть, если бы при Ермолове там были такие же силы, Кавказ был бы просто уничтожен, как предлагал Пестель. А он предлагал настоящий геноцид: никаких горских племен просто не стало бы, частью они были бы уничтожены, частью переселены в Россию. При либеральном александровском царствовании возникло сочетание мощного военного напора с готовностью идти навстречу: вы хотите замириться – пожалуйста, у вас будет некоторая самостоятельность, вас не заставят из мечети переходить в церковь. Постепенно за полвека Россия выработала целый комплекс методов, среди которых не последнюю роль играла и готовность уважительно отнестись к противнику.

– К какому самому важному выводу вы пришли, работая над книгой?

– Прежде всего к мысли о трагедийности ситуации в принципе. Россия не могла не завоевывать Кавказ. Первый зафиксированный поход – поход воеводы Хворостинина при царе Федоре Иоанновиче в 1596 году, столь же неудачный, сколь неудачными были и многие другие экспедиции. Но с момента присоединения Грузии Россия и Кавказ были обречены воевать.

– В чем же главная трагедия?

– В том, что Россия не могла не воевать (нужны были коммуникации с новыми владениями, нуждавшимися в защите); горцы же не могли не сопротивляться – для них подчинение было крушением мира. Хорошо было Ермолову называть их мошенниками и разбойниками, но они-то себя таковыми не считали. Они считали, что имеют право жить так, как жили их доблестные отцы, деды и прадеды.

– И они действительно были храбры и по-своему благородны, так что обаяние Кавказа действовало на русскую культуру, не так ли?

– А как же, это особый сюжет, он будет в моей следующей книге: воздействие кавказской войны на русское общественное сознание. Тут с одной стороны – вражда к горцам, доходящая иногда до патологической жестокости, с другой – восхищение их миром. Недаром кавказские офицеры часто одевались, как горцы. Представьте себе советского офицера, надевшего немецкую форму во время второй мировой войны, или русского офицера, напялившего наполеоновскую форму, – что бы из этого получилось! А вот знаменитый генерал Зас, прославившийся, между прочим, набегами на горцев, и все его люди носили горскую одежду. Все это требует обдумывания. В тяге равнинной России к горному миру может быть психологическая компенсация. Кавказский мир, хоть о нем знали мало, постепенно стал частью России.

– Частью русской культуры.

– Безусловно. Хотя русская литература посвятила Кавказу гораздо меньше произведений, чем, казалось бы, должна была посвятить.

– О чем это говорит?

– Может быть, об ощущении глубинного ужаса происходящего и не очень четком понимании, как же к этому относиться. С одной стороны, в России с XVIII века были достаточно сильны свободолюбивые руссоистские настроения, а тут мы подавляем гордых воинов, сжигаем аулы и Бог знает что творим, с другой, это наш святой долг, – завоевать эту местность.

– Долг колониальных завоевателей...

– Нужен был талант Толстого, который смог в “Набеге” и в “Рубке леса” посмотреть на это с высоты – у него нет правых и виноватых. Это противоречие было по-настоящему трагедийно – не поддавалось разрешению. Одна из идей этой книги: кавказская война – это историческая ситуация, из которой не было благополучного выхода. И эта ситуация продолжается до сих пор.