ЗАПИСКИ ИЗ АКАДЕМИИ

В новой рубрике мы постараемся рассказать о том “закулисье”, которое существует не только в театре, но и везде, а тем более в такой мощной организации, какой является Академия наук России. Нет, конечно, мы не собираемся “подсматривать в замочную скважину” – это не наша профессия, но очень многие события в РАН остаются неизвестными широкой публике. В частности, дискуссии на заседаниях президиума, документы, которые уходят как в институты РАН, так и в правительство, и президенту. Многие из них исчезают в “царстве чиновников” и зачастую так и не доходят до адресата. Судя по всему, такое случилось и с запиской вице-президента РАН академика В.Е. Фортова. Он адресовал ее президенту В.В. Путину. Но ответной реакции не последовало. С небольшими сокращениями, а также без приложений – графиков и таблиц – мы предлагаем эту записку вниманию читателей. Будем надеяться, что среди них и президент России.

ЕCТЬ ВЫХОД ИЗ КРИЗИСА

Из письма президенту России

Академик Владимир ФОРТОВ

Хочу высказать ряд соображений относительно крайне серьезного положения дел, сложившегося в научно-техническом секторе страны. Речь идет о глубоком кризисе, который, несмотря на предпринимаемые усилия, продолжает углубляться, затрагивая все сферы фундаментальной и прикладной науки России.

Для выхода из этого кризиса новому руководству страны необходимо проявить политическую волю и предпринять ряд энергичных и целенаправленных мер, с тем чтобы спасти то ценное, что создано тяжелым и вдохновенным трудом наших ученых, создавших первоклассную науку нашей страны. Науку, которая наряду лишь с наукой США могла до недавнего времени проводить эффективные исследования по всему фронту, затрачивая на это в среднем в 10 раз меньше средств, чем США.

Истоки настоящего кризиса относятся к концу 1991 года, когда доля ассигнований на гражданскую научно-техническую сферу была обвальным образом сокращена в четыре (!) раза, с характерного для индустриальных стран уровня -2% от ВВП до ~0,5% от ВВП – типичного уровня слаборазвитых стран третьего мира.

Именно тогда в расчете на краткость переходного периода и основываясь на ложном тезисе об избыточности нашей науки, она была выведена из числа стратегических приоритетов государства. Государство, по существу, отстранилось от управления научно-технической сферой, отдав ее на произвол рынка, а научно-техническое сообщество не сумело наладить конструктивный диалог с властью и убедить ее в пагубности такого самоотстранения.

Ни одна отрасль в России не подверглась такому сильному разрушению!

Сегодня мы тратим на нашу науку в процентном отношении меньше, чем Испания и Малайзия, а в абсолютном – меньше, чем Индия и Австралия.

Разрушаются научные школы и деградируют даже элитные НИИ, происходит распад научной инфраструктуры, стареет материальная база. Средний уровень зарплаты в науке на середину прошлого года остается ниже среднего по промышленности и, конечно, никак не соответствует квалификации и сложности выполняемой учеными работы. В то время как в соответствии с мировой практикой для нормального функционирования науки средняя зарплата в этой отрасли должна на 40–60% превосходить средний уровень.

Эти обстоятельства являются постоянным стимулирующим фактором позорного для нас, но типичного для стран третьего мира явления – утечки умов. Статистика говорит, что 80% студентов технических вузов России не собираются работать по специальности: они уедут за границу или уйдут в бизнес – словом, будут потеряны для нашей науки и образования. Уход молодежи из науки принял характер массового бегства. Сегодня более половины докторов и 40% кандидатов наук перешагнули пенсионный порог, а преобладающий возраст сотрудников НИИ и КБ приблизился к 50–55 годам при средней продолжительности жизни мужского населения 58 лет. Число увольняющихся из НИИ в 3–5 раз превосходит число принимаемых на работу.

Мы видим, что коренная причина кризисного состояния научно-технического сектора заключается в том, что заданные в 1991 г. “шоковые” темпы сокращения федеральных ассигнований многократно опережали возможные темпы адаптации нашей науки к новым условиям. И если для экономики и материального производства рыночные отношения являются мощным фактором развития, то для науки это вовсе не так.

Ведь хорошо известно, что в современном мире наибольших успехов добиваются страны, почти лишенные природных ресурсов, но создавшие сильный научно-образовательный комплекс (ФРГ, Франция, Англия, Япония, Скандинавия), в то время как слабость этого сектора порождает нищету и политическую нестабильность даже в странах, обладающих в избытке природными богатствами (Африка, Южная и Центральная Америка).

Для нашей страны сохранение науки и техники имеет особое, жизненно важное значение, т.к. наряду с природными ресурсами образование, наука и культура – это то, что определяет нашу национальную индивидуальность и что реально дает нам шанс занять достойное место в наступившем тысячелетии. Наш собственный и мировой опыт убедительно подтверждает, что наука является не только главным ресурсом экономического развития, но и мощным фактором общественной консолидации, обеспечивающим политическую устойчивость и социальный прогресс. Это “визитная карточка” России и неотъемлемая часть нашей “национальной идеи”.

История показывает, что именно в период серьезных социально-экономических испытаний необходимы самые энергичные, продуманные, нетрадиционные меры по спасению науки и образования. Так поступал Петр I, создавший в период тяжелых северных войн и коренной модернизации нашей страны Российскую академию наук. В критический период французской революции Конвент, а затем Наполеон основали знаменитую Эколь Политехник. Именно в тяжелейшем для России 1918 году (разруха, гражданская война, Антанта, Колчак, левые эсеры) была создана колыбель советской физики – Ленинградский физико-технический институт имени А. Ф. Иоффе. В 1921 году были основаны всесоюзные теплотехнический и электротехнический институты, а в тридцатые годы – энергетический, авиационный, химико-технологический и около трех десятков других вузов – основа будущей индустриализации страны. Даже в годы Великой Отечественной войны финансирование Академии наук было увеличено в 1,2 раза, а в блокадный (!) Ленинград во время Сталинградской битвы поступали научные журналы не только из стран антигитлеровской коалиции, но даже из фашистской Германии и Италии.

С другой стороны, бездарное прагматическое реформирование германской науки рейхсфюрером Гиммлером привело к быстрому распаду великой научной державы, которая за 3–4 года превратилась в руины задолго до того, как в руины превратилась сама Германия.

По сей день благополучная Германия предпринимает энергичные, дорогостоящие усилия по выводу своей науки на передовые рубежи. Ведь известно, что время “полураспада” науки очень мало – всего 4–5 лет, в то время как для создания полноценных научных школ необходимо 2–3 поколения.

Несмотря на то, что наша наука в последнее десятилетие столкнулась с самым серьезным вызовом за всю свою трехсотлетнюю историю, она сумела показать поразительный пример жизнеспособности, а органы управления смогли предложить ряд конкретных мер по ее адаптации к новым реалиям. Наука стала более открытой и демократичной. Многократно возросло международное научно-техническое сотрудничество. Исчезли идеологические и ослабли административные методы регулирования научного творчества. Ушла в прошлое безнравственная и нелепая практика антисемитизма в науке. Введена в действие множественность источников финансирования, конкурсность, селективные методы поддержки лучших ученых, научных школ приоритетных направлений, государственных научных и научно-инновационных центров.

1997 год стал годом стабилизации научно-технической сферы. Возрос интерес властных структур и общества к состоянию дел в науке и технике. Проблемы их развития неоднократно рассматривались на заседаниях правительства, на Совете безопасности, на парламентских чтениях в Совете Федерации и Государственной Думе.

Впервые за годы реформ удалось прекратить схоластические дебаты и контрпродуктивное противостояние в научной среде и наладить дружную работу всех сфер научно-технического комплекса: РАН, отраслевых академий, Миннауки, ГНЦ, вузовского и прикладного секторов.

Необходимо окончательно завершить переход от практики принятия вынужденных решений по выживанию отечественной науки к ее устойчивому развитию, выйти на качественно новый уровень развития научно-технической сферы.

Сегодня будущее отечественной науки зависит не столько от объема прямых бюджетных ассигнований на развитие науки, сколько от платежеспособного спроса на результаты НИОКР со стороны промышленности. В условиях, когда около 80% ВВП создается негосударственным сектором экономики, предстоит принять ряд ответственных законодательных решений по привлечению частного капитала в научно-техническую сферу. Тех решений, которые позволяют развитым странам наращивать их научно-технический потенциал.

Для практической реализации такого подхода необходимо принятие нетривиальных решений, способных стать толчком для запуска инновационного механизма в экономике. Дело в том, что наше современное законодательство, в должной мере стимулирующее частный бизнес, торговлю и приватизацию, фактически не содержит принятых во всем мире преференций для науки и техники. В этом суть проблемы. Без ее решения иные прагматические управленческие и экономические новации будут дебильно-малосодержательны, что в полной мере подтверждает наш собственный печальный опыт последних лет.

В качестве одной из необходимых радикальных мер необходимо принятие решения о направлении 1–1,5% выручки предприятий от реализации товаров (работ, услуг) на финансирование НИОКР и инноваций. Такая система в течение ряда лет достаточно эффективно действует у нас в стране на добровольной основе, но ей целесообразно придать обязательный характер на переходный период до 3–5 лет.

При этом в соответствии с принципами рыночной экономики предприятия смогли бы расходовать указанные средства по собственному усмотрению, исходя из интересов обеспечения прибыли и повышения конкурентоспособности своей продукции на рынке. У них появятся возможность и необходимость размещать заказы на фундаментальные и прикладные исследования в РАН, вузах или проводить собственные “фирменные” разработки.

Такое предложение поддерживается научной общественностью, рядом известных экономистов и заслуживает, как мне кажется, детальной проработки. По предварительным оценкам, это позволит по меньшей мере вдвое, втрое увеличить финансирование в научно-технической сфере страны.

Подобная практика экономического понуждения промышленников к техническому перевооружению производства на базе современных высоких технологий активно используется в развитых странах, особенно в периоды экономической нестабильности. Пакет соответствующих законов в Германии носил название “кнут для промышленности”. Во Франции по решению президента де Голля в течение нескольких лет действовал сверхвысокий (33,5%) НДС, значительная часть доходов от которого шла на финансирование НИОКР. Сегодня сумма налоговых льгот, предоставляемых корпорациям США, ведущим НИОКР, составляет более трети всех средств, непосредственно направляемых на науку и технику. Чрезвычайные налоговые льготы – исключение из налогооблагаемой прибыли компаний вложений в НИОКР в размере 150% – использовались в Австралии и 200% – в Сингапуре и других “азиатских тиграх”, что позволило им добиться поразительных социально-экономических успехов.

К сожалению, сегодня в России мы наблюдаем прямо противоположную мировой и поэтому порочную тенденцию. Существующие в нашем законодательстве преференции для науки убоги, малосодержательны и, как мы ясно видим, не стимулируют научно-технические разработки. Да и их сейчас пытаются отменить при введении нового налогового кодекса.

Вместе с тем активное и своевременное применение разумных налоговых стимуляторов способствовало бы созданию в России новой отрасли информационных технологий индустрии программного обеспечения, где наша страна, я убежден, имеет уникальные долгосрочные перспективы. Речь идет о важном элементе “разворачивающейся в мире информационной революции”, которую, как вы отметили в Послании Федеральному собранию РФ, “мы не имеем права проспать”. Ситуация сегодня такова, что у России имеется реальный шанс принять достойное участие в этой революции, как генератор программного продукта, рынок которого весьма обширен (сотни млрд.$), быстро развивается и в ближайшем будущем будет далек от насыщения.

Более половины этого рынка приходится на производство программной продукции и услуг, без которого невозможно функционирование всего информационно-технологического комплекса, включающего производство вычислительной техники, средств цифровой связи и многих иных информационных секторов.

Поскольку подготовка программистов в этой области требует высокого уровня физико-математического образования и занимает многие годы, в мире ощущается острая нехватка соответствующих специалистов, и поэтому ведется активная борьба за этих людей. В прошлом году число рабочих виз для выезда в США было расширено до 200 тысяч, а в ФРГ – до 20 тысяч, и в будущем этот процесс будет усиливаться.

Наряду с этим развитые страны нуждаются в рынке квалифицированного труда и за рубежом. Индия, например, ежегодно удваивает объем информационных продаж, который в 2000 году составил около 10 млрд. долларов. В этом направлении успешно действуют также Израиль, Ирландия, Венгрия, т.е. страны с традиционно высоким уровнем образования и научных исследований в математике и информатике.

Наша страна имеет все указанные выше объективные предпосылки, для того чтобы принять достойное участие в этом процессе и получить значительные инвестиции, сопоставимые с сырьевыми, которые могут быть использованы для развития отечественной науки, образования, информатики и средств электронной коммуникации. Однако сегодняшний уровень развития этой отрасли в России на много порядков уступает нашим возможностям. Здесь необходима активная, масштабная и продуманная государственная стратегия развития этой отрасли, включая специальные таможенные и налоговые льготы для информационно-технологической индустрии; меры, стимулирующие международные инвестиции; шаги по интеграции науки и образования, защиты интеллектуальной собственности; развития электронных средств связи и многое другое, без чего наше участие здесь станет невозможным. Кадры науки имеют ключевое значение для обсуждаемой проблемы. Без ее содержательного решения мы не сможем обеспечить реальный подъем научно-технической среды даже в условиях достаточного финансирования. Типичный пример – наука КНР, где прогресс в течение десятилетий лимитируется не финансовыми ресурсами, а наличием квалифицированных ученых. Необходимо принять ряд продуманных и энергичных мер привлечения молодежи в науку, предотвращению утечки умов.

Конструктивным шагом, направленным на сохранение кадров науки, могла бы быть крупномасштабная государственная программа по целевой поддержке выдающихся ученых и работающих с ними молодых специалистов. Роль лидеров в науке, создающих новые научные направления, определяющих их уровень исследований и формирующих научные школы, трудно переоценить. Число таких специалистов в каждой отрасли невелико и легко исчислимо – они хорошо известны коллегам. Существующая у нас “квазиравномерная” нищенская система оплаты ни в какой мере не соответствует характеру и квалификации труда ученых, выталкивает молодежь из науки и стимулирует “утечку умов”.

В качестве временной меры по целевой поддержке наиболее ценной и активной категории выдающихся ученых можно было бы предложить введение в России звания “государственный профессор” с выплатой ему ежемесячного содержания порядка $ 1000, а также работающим с ним 2–3 молодым ученым по 300 $ в месяц. Отбор таких специалистов необходимо проводить гласно, на конкурсной основе, с использованием положительного опыта существующих программ поддержки научных школ и выдающихся ученых России.

По оценкам, направление на эти цели всего 10% средств бюджета науки смогло бы поддержать около 10 тысяч выдающихся ученых и перспективных молодых ученых, вернуть многих из уехавших за рубеж и создать отсутствующую сейчас перспективу у научной молодежи.

Отметим, что именно таким образом Германия в 1918 году смогла сохранить свою первоклассную науку, создав государственный фонд поддержки “нищих” профессоров.

Большое беспокойство вызывает состояние дел в оборонной науке, и особенно аспект ее взаимодействия с академической, прикладной и вузовской. Стадия тесного и плодотворного сотрудничества сегодня сменилась глубокой стагнацией. Пропадают взаимный интерес и мотивация для сотрудничества. Необходимы совместные действия по изменению ситуации, а также разработка конкретных программ совместных работ (типа программ “Антитеррор”, “Криминал”, “Электромагнитный терроризм”) в интересах Министерства обороны и правоохранительных органов.

С целью экономического стимулирования прикладных работ можно в порядке эксперимента передать научным организациям ряд низкодебетных нефтяных или газовых скважин, эксплуатация которых лежит сегодня ниже уровня рентабельности, для непосредственного внедрения предложенных учеными методов интенсификации газо- и нефтедобычи. В случае, если применение этих методов сделает данные скважины рентабельными, часть средств от продажи полученных таким образом дополнительных энергоресурсов могла бы быть использована для прямой поддержки научных исследований. По нашим оценкам, подобная “активация” всего нескольких десятков низкодебетных нефтяных скважин могла бы привлечь в науку объем средств, сопоставимый с годовым бюджетом РАН. Такого рода меры, несмотря на кажущуюся экстравагантность, имеют положительный исторический аналог. Вспомним, что именно подобным образом Ф.Д. Рузвельт поддержал американские университеты в период Великой экономической депрессии.

Представленные выше соображения отражают личную точку зрения автора записки, хотя большинство из них многократно обсуждалось с моими коллегами из Академии наук, Миннауки, РФФИ, ГНЦ и других организаций.

© "Литературная газета", 2001