ТЕАТР

Анатолий Васильев читает "Евгения Онегина"

Новый пушкинский спектакль “Из путешествия Онегина. Диалоги и коллажи”, представленный в театре на Поварской, на афише обозначен как “неоконченная работа”. К тому же, работа давняя, начатая восемь лет назад, тогда же предварительно показанная и вот теперь наконец доведенная до стадии “незавершенки”. Ремарка лукава, и понимать буквально ее не следует. Скорее в ней таится намек на иное – на дух импровизации, поэтической шалости, вольного театрального капустника, разыгрываемого “здесь и теперь”, и для публики, собравшейся в этот вечер в зале, и для себя. Страницы романа перелистываются как попало, тексты из разных глав тасуются небрежно, то налезая друг на друга, то застывая в паузах, дробясь и сливаясь в некое целое, ритм которого постепенно становится все более внятным. И актеры ведут себя соответственно – ходят, садятся, молчат, вспоминают, флиртуют, ссорятся, то перевоплощаясь в героев, то комментируя происходящее как посторонние, случайно забредшие гости. Одни и те же строки и сцены разыгрываются по несколько раз – любимая Васильевым множественность экспозиции причудливо смещает пространство и время действия, и оно становится объемным, стереоскопичным. Сам стих подан крупно, словно под увеличительным стеклом: метод, найденный режиссером в предыдущих пушкинских спектаклях, “Каменном госте” и “Моцарте и Сальери”, применен и здесь, но в гораздо более легком, игровом виде. Знакомые со школьных лет фразы и строки, инструментованные разными голосами, по-новому интонированные и акцентированные, вдруг обнаруживают неожиданные смыслы и начинают искриться и пениться, как шампанское, предлагаемое всем присутствующим в антракте, на именинах Татьяны. Там гостей развлекает домашняя музыка и хор дворовых, а “тенор Игорь Яцко” распевает знаменитые куплеты Трике, в припевах подхватываемые зрителями. Ибо в спектакле представлен не только роман в стихах А.С. Пушкина, но и опера П.И. Чайковского. С нею Васильев обращается тоже без всякого пиетета. Мало того, что вместо оркестра здесь кабинетный рояль, – заигранные и запетые до дыр арии, как и стихи, предстают в самом неожиданном виде. Вот Ленский признается в любви Ольге, а она, величественная красавица вдвое выше его ростом, “подсказывает” ему слова, вот три Ольги терцетом сообщают: “я неспособна к грусти томной”, а вот Онегин в виде самурая, собирающегося совершить харакири, восклицает: “Тоска, позор!..” и дальше по тексту. Прелестны старинные подруги Пашетт и княжна Алина, молодеющие в воспоминаниях, но внушающие себе и нам: “привычка свыше нам дана”. И совершенно оглушительное впечатление производит ария Ленского “Куда, куда вы удалились”, исполненная блистательной Аллой Казаковой в виде шансонетки черного кабаре, с роскошными батманами и на немецком языке – “в духе геттингенском”, материализованном здесь с обезоруживающей буквальностью. Похожая “наивность”, очищающая текст лучше всякого комментария, даже лотмановского, есть и в других “интермедиях”, как они названы режиссером, вроде уморительной сценки “немец, хлебник аккуратный”, виртуозно разыгранной Игорем Яцко – другим наряду с Казаковой фаворитом спектакля.

На театре, как известно, положено говорить, а в опере петь, и Васильев, конечно, знает эту “дьявольскую разницу” – если воспользоваться пушкинским выражением. Но он не хочет обращать на нее внимания, в сущности, предлагая певцам и актерам одни и те же правила сценического поведения. Почти везде это блестяще оправдывается. Все вышеупомянутые фрагменты из Чайковского поют актерские голоса, не притворяющиеся оперными, и именно такая стратегия кажется здесь единственно верной. С другой стороны, певцы, не обладающие настоящей актерской пластикой, к счастью, не слишком диссонируют в спектакле. Зато полноценно звучит и ария Гремина “Онегин, я скрывать не стану”, и реплики Онегина в сцене с Татьяной.

Начинается спектакль тоже с оперного фрагмента. Да еще какого – сцены письма Татьяны, полностью воспроизведенной актрисой Марией Зайковой. Режиссерское решение здесь совершенно серьезно и во многом даже традиционно: иначе обойтись с этой музыкой, по-видимому, невозможно. Но такой подход неизбежно обрекает исполнительницу на суррогат оперного пения – нелепо ведь требовать от драматической актрисы, чтобы она пела как настоящая оперная певица. В результате возникает пародийный эффект, явно не задуманный режиссером и заставляющий поеживаться слушателя. Хорошо еще, что сцена письма помещена в начале, и по мере развертывания почти четырехчасового спектакля о ней можно благополучно забыть.

После антракта-именин спектакль неуловимо меняется. Исподволь все начинает как-то плыть и медленно рушиться. Вот уже исчезла и музыка “Онегина”, в инвалидной коляске явилась Графиня из “Пиковой дамы” (автоцитата Васильева из веймарской постановки оперы). В ее знаменитой песенке какие-то странные слова про Дидро и маркиза де Сада, дальше все страннее и страннее, и наступает замечательная васильевская кульминация – дуэль, превращенная в беспорядочный расстрел, где вместо сильных и мужественных гибнут нежные и слабые. Но кончается все хорошо, душевно – проникновенным исполнением песни о Ленинграде солистом и хором, заключенными в рамку групповой санаторной фотографии. Утешительный соц-артовский финал украшен явлением очаровательного кентавра в натуральную величину. Настоящий театр никогда не забывает, что когда-то он был просто балаганом.

Светлана САВЕНКО

© "Литературная газета", 2003