ТРИ КАРТЫ — ТРИ СУДЬБЫ

Из размышлений над книгой, не написанной в Праге во время творческого отпуска

Анатолий ВИШЕВСКИЙ, доцент кафедры русского языка и литературы Гриннельского колледжа, штат Айова, США

Авсе дело в судьбе – и в отношении к ней. Лермонтов вообще был слишком серьезным. Конечно, к Пушкину он относился как к кумиру, но тем больнее воспринимал их несовпадения во взгляде на жизнь. Она ведь “тернистый путь” и вообще лучше “забыться и заснуть” – так какие же тут могут быть шуточки?! Романтики правы: жизнь – игра, и игра жестокая, где нет героев-победителей. Да а герои какие? Разуверившиеся в себе, в своих силах, в мире и человеческих ценностях; “толпой угрюмою и скоро позабытой” они проходят, не оставив в жизни никакого следа. И жизнь сама, “как посмотришь с холодным вниманьем вокруг – такая пустая и глупая шутка!”. Одним словом: “И ску, и гру и некому ру”. Тут драма – таких героев жалеть надо, а не насмехаться над ними. А он что делает? В “Пиковой даме” нарисовал карикатуру на романтического героя. Германн – ну какой это герой? Во-первых, немец, без роду без племени, из мастеровых, наверное. Профиль Наполеона – а идет махать пистолетом перед носом восьмидесятилетней старухи. Позор! Расчетливый к тому же, как лавочник. Романические страсти переписывает из немецких романов, благо язык хорошо знает. И дал ему страсть Пушкин – к игре, – так за всю жизнь он ни разу же за стол зеленый не сел. Все только смотрит. Романтический герой со случаем играть должен, в смертный поединок вступать, а этот что же? Пока три карты не узнал, играть не сел. Хочет наверняка! в фараона! с судьбой! Тоже мне – герой! Смешон просто. Но особенно задевает Лермонтова что? Ведь это его идол романтического героя так изобразил! Лермонтов перчатку принял – хотя никакой перчатки и не было – и написал “Маскарад”. Вот вам Арбенин – герой как герой, настоящий романтик. И игра для него не средство разбогатеть, а смысл и содержание жизни. На вопрос: “Вы человек иль демон?” – отвечает: “Я? – игрок!” И страсть высокая и разрушительная у него, и яд (как тут не понять Сальери) в мороженом – удачно получилось: “Что? На сладенькое потянуло, Нина? Все тебе легенькое? Все тебе сладенькое? Ну кушай, дорогая. Не конфет – так грязного мороженого (Нет, это уже не Лермонтов, это другой... Как все же не любят в русской литературе мороженое – и что оно им сделало?!)”.

Американец потянулся. Шел процесс работы. Так всегда: сначала думает, причем ничего из того, что надумал до сих пор, в статью, конечно, не пойдет. Так, субъективные размышления, и даже не обязательно свежие и оригинальные. И про “Маскарад” уже было у Эйхенбаума. Это он первый сказал, что там “Лермонтов спорит с Пушкиным”. Герштейн смягчила: “Беседует” – зачем же так сразу: “Спорит”? Это же не обычные люди, не друзья, которые на кухне сидят и под водку до утра, до хрипоты, до драки, до мордобоя, до дуэли. Это классики – они не по нужде не ходят и спорить им друг с другом не положено. Ну разве что так: прогуливаются себе, дефилируют:

“Ну как, брат Пушкин?”

“Да так, знаешь, все как-то, брат Лермонтов”.

“А вот я прочитал твою “Пиковую даму”, брат. Ай да сукин сын!”

“Спасибо, брат Лермонтов. Ну и как она тебе?”

“На все сто! Вопросик только маленький есть, брат...”

“Давай – дуй, брат!”

“Не думаешь, что ты Германна как-то очень уж неприглядно изобразил? Может, облагородить его хоть чуток, а, брат? А то ведь свинья свиньей. Это Гоголю ладно – я понимаю – он же наш классик-сатирик, нам такие, как он, тоже нужны. А ты же основоположник наш – несолидно как-то, несерьезно...”

“Ну, брат Лермонтов, не знаю...”

“А ты подумай – еще ведь не поздно исправить. Вот возьми моего Арбенина...”

“Извини, брат, Арбенина брать я не хочу!”

И идут себе вот так по лунной дорожке, как шерочка с машерочкой, беседуя мирно на манер бесконфликтных американских славистов на конференции в Альбукерке Нью-Мексико – два классика наших. Чинно так, как и положено им.

Американец встал и вышел на кухню. Посмотрел на морозильник, но сдержался. Идти обратно к столу не хотелось – ведь сейчас уже полагалось заполнять чистый лист ровными строчками (и лист, и ручка терпеливо ждали), а чувства, что дело пойдет, еще не появилось. Идея этой статьи, как и другие такие идеи, приходила по частям. Началось это несколько месяцев назад, осенью, когда в курсе по русской литературе XIX века на третьем уровне изучения русского языка, закончив читать и обсуждать “Пиковую даму”, перешли к “Фаталисту”. Фактически курс следовало назвать “медленное чтение” – и не термином, в литературоведении означающим вдумчивое и глубокое прочтение-анализ текста, а просто “медленное”, так как американский студент на третьем курсе быстро читать еще не умеет. У такого чтения и для преподавателя могут быть свои преимущества – волей-неволей замечаешь детали, которых раньше не видел. Например, никто никогда не обратил еще внимания на то, что в “Фаталисте” Лермонтов использует две из “трех верных карт” “Пиковой дамы” – семерку и туз. А если это не случайно? Но ведь тогда в тексте была бы и третья карта – тройка. Мысль отложилась, замерла. Зиму пролежала в спячке, а потом стала прорастать побегами-идеями, и показалось вдруг, что третья карта найдена...

Начала повести и рассказа похожи. У Пушкина: “Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова. Долгая зимняя ночь прошла незаметно...” У Лермонтова: “...офицеры собирались друг у друга поочередно, по вечерам играли в карты. Однажды, наскучив бостоном и бросив карты под стол, мы засиделись у майора С*** очень долго...” Теперь герои: Германн и Вулич – оба игроки. Германн был “в душе игрок”, “имел сильные страсти” и “целые дни просиживал за карточным столом и следовал с лихорадочным трепетом за различными оборотами игры”. О Вуличе Лермонтов говорит, что у того “...была только одна страсть, которой он не таил: страсть к игре. За зеленым столом он забывал все, и обыкновенно проигрывал...” Оба героя иностранцы: Вулич серб, Германн – обрусевший немец. О Германне Пушкин замечает, что “черные глаза его сверкали”, у Вулича “черные проницательные глаза”. И тот и другой скрытные люди: о Германне узнаем, что он “скрытен и честолюбив” и что “товарищи его редко имели случай посмеяться над его излишней бережливостью”. (Видно, понимал, что свои лютеранские привычки надо держать при себе.) Да и Вулич особо друзей не жаловал – автор показал его как “неспособного делиться с мыслями и страстями с теми, которых судьба ему дала в товарищи”.

“Ну, это похоже. Но ведь все остальное в них разное”, – думал американец. Да, во всем остальном герои были действительно разные – но в этом как раз и была суть “беседы”, навязанной Лермонтовым Пушкину во время их прогулки по лунной дорожке.

“Не хотите брать Арбенина, сударь, так я вам Вулича предложу – как улучшенный и исправленный (the new and improved), отредактированный вариант вашего жалкого Германна, этого скучного служаки-немца с профилем Наполеона”. Ну, про профиль Наполеона еще тоже не совсем ясно, это ведь Томский все выдумал: “Этот Германн... – лицо истинно романтическое; у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля. Я думаю, что на его совести по крайней мере три злодейства”. Ой, не надо! В это только Лиза может поверить. Впрочем, ей это Томский и говорит на балу. И получает ожидаемую реакцию: “Как вы побледнели!” Так что же остается Германну от романтического героя, если забрать у него профиль? Письма, списанные из романа? Плагиат! Готовность стать любовницей желтой старухи с распухшими ногами и стриженой головой? Мужчина-джиголо в романтических героях в то время не ходил – эту роль прочно занимали падшие женщины.

Германну нравится мысль игры только с точки зрения выигрыша, не процесса. У Вулича все наоборот. Германн хочет играть только наверняка. Но ведь фараон не та игра, где можно наверняка – на то она и азартная, что все в ней случай, судьба. Но судьба – понятие романтическое, Германну незнакомое. Да он и в дурака на деньги не сел бы играть, хотя тут многое от тактики, от смекалки, от памяти зависит. Это игра спортивная, тут можно умением взять. Но гарантий тоже нет. А Германну гарантия нужна. Ему чтоб быстро (поставил – сорвал), как в азартной игре, а то зачем мучиться, голову ломать, противника обыгрывать? Но главное – чтоб точно, чтоб железно, чтоб на все сто. И так, чтоб не надо было волноваться – руки ломать, глаза закатывать. Так и получилось: Германн, который раньше “следовал” за игрой “с лихорадочным трепетом”, узнав секрет трех карт, играет “с хладнокровием”, и это уже банкир Чекалинский весь “бледный”, это у него “руки тряслись”.

Германн выкрадывает секрет карт у судьбы как мелкий карманник – он недостоин этого секрета, он самозванец, рядящийся в профиль Наполеона. Он даже на преступление не способен: “Пистолет мой не заряжен”. Что это за оправдание для романтического героя? Читатель бы его скорее понял и простил, если бы его пистолет был заряжен. И выстрелил бы. За это он и наказан – за профнепригодность, за несоответствие занимаемой должности. Так в конце концов прав оказался худощавый камергер – и Германн действительно приходится старухе-графине побочным сыном (читай: неистинным, фальшивым, недоделанным).

Две карты разыгрывает Германн перед тем, как его наказывает неведомая сила: тройку и семерку. Остается очередь за тузом. Вулич разыгрывает тоже две карты – семерку и туза – в рассказе Лермонтова. Значит, остается очередь за тройкой. Первую из пушкинских карт Лермонтов использует, рассказывая о том, как Вулич играл на фронте:

“– Семерка дана! – закричал он, увидев его (выигравшего офицера), наконец, в цепи застрельщиков, которые начинали вытеснять из леса неприятеля, и, подойдя ближе, он вынул свой кошелек и бумажник и отдал их счастливцу, несмотря на возражения о неуместности платежа. Исполнив этот неприятный долг, он бросился вперед, увлек за собой солдат и до самого конца дела прехладнокровно перестреливался с чеченцами”.

Интересно, что честь игрока для Вулича важнее, чем честь мундира, – он доигрывает игру в то время, как друзья его уже дерутся с неприятелем. Его отношение к игре так серьезно, потому что, в отличие от Германна, он воспринимает игру не как средство обогащения, а как поединок с судьбой, возможность испытать ее. Поэтому и значение карты в этом эпизоде иное, чем в играх Германна. У Пушкина карты выступают в своей обычной роли – принося герою выигрыш или проигрыш. У Лермонтова же карты, как сказал бы Лотман, выступают в своей “прогнозирующей и программирующей функции”, то есть как предсказатели будущего. Пушкин намекает на такую функцию, когда приводит слова из “Новейшей гадательной книги”: “Пиковая дама означает тайную недоброжелательность”, однако сам выносит это за рамки текста произведения, в эпиграф. У Лермонтова же функция семерки – карты, которая проигрывает Вуличу, – не так важна, как вторая ее, прогнозирующая функция “счастливой семерки”, которая на поле боя предохраняет героя от пуль противника.

“Неплохо поработал!” – подумал американец. “Поработал!” – громко сказано: если б писал что-нибудь, а то просто сидишь и думаешь. Но записывать все это смысла не было – разве что для письма друзьям. А потому пришлось вернуться к картам, к судьбе и беседующим классикам. За это время к двум классикам на лунной дорожке прибавился третий – какой-то хорошо одетый незнакомый иностранец. Он вел себя с таким достоинством, что твой английский пэр. “Лорд Байрон”, – пронеслась догадка. Он держался ближе к Лермонтову, с Пушкиным был несколько сух, хотя и корректен. Они делились воспоминаниями...

Критики уже давно заметили, что эпизод с тузом Лермонтов мог позаимствовать из дневников Байрона, которыми молодой поэт зачитывался. Эпизод, описанный Байроном, касался его студенческого друга Эдварда Ноэла Лонга, впоследствии гвардейца, затонувшего в 1809 году по пути в Лисабон на судне “Св. Георгий”:

“Он был веселым спутником, но иногда его посещали странные и печальные мысли. Однажды, когда я провожал его, кажется, к его дяде, жившему не то на Верхней, не то на Нижней Говрон или Брук Стрит – помню только, что на какой-то улице, которая начиналась у площади, – он рассказал мне, что накануне вечером взял пистолет, не зная, заряжен ли он, и выстрелил себе в голову, предоставив случаю решить, была ли там пуля”.

Зачем Лермонтов добавил туза в эпизод, рассказанный ему лордом Байроном? Ретардация? Слишком простое объяснение. А почему именно карта? И почему туз? Особенно принимая во внимание присутствие в рассказе семерки. Что же это еще может быть, как не приглашение Пушкину на продолжение беседы? Во втором эпизоде, с тузом, функция игральной карты утрачивается совсем, остается только функция прогнозирующая, ведь карта задействована только в игре в “русскую рулетку” – в игре Вулича со случаем. “Роковой туз” здесь становится второй счастливой картой, которую герой вытягивает из колоды в своих играх с судьбой:

“Я взял со стола, как теперь помню, червонного туза и бросил кверху: дыхание у всех остановилось; все глаза, выражая страх и какое-то неопределенное любопытство, бегали от пистолета к роковому тузу, который, трепеща на воздухе, опускался медленно: в ту минуту, как он коснулся стола, Вулич спустил курок... осечка!”

И, наконец, третья карта – тройка. Она появляется в рассказе Лермонтова в обличье трех офицеров, которые прибывают, чтобы сказать Печорину о смерти Вулича:

“В 4 часа утра два кулака застучали ко мне в окно. Я вскочил: что такое?.. “Вставай, одевайся!” – кричало мне несколько голосов. Я наскоро оделся и вышел. “Знаешь, что случилось?” – сказали мне в один голос три офицера, пришедшие за мною; они были бледны как смерть.

– Что?

– Вулич убит”.

Бледные как смерть три офицера, сообщающие судьбу Вулича “в один голос”, вызывают в памяти трех старух, одетых в белое и всегда появляющихся вместе – древнегреческих судеб-мойр. Судьбы тоже не говорят поодиночке, а всегда предсказывают судьбу втроем, в “один голос” (как в рассказе о Мелиагре, например). Здесь карта перерастает уже свою прогнозирующую функцию, превращаясь в сам источник прогнозирования – в судьбу.

“А в судьбе ли все дело?” Теперь американец уже не сидел перед чистым листом – какой смысл? Ведь знал, что сегодня писать не будет. С бокалом вина он ходил по комнатам (хоть и две, а анфиладой) и думал вслух. У людей, которые долго живут одни, это часто бывает. “У Пушкина – наверное, нет. Его пиковая дама в конце, может быть, посланец судьбы, а может, и просто “тайная недоброжелательность” или орудие мести автора над героем – не хочешь жить по страстям, которые я тебе дал, так и сиди в лечебнице и тупо повторяй: “Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!..” А может, это просто галлюцинация больного воображения? Непонятно. У Пушкина только на первый взгляд все просто и ясно, на самом же деле он смотрит на читателя из своего далека, “прищуривая одним глазом”, как мертвая старуха в гробу на Германна. У Лермонтова проще: тот берет три карты, героя – и со всех сторон (начиная с названия – “Фаталист”) обставляет судьбой. Такой груженый сюжет тяжело опускается с небес, где он у Пушкина с хихоньками да хахоньками витает непонятно где, на твердую и предсказуемую почву романтизма. И герои у него действуют соответственно законам и правилам жанра – и все здесь понятно. Через пятьдесят лет что-то похожее над рассказом Пушкина проделал Модест Чайковский, создавая либретто к опере брата Петра. Модест даже заставил Германна запеть языком Лермонтова: “Ах, если б мне забыться и заснуть!”

А вот как это все было. Приходит как-то брат Модест к брату Петру и говорит: “Брат Петр, а брат Петр! Вот что я надумал про “Пиковую даму”: мы, значит, Лизу сделаем из бедной приживалки богатой наследницей – это раз. Мы все переместим в XVIII век, а то наш какой-то скучный. А там же и прически, что твоя барочная башенка, и платья всё с рюшечками да оборочками, да и офицеров приодеть можно интереснее, чем сейчас. Германну – соперника. Карточная игра в конце – что твоя дуэль. А в самом финале пусть он на глазах у публики заколется, но только после монолога страстного – что все, мол, суетно и тщетно, что жизнь, мол, – игра, все случай – и в таком духе. Императрицу на сцену пустим – пусть походит туда-сюда. И, конечно, канкан!.. Ну, ладно, если не канкан, то хоть пастораль какую-нибудь. И вот еще что: пусть все поют! И Германн, и Лиза, и графиня. Представляешь, брат Петр, как будет!.. Брат Петр, а брат Петр! Так ты же меня не слушаешь, и чего ты уставился на этого молодого слугу, что согнулся и кочергой в печке ковыряется?!”

Американцу стало весело – или сам себя насмешил, или вино в голову ударило (наконец-то, после третьего бокала!). Да, конечно, карты, судьба, игра – это больше Лермонтов, чем Пушкин. Вот и Казарин в “Маскараде” говорит:

“Что ни толкуй Волтер или Декарт –
Мир для меня – колода карт,
Жизнь – банк; рок мечет, я играю,
И правила игры я к людям применяю”.

А что, если применить “правила игры” к персонажам двух беседующих писателей? Попробуем. Для начала возьмем шкалу от нуля до десяти – от минимальной степени фатализма и приверженности судьбе к максимальному. Германн у нас будет зашкаливать на нуле, а Вулич на десятке. А где же Печорин? (Наконец-то и о нем вспомнил – мог бы и раньше!) А Печорин посередине. В то время как Германн отказывается играть в какие-либо игры с судьбой – будь они азартные или спортивные, – а Вулич с головой бросается в бездну страсти игры, Печорин подходит ко всему как рассудительный игрок в вист или в дурака, то есть играет в спортивные игры. Он рискует, но риск этот старается свести к минимуму. Взять, к примеру, захват им пьяного казака. Герштейн правильно говорит, что “это описание похоже на учебный разбор военной операции”. Вначале герой произвел отвлекающий маневр (с казаком начал говорить его командир), а также поставил у дверей хаты трех казаков, готовых прийти к нему на помощь при первой необходимости, потом внимательно “следил за движениями казака” и только тогда уже бросился в окошко хаты и обезоружил бедолагу-преступника. Поэтому, когда Печорин говорит: “Я обошел хату и приблизился к роковому окну”, – он передергивает! Он-то сделал как раз все возможное, чтобы это окно не стало для него “роковым”, каким был туз Вулича. Но герой сам и выдал себя, когда сказал: “Сердце мое сильно билось”. Присутствие сильных эмоций здесь – признание того, что он – в отличие от Германна или Вулича – вступает в игру с казаком на равных, рассчитывая в первую очередь на свои силы и тактическое умение офицера владеть боевой ситуацией.

И под конец вспомним правило, подсказанное Лотманом: после каждой карточной игры использованная колода бросалась под стол, ею не положено было больше играть (разве что слугам, которые подбирали карты за своими хозяевами). Почему же Лермонтов подобрал три карты, уже разыгранные Пушкиным? А чтобы спасти любимого романтического героя от карикатуры. Сначала был Арбенин противоположным полюсом Германну. Потом появился Вулич, вторая противоположность пушкинскому герою. Но теперь Лермонтов на этом не остановился: он между ними поставил Печорина, чтоб хоть как-то этим героем своего времени примирить и сблизить два противоположных полюса. Кто знает, проживи Лермонтов подольше, чем бы закончился этот спор. Спор, переходящий в дружескую беседу на лунной дорожке, где несовпадения исчезают и наконец найден для мастера тот желанный единый взгляд на жизнь с его кумиром – и взгляд этот легкий, как шампанское вдовушки, и веселый, как она сама; и отброшен ставший уже ненужным романтизм, и не надо больше за чем-то прятаться и на что-то опираться... Может быть, так они и идут дальше? Уже легко и радостно? Вместе? А сзади плетется, виляя хвостом, лорд Байрон? (Нет, это уже из другого текста.)

Все – спать! А завтра все записать, но уже по-научному. А ноги вместо спальни несли на кухню. Американец подошел к холодильнику, секунду помешкал и открыл морозильник...

КАЛЕНДАРЬ “ЛГ”

ЛЕРМОНТОВ: РОКОВЫЕ ДАТЫ

Лермонтова принято считать роковым поэтом. Но не все знают, что самые главные юбилейные даты, связанные с жизнью и смертью Лермонтова, в точности совпадали с самыми драматическими, а порой и самыми трагическими событиями в жизни России. Не верите – судите сами!

• 1914
• 100-летие со дня рождения – начало первой мировой войны
• 1941
• 100-летие со дня смерти – начало Великой Отечественной войны
• 1964
• 150-летие со дня рождения – снятие Н.С. Хрущева с поста первого секретаря ЦК КПСС
• 1991
• 150-летие со дня смерти – августовский путч, распад СССР
• 2014
• 200-летие со дня рождения – ?

© "Литературная газета", 2001