ИНТЕРНЕТ

СЕТЕРАТУРА

В разговоре о “сетевой литературе” участвуют организаторы лучших литературных сайтов: Сергей КОСТЫРКО, Дмитрий КУЗЬМИН, Вячеслав КУРИЦЫН, Кирилл КУТАЛОВ, Лев ПИРОГОВ, Макс ФРАЙ

Вячеслав КУРИЦЫН. Я пришел в Сеть не столько “получать”, сколько “ходить”. Всегда ходить – не стоять. Иначе застой со всеми вытекающими кислятинами. Смотрите, что происходит с авторами, топчущимися на одних и тех же местах, – ну, кого перечислить... “шестидесятников” не беру, держите помоложе: Немзер, Архангельский, Гладильщиков, Рыклин, Ромер – талантливые сочинители (некоторые так очень), в свое время свежие, а читать все скучнее и скучнее. Я страшусь такой судьбы. А Сеть – среда передовая, перспективная и все такое. Например, в Интернете выше степень “авторскости”. Читатель жмет на линк и обретает мой текст на весь экран – справа ко мне не подверстан правозащитник Ковалев, а слева – левозащитник Файбисович, как это происходит в газете. Это дает ощущение, что ли, прайвеси. Я сам по себе, сам выбираю себе формат, никто не выкинет у меня строчку потому, что “не влезло” – Сеть большая, все влезет.

Кирилл КУТАЛОВ. Интернет – это не газета, не телевидение, поскольку и газеты, и телевидение кому-то принадлежат. Интернет не принадлежит никому, как алфавит. Интернет – это среда присутствия. И его перспективы связаны с понятием “сетевой автор”. Сетевой автор для меня в первую очередь иллюстрация к “смерти автора”, но в новом свете – автор, растворенный в потенциально бесконечном множестве соавторов, вернее, таких же, как он, авторов. Понятие “сетевой автор” станет весьма актуальным, когда сетература покажет бессилие и отсталость некоторых вроде бы незыблемых и четких законов, например закона об авторском праве.

Сергей КОСТЫРКО. У сетевых авторов есть одно неоспоримое преимущество – они бескорыстны. Им не мешают ни подсознательная ориентация на какой-то литературный орган, ни размышления о гонораре, ни оглядки на возможных критиков. Рукой их в большинстве своем ведет чистый азарт писательства, удовольствие писательства, потребность эстетического проживания жизни. И это придает обаяние даже далеко не самым сильным текстам.

Но все же я ожидал встретить в литературном Интернете что-то “эксклюзивно-интернетовское” и долго напрягался, чтобы уловить черты новой эстетики. Но потом понял, что напрягаться не надо. Что не я для Интернета, а Интернет для меня. Что касается фирменной интернетовской литературной формы – гипертекста, то она не нова. Любой художественный текст предполагает чтение в определенной последовательности. Любая метафора, любой монтажный стык у классического писателя – тот же самый мгновенный переброс читателя из одного смыслового пространства в другое. Поэтому в целом к литературному Интернету я отношусь как к некой культурной инфраструктуре, как пространству, обслуживающему литературу, но не рождающему ее по собственным законам.

Дмитрий КУЗЬМИН. Для того чтобы оптимистически говорить о специфическом “сетевом” литературном контексте пока, увы, нет оснований. Проблема состоит в том, что в русской Сети механизмы легитимации текста создавались по большей части людьми, далекими от литературы, без учета сложившегося в литературе положения вещей. Поэтому собственный контекст, формирующийся в Сети, соотносится с общелитературным слишком слабо. Это как попытка создать новую математическую теорию, имея лишь смутное представление о Ньютоне и Эйлере и не представляя себе ничего более позднего. А изобретать заново велосипед – не полезно.

Лев ПИРОГОВ. А вам не кажется, что этот “контекст” уже до того насыщен, что литература достигла стадии “поставангардизма”, когда создание нового невозможно? Может, необходим именно выход за пределы контекста?

Дмитрий КУЗЬМИН. Возможность нового остается всегда, и все разговоры про невозможность художественной инновации являются спекуляцией. Никакого “выхода за пределы контекста” тут не просто не требуется – такой выход развитию литературы противопоказан. Понятие о новом возникает на фоне отчетливого представления о старом.

Лев ПИРОГОВ. Вы говорите о новизне жанра, метода и стиля. А если предположить, что освоение литературой новой медиальной среды ведет к переменам на родовом уровне? Мы ведь говорим о феномене сетевого авторства именно для того, чтобы нащупать новое на уровне мотивации литературы как рода деятельности.

Дмитрий КУЗЬМИН. Есть такое мнение: якобы в Интернете акцент переносится с результата (то есть с произведения) на процесс (то есть письмо). К этому же ведут и рассуждения о том, что главный памятник литературного Интернета – гостевые книги.

Я думаю, что в последовательном и абсолютном виде такая революция возможна только с полным крахом европейской цивилизации в целом. Потому что эта цивилизация, как ни крути, построена на приоритетном значении именно результата, а не процесса. До тех пор, пока мы имеем в виду результат письма, то есть текст, его качество, никакой контекст не отменяется, гамбургский счет остается гамбургским счетом, а графоманы и самозванцы, соответственно, графоманами и самозванцами.

Макс ФРАЙ. Когда речь заходит о мотивации литературы как “рода деятельности”, я всегда вспоминаю скандинавскую легенду о появлении письменности. Бог 'Один умирает на Мировом Древе (принеся себя в жертву Одину, то есть самому себе), чтобы получить доступ к сокровенному знанию. “Сокровенное знание” – это руны: магические знаки и алфавит одновременно. Можно интерпретировать литературную деятельность в свете этой легенды – почему бы нет?.. Если уж речь зашла о необходимости работать внутри традиции. Тогда получается, что, занимаясь созданием текстов, мы имеем дело со смертью. Приносим себя в жертву: не кому-то – себе же! О каком “профессионализме” можно говорить, имея дело со смертью, являющейся непременным условием профессиональной инициации?

В сетевой литературной среде принято сетовать на отсутствие внимания, отсутствие серьезной критики, отсутствие возможности сделать литературную карьеру и т.п. Это, как ни странно, преимущество сетевых авторов. Не имея “внешних” мотиваций, они вынуждены обращаться к мотивациям внутренним, архаическим. Это, как минимум, честно. А как максимум – делает литератора причастным к Мифу.

И еще о “легитимации”. Эта тема и забавна, и чрезвычайно драматична одновременно. Понятно, что помимо традиции создания текстов существует еще и традиция их восприятия. Мне довелось изучить работу этого примитивного, но мощного социокультурного механизма на собственном опыте.

Когда в Сети опубликовали мой “Идеальный роман”, одна знакомая дама снисходительно ужасалась: “Как же так, что же вы всякую ерунду в Интернете делаете?” Когда три года спустя тот же самый “Идеальный роман” был издан в “Азбуке”, она звонила и поздравляла с “грандиозным успехом”. В обоих случаях речь шла об одном и том же тексте; изменился только формат публикации, а вместе с ним и “статус” текста.

Сергей КОСТЫРКО. Просто литераторов в Сети стало так много, что искать какую-то единую “интернетовскую эстетику”, на мой взгляд, бессмысленно. Сами понятия “сетература”, “сетераторы” я, например, воспринимаю как обозначение определенной группы литераторов, зачинателей литературного Интернета, увлеченных идеей создания неких новых форм в литературе. Идея пока не воплотилась, поддержать статус собственно “сетературы” нечем. И похоже, что “сетература” останется понятием скорее историко-культурным, а не эстетическим. Мне кажется, что ее период закончился. Сегодня мы имеем дело просто – с литературой.

Лев ПИРОГОВ. Итак, новых форм нет, новой мотивации нет, шансов пособить родной словесности с легитимацией нет. Значит, отбой?

Вячеслав КУРИЦЫН. Ну, есть все же технологическая специфика. Жанр гостевой книги, например, в “офф-лайне” невозможен. А интонации там у людей в принципе новые вырабатываются, и как часть живой машины языка они будут влиять на “офф”. Что же касается спасения словесности, так Сеть – это и есть Оно Самое. Боролись, боролись с “логоцентризмом”, а пришли к Интернету – апофеозу текстуальности. Там же почти все из буквѕ

Макс ФРАЙ. Сделать из Интернета “новую легитимацию” можно запросто, если привлечь грамотных специалистов по манипуляциям общественным мнением. Даже не обязательно ждать, когда в России появится больше пользователей. Зачем? Общественное мнение с удовольствием проглотит “телегу” о том, что все серьезные литературные процессы сейчас, дескать, происходят в некоем загадочном “тырынете”.

Кирилл КУТАЛОВ. Легитимация, как мне кажется, должна быть и будет совсем иной. Должен быть найден адекватный происходящему способ говорения. Интернет остается как бы вне дискурса современности, ему нет имени. А раз нет имени, то чего же вы хотите? На мой взгляд, сейчас как раз время для того, чтобы озадачить общество серьезным подходом к Интернету.

Сеть – современная terra incognita, такой новый Новый Свет, на который приплыли совершенно разные люди, начиная с неудачников, почему-то несостоявшихся в реальном мире, и заканчивая гениями, которым в этом самом реальном мире в его сегодняшнем состоянии стало скучно. Обустраивая новый континент, они все еще пытаются играть по старосветским правилам, но то и дело понимают, что ничего, кроме дурной пародии на Старый Свет, у них в итоге не получится, что они так и останутся неактуальны, как были неактуальны и у себя дома. Естественной реакцией в этом случае станет изменение правил.

Мы все знаем, что бывают искусства актуальные и неактуальные, знаем также, что художественная литература сейчас – неактуальное искусство. Одним из способов вернуть ей актуальность может стать ее выход за рамки, ограниченные законом. Как мне кажется, Интернет предоставляет массу возможностей сделать это. Под “правилами” я понимаю все системы ограничений, начиная с банальнейших цензурных и заканчивая законом об авторском праве, который, как мне кажется, в очень скором времени должен подвергнуться изменениям, инициированным именно Интернет-сообществом. Так что обывателям я бы посоветовал бояться Интернета. Бояться как можно сильнее. Страх, как мы знаем, есть отцензурированное желание.

Лев ПИРОГОВ. Вот это мило. Пока обыватели будут “бояться” Интернета, он и не будет существовать – именно с “феноменологической стороны”. Я, например, боюсь телевизора и как следствие – не смотрю его.

Думается все же, и обыватели, и “профессиональные” литераторы полюбят Интернет не за красивые слова. Литераторы полюбят его просто за то, что “там все из букв”, как сказал Вячеслав Курицын. Обыватели – за то, что на него растет мода. Проблема будет в том, чтобы соединить моду и “буквы”. Кто возьмется это сделать? Не кровью, так хоть силой мысли склеить коленца тысячелетий?.. Наверняка такие умельцы есть.

Я хочу воспользоваться случаем и от имени высокого собрания пригласить к обсуждению проблемы читателей и авторов “Литгазеты”. Пишите прямиком в Интернет: www.lgz.ru или levpir@mail.ru, ведь если вы терпеливо дочитали все это до конца, значит, вы – “сетевой человек”?

ДЕТИРАТУРА

Никакой “сетературы” не существует

Дмитрий БЫКОВ

Сетевая литература становится темой дискуссий, ей посвящаются бумажные обзоры и разборы. Особенно агрессивные неофиты-перебежчики всерьез предрекают толстым журналам гибель, а Интернету – процветание. Любой визит в Сеть литератора, зарабатывающего на жизнь “бумажными” публикациями, встречается ветеранами Сети как бегство крысы с корабля. Им кажется, что скоро нас всех не будет и останутся только они.

Все это было бы смешно, да, пожалуй, и в самом деле смешно, потому что ничего грустного я тут не вижу. Интернет постепенно перестает быть модой и становится тем, чем он и был задуман изначально, – всемирной справочной системой да еще довольно быстрым и удобным свойством коммуникации. Подтвердился двухлетней давности прогноз Роберта Шекли в интервью автору этих строк: Интернет так же не повлияет на психологию писателя, как новый молоток – на психологию плотника. Однако делать вид, что общение писателей в Сети не породило нескольких новых феноменов (скорее психологического, нежели эстетического плана), тоже было бы неверно. Интернет – особая среда, но толстым журналам он ровно ничем не угрожает. Они безболезненно в него переместятся – и все дела, да и случится это при российских-то масштабах и скоростях едва-едва к концу двадцатых годов будущего века. Очень рад буду ошибиться, тем более что для меня не так уж принципиально – читать “Новый мир” в бумажной версии или в Сети. Для любителей экзотики и путешествий поездом наверняка будут выпускаться пятьдесят нумерованных экземпляров по астрономической цене. Факт тот, что переход “толстяков” в Сеть окончательно конституирует разделение литературного Интернета (на Западе давно осуществившееся) на “профессиональный” и “графоманский”. У нас этого пока не произошло в силу писательской лености и графоманской активности: первыми в прорыв, как известно, бросаются самые смелые и безбашенные. Профессиональная литература придет в Интернет тихо, без суеты, – имею в виду литературу живую, а не классическую, которая давно и полновластно живет там в бесчисленных библиотеках. С приходом в Сеть профессионалов ее пресловутый демократизм испарится: ведь под демократизмом большинство пользователей Сети сегодня понимают возможность размещать там ЛЮБОЙ текст. С этой возможностью ничего не сделается – просто маргинальное снова станет маргинальным, а бездарное – бездарным. В сегодняшнем литературном рунете планка еще “плавает”. Плавала она и в печатной литературе, когда в конце восьмидесятых вдруг оказалось можно издать ВСЕ. Но это ВСЕ не продавалось, так что с демократизмом было покончено очень быстро. Литература вообще не терпит демократизма, даже когда провозглашает его: тут вертикальная иерархия не упраздняется даже тогда, когда в обществе “расцветают все цветы”.

Сеть – апофеоз горизонтального сознания, самим фактом своего существования она не только делает мир прозрачнее (что тоже не особенно вдохновляет), но и упраздняет любую иерархию. Ничто так не мельчит душу, как демократия. Профессионал, попадающий в Интернет, становится равен графоману, начинает играть на его поле. Здесь вы – равноправный участник “литературной жизни”, как ее понимают графоманы: можете игнорировать наезды, можете отбрехиваться, можете подлизываться к “авторитетам” – то есть к тем, кто ругается громче остальных... Но исходить приходится из того факта, что в Сети статусно равны все: подчеркиваю, статусно, ибо тексты все-таки говорят сами за себя и какая-никакая иерархия выстраивается. Однако пиетета за прошлые заслуги здесь быть не может: скорее, наоборот, для большинства графоманов вы враг уже потому, что печатались или издавались.

Немудрено, что Сеть сразу же стала излюбленным местом функционирования таких апологетов горизонтального сознания, таких врагов иерархии, как Вяч. Курицын. Курицын давно уже пытается выдать постмодернистскую неразборчивость, подмену критерия за гуманизм. Оно, может, и гуманно никого не обижать разногласиями или предпочтениями, но литература – дело негуманное. Здесь, по старому стихотворению Новеллы Матвеевой, “не все едино: ум – не глупость. Край не середина. Столб фонарный веселей простого, Пушкин одареннее Хвостова”. В поле зрения Курицына попадает великое множество явлений, что и создает иллюзию “бурности литературной жизни”, но гуманный Курицын предпочитает уравнивать в правах писателя и неписателя. В его системе ценностей творчество Макса Фрая вполне можно рассматривать как серьезную прозу и критику, творчество Сорокина – как классику... Слово в этой системе ценностей теряет вес, и все становится равно всему – дневник (даже школьный) выглядит частью литературы, междусобойчик оборачивается критикой... Для такого типа сознания, который, возможно, очень мил в повседневной жизни, но для литературы совершенно неприемлем, Сеть, действительно, идеальна. Но плодотворность его для литературы остается, мягко говоря, проблематичной – как и эстетическая ценность “сетературы” как таковой.

Никакой специальной “сетературы” точно так же не существует, как нет в природе литературы рукописной, машинописной, магнитофонной и проч. (Книги автографов футуристов – так называемые “само-письма” – и рукописные книжки Ремизова в расчет не беру: это особый жанр.) Даже романы Павича или Кортасара, построенные как система ссылок, ничего не теряют в бумажном варианте: в Сети их читать удобнее – только и всего. Специальный сетевой жанр, впервые опробованный по-русски Романом Лейбовым, – своего рода метароман, который коллективно сочиняют посетители Паутины, “цепляясь” к разным словам и версиям сюжета, остался забавным психологическим экспериментом, но событием в литературе не стал и стать не мог. Сеть – еще одна библиотека, богатая и многообразная, но никак не родина нового жанра: сама ее горизонтальная структура противоречит нарративу, заставляет сюжет ветвиться и постепенно пропадать в бесчисленных отступлениях. Тексты же, которые обычно включаются в понятие “сетературы”, есть просто сочинения, которым по каким-либо причинам не нашлось места в литературном журнале или книжном издательстве. В этом смысле литературный Интернет – не что иное, как продолжение самиздата со всеми присущими ему подпольными комплексами и неутомимой, пылкой борьбой самолюбий.

Эта-то пылкость меня и поразила при первых, двухгодичной давности, заходах в Сеть. Приведем офф-лайновый пример (“офф-лайновым”, то есть внелинейным, в Сети презрительно называют все несетевое): одной из самых заметных фигур в литературной жизни Москвы выглядит Дмитрий Кузьмин, член множества комитетов, держатель собственного салона и непременный посетитель тьмы других салонов, обозреватель, руководитель, пестун (от слова “пестовать”) молодых дарований... Между тем собственно литературные заслуги Дмитрия Кузьмина представляются неразличимыми не только sub specie aeternatis, на каковую точку зрения я не рискую стать в силу своей бренности, но и на беспристрастный взгляд современника. Несколько предельно вторичных стихотворений и столь же самодовольных статей, писанных стандартным слогом “Литгазеты” семидесятых, на которой литературный мальчик Дима Кузьмин и возрастал, – вот весь багаж нашего титана, претендующего на то, чтобы быть литературным мэтром и назначать в гении. Между тем в силу своего старомодного воспитания и привычки к гамбургскому счету я искренне убежден, что литературным деятелем называется прежде всего не составитель антологий, не критик, не друг своих друзей, а собственно писатель. Кузьмин же – с его, по-довлатовски говоря, “лихорадочным бесплодием”, с его непрерывной полемикой, со множеством креатур, чьи репутации он неустанно вздувает, – может называться писателем примерно с тем же правом, что и А. Жданов или В. Ермилов – тоже, как ни крути, фигуры немаловажные в литературном процессе.

Кстати, когда мы стали читать самиздат, до перестройки доступный лишь узкому кругу избранных, в глаза многим (если глаза эти были не слишком застланы слезами умиления) бросилось именно низкое качество, с лихвой объяснявшее “непроходимость” несчастного сочинения. Перечтите сегодня на свежую голову скандальный ленинградский сборник “Круг” (1985), из-за которого столько было сломано копий, и вы увидите, какие это однообразные и скучные тексты что в стихах, что в прозе. Сколько квартирных и котельных гениев объясняли свою “подпольность” исключительно пятой графой, новаторской формой или антисоветской, разоблачительной направленностью своих сочинений – и как на поверку занудны и многословны оказывались эти самые сочинения, и сколько судеб сломалось на этом! Точно таким же складом макулатуры, но только без бумаги, является и пресловутая “сетература”, гораздо больше заслуживающая названия “детиратуры” – так мало в ней знания жизни, так много самомнения, наивного центропупизма и детских обид.

Возникает естественный вопрос: для чего я туда хожу? Уж конечно, не для того, чтобы жить литературной жизнью: я и в гестбуках – нечастый гость, и на форумах высказываюсь только тогда, когда вынужден опровергать особенно наглую ложь о себе или о хорошо мне знакомом предмете. Многочисленные и бесплатные сетевые перепечатки моих статей весьма меня радуют: я не фанат авторского права и полагаю вслед за Волошиным, что “почетно быть твердимым наизусть и списываться тайно и украдкой”. Сеть позволяет опубликовать новый текст раньше, чем найдется для него время в журнале или газете. Сеть – наш бесценный ресурс на случай возвращения цензуры. Наконец, говоря о девяноста процентах “сетературы” как о графомании, я люблю и ценю те десять процентов, которые у каждого, вероятно, свои – но я не могу не назвать израильтянку Линор Горалик, москвича Лео Каганова, алмаатинца, а ныне петербуржца Дмитрия Горчева, давно живущих в Америке Валерия и Ольгу Дашкевич (Ольгу большинство знает как Родионову), жительницу Нарвы Диану Эфендиеву, блистательную читинку Викторию Измайлову, киевлянку Евгению Чуприну, переехавшего в Германию Игоря Петрова, работающего во Франции Павла Афанасьева, только что явившегося миру после десятилетнего молчания москвича Игоря Караулова... Где еще удастся поговорить людям, живущим так далеко друг от друга? Иное дело, что все названные авторы преспокойно печатаются в офф-лайне и ни к какому особенному отряду литераторов себя не причисляют. Просто толстые журналы еще когда обратят на них (на нас) внимание, тем более, что там свои графоманы, и чаще раза в год все равно не напечатаешься. А обсуждаться хочется, и напомним, что легендарное ЛИТО Глеба Семенова посещалось его участниками даже после того, как все они стали известными поэтами. Да и ЛИТО Кушнера, и виртуальное ЛИТО Житинского (я посещаю оба) давно перестали быть школами и сделались клубами, где встречаются и читают друг другу именно профессионалы. Прав прекрасный питерский поэт и искусствовед Лев Мочалов: поэзия – явление концертное. Без эха оно немыслимо, обречено на вырождение. И чем ходить в московский “салон”, где единомышленников у меня нет по определению, ибо там преобладают единомышленники и подпевалы “литературных политиков”, я лучше зайду в Сеть, где, как и во всяком сообществе, наряду с преобладающей массой самовлюбленных ничтожеств есть незначительный, но спасительный процент настоящих художников. Определяю я их, естественно, не согласием или несогласием со мной – архивы “Курилки” и “Беседки” ЛИТО имени Стерна (www.lito.spb.ru) хранят немало наших стычек. Эти стычки неизменно интересны мне, ибо темы их лежат в плоскости чисто литературной и не заканчиваются базарным переходом на личности. Однако офф-топики здесь не приветствуются – идет обсуждение текстов, и оно мне интересно, особенно при полном отсутствии “среды” в Москве. Положа руку на сердце, признаемся, что все наши салоны и клубы среды как раз не создали: они дали неписателям возможность выпить с писателями, и только.

Надо избавиться от священного трепета, охватывающего многих при слове “Интернет”. Никакой “сетературы” нет. Есть прогресс, в том числе технологический, одним из следствий которого становится увеличение числа стихов и рассказов, ставших достоянием общественности. Авторы этих сочинений вольны отстаивать свою территорию и прочить скорую погибель литературным журналам. На деле они всего лишь противятся появлению в их сообществе профессионалов, которые скоро воленс-ноленс установят тут адекватные критерии и расставят все по своим местам. Эта-то отчаянная борьба “чайников” с профессионалами и выглядит со стороны “литературной жизнью”, хотя не имеет отношения ни к литературе, ни к жизни.

© "Литературная газета", 2000