ЗВАНЫЙ ГОСТЬ

МОЯ РЕЧЬ– МУЗЫКА

В музыкальном мире Большой симфонический оркестр имени П.И. Чайковского считается одним из последних бастионов симфонической культуры. Сегодня мы предлагаем читателям “ЛГ” беседу с главным дирижером оркестра народным артистом России Владимиром Ивановичем ФЕДОСЕЕВЫМ.

– Мне рассказывали, Владимир Иванович, что на концертах вашего оркестра в городах бывшего Союза творится что-то невообразимое. Люди стоят в проходах, так как зал не может вместить всех желающих. Хорошо, что хотя бы в Москве можно свободно вас слушать. Да еще и по сносной цене. Удивительно, в наше-то время, когда все вертится вокруг денег, вы оцениваете свой труд неправдоподобно дешево. Вон на концерты, скажем, Спивакова или Башмета билеты стоят в десятки раз дороже.

– Часто среди покупателей этих билетов случайные люди. Для них это даже не концерты, а что-то вроде, как теперь говорят, “тусовок”.

– На ваших концертах, Владимир Иванович, публика совсем иная.

– Мы свою публику хорошо знаем. Она традиционно консерваторская. Интеллигентная. Люди со скромным достатком. Наша задача – не потерять ее, сделать все, чтобы тяжелый перестроечный каток не разделил нас. Еще до революции была замечательная традиция – общедоступные концерты. Даже в Большом театре ярус был бесплатным для студентов и стариков. Новое – это почти всегда хорошо забытое старое. Мы его вспомнили. Вот уже четыре года в консерватории существуют наши общедоступные абонементы. С финансовой точки зрения они убыточны, но с общекультурной, гуманной – безупречны. В первый год нам немного помогла московская мэрия, потом отказала, видно, есть проекты поважнее.

– А как же вы тогда выкручиваетесь?

– Наш главный спонсор – нефтяная компания “ЛУКОЙЛ”. Ее президент Вагит Аликперов – соратник и друг оркестра. Благодаря помощи “Лукойла” в самые трудные годы были возможны наши выступления в российских городах. Руководители компании думают о художественном развитии даже своих сотрудников. Если вдруг по каким-то причинам они не достали билеты на концерт оркестра, звонят: “Ну как же так, Владимир Иванович, мы уже просто не можем пропустить ваш концерт”.

– Насколько я знаю, помогает вам существовать и работа за рубежом.

– Да, Венский оркестр попросил меня продолжить мою работу с ним в качестве главного дирижера, и я продлил контракт еще на четыре года. Уже несколько лет я первый гостевой дирижер Токийской филармонии, провожу там и в Вене мастер-классы. Недавно мне предложили возглавить и другой японский оркестр, которым руководил знаменитый Серджи Озава. Но я отказался.

– Да вы что, Владимир Иванович! Отказаться занять место всемирно известного маэстро!

– Я объяснил, что не смогу работать столько, сколько потребовалось бы для высокого творческого результата. Не могу надолго оставить свой оркестр, к тому же очень избирателен в своих личных гастролях. Моя душа – это все-таки прежде всего Большой симфонический, а потом и Венский. Разлучаясь с БСО, я все равно “держу руку на пульсе”, не могу надолго оставить его без присмотра. Дирижеры, работающие у нас, не просто коллеги, но друзья, наши творческие единомышленники.

– И в чем же это единомыслие?

– В служении Музыке. Кажется, увы, “новому” миру классическая культура становится не нужной: зачем вкладывать деньги без материальной отдачи? А мир души, чувств не в моде.

– Его вытеснил попсовый ширпотреб.

– Увы, это так. Вот смотрите, у нас есть выдающаяся плеяда композиторов – Борис Чайковский, Мечислав Вайнберг, Вадим Салманов… Скажите, часто ли их слышите в симфонических концертах?

– Нет, я даже не все имена знаю.

– То-то и оно. А ведь они украшают музыкальную культуру ХХ века. Еще лет десять назад музыка наших современников была очень даже востребована. Мы старались воспитывать интерес к ней. Сколько программ посвящалось новым произведениям! Сегодня правит бал коммерция. Играют сверхпопулярную музыку – и сбор обеспечен. Грустно сказать, но исполняется “Реквием” Моцарта или Девятая симфония Бетховена, и зал заполнен, даже если исполнители ниже среднего уровня. Включи программу неизвестных композиторов, и нет гарантии, что будет аншлаг. Интерес к новой музыке постепенно исчезает.

– Я тоже это подметила. На концерте, в котором исполнялась “Севастопольская симфония” Бориса Чайковского, было много свободных мест. Честно говоря, я тоже не сразу решилась пойти.

– А ведь это выдающееся провидческое произведение. Пусть потихоньку, но истинно талантливые современные композиторы занимают свое место в наших концертах. Сейчас у нас в работе концерт “Посвящение”. В программе произведения русских и зарубежных композиторов, посвященных БСО и мне.

– Уж ваша-то публика откликнется.

– Надеемся. Кстати, пренебрежение современной музыкой встречаешь и на Западе. Англичане давно схитрили, изобретя “променандные” концерты, напоминающие бутерброд. В начале и в конце звучит популярная музыка, а в середине – новая. Именно так в свое время они “пропагандировали” и Бриттена, прежде чем он стал всепризнанным классиком.

– А кем, Владимир Иванович, должен быть дирижер для оркестрантов – отцом родным или тираном?

– Однозначного ответа не дам. Замечательный Евгений Светланов был диктатором, работал с “нажимом”, давил колоссально не только музыкальным, но и общественным авторитетом. Ему подчинялись, его боялись. Диктатором был и Мравинский, но другого типа. В Японии о нем говорили: “Царь и бог”. Может быть, во времена деспотические это был наиболее прямой путь к “оркестровому” результату. Сегодня люди так замучены бытом! О каком диктате можно говорить! У меня, правда, всегда был иной стиль работы. Назову его “любовным”.

– Одной любовью не справишься с оркестром в 120 человек. Они же не ангелы с крылышками.

– Конечно, мы сколок современного общества со всеми достоинствами и недостатками. И тем не менее мой инструмент общения только один – любовь. Русский человек, как правило, стеснителен. Может прожить жизнь, так и не раскрыв себя. А любой внутренне закрытый человек не развернется во всей своей природной одаренности, поэтому, вселяя уверенность в свои силы, ему надо помогать. И вот тогда-то каждый выложит на алтарь искусства все, на что способен, а свое, ценное, есть у каждого. В такой атмосфере и рождается лучшее. Вот и говорю я своим музыкантам: не бойтесь выразить себя, верьте. Знаете, сколько замечательных своих солистов вырастили мы вместе!

– Сразу чувствуется христианская душа.

– Христианская основа есть в каждом. Моя, видимо, укрепилась тем, что мама ходила в церковь, пела там в самые строгие годы. Но сознательно я обратился к вере в зрелом возрасте. Сильным воздействием стало первое посещение Киево-Печерской лавры, весь дух ее, разговоры с монахами… Вышел я из Лавры другим человеком. Вот, говорят, можно уверовать, если встретить на своем пути хотя бы одного, на лице которого запечатлен Божественный свет. Я встретил отца Аркадия Шатова. Вся жизнь его положена на алтарь истинной веры, помощи людям. Многие рядом с ним обретают надежду, силы, в наше трудное время отогревают свои продрогшие и маловерные души.

– А как вы нашли свою творческую дорогу?

– Я ее не искал. Она сама стелилась передо мной. Мой папа работал на заводе в Ленинграде. И была у него страсть – баян. И мечтал он, чтобы его сын непременно стал музыкантом. Но наступили времена, для музыки не подходящие – война. Все девятьсот дней блокады моя семья пережила в Ленинграде. После блокады папин завод перевели в Муром и нас, еле живых, вывезли “дорогой жизни”. В Бологом наш поезд разбомбили. Взрывом уничтожило почти весь состав, разбросало всю семью. До сих пор помню, как я, маленький мальчик, придя в себя среди убитых, зову на помощь. Тот крик и сегодня звучит во мне. В конце концов, мои родители нашли меня. Это чудо, но вся наша семья уцелела. Из всего нехитрого нашего семейного скарба сохранился тогда один баян. Музыкой я начал заниматься в Муроме. Не было для меня большего счастья бежать за духовым оркестром фэзэушников и дирижировать. “Быть тебе, Володя, дирижером”, – убежденно сказала моя первая учительница музыки Вера Николаевна Ильина... Никогда ее не забуду. Окончив Гнесинский институт, я стал руководителем оркестра русских народных инструментов Всесоюзного радио. С нами выступали такие выдающиеся певцы, как Лемешев, Лисициан, Архипова... Очень много мне дали те пятнадцать лет. Я изучил и прочувствовал народное творчество, не только русское, понял душу народной песни, которая корнями своими уходит в землю, а душой – в небо. Предки наши, запевая песню, отрывались от этой прекрасной и грешной земли и уносились в бескрайние небесные мечты… Современные дети, воспитанные на острых приправах попсы, почти утратили эту бесценную основу национального духа. Скромная, равнинно-округлая природа наша – вот колыбель народной культуры. Я уже в те годы понял, что мало иметь музыкальное образование – необходимо чувствовать и знать народную музыку.

– Но если вы были так преданны своему народному оркестру, почему же оставили его?

– В какой-то момент мне стало тесно в его рамках, малых формах, ограниченном репертуаре. Уже опытным музыкантом, руководителем известного оркестра я закончил консерваторскую аспирантуру, получил “права” симфонического и оперного дирижера. И вот тут-то на меня обрушились неприятности. “Как это он лезет со своей балалаечной сутью в наш элитный цех?” Да, да, именно так мои недоброжелатели писали руководству, вплоть до Брежнева. И все-таки драматические перипетии только закалили мой характер. Помню, Георгий Васильевич Свиридов сказал мне: “Знаешь, Федосеич, в одном африканском племени есть обычай. Когда проклевывается первый маленький пальмовый росток, на него кладут камень. И если росток обойдет или пробьет преграду, его начинают пестовать, а из выросшей пальмы делают самые значительные изделия, вплоть до оружия, – это про тебя”.

– Неужто в то трудное для вас время не нашлось защитников?

– Нашлись. Мравинский пригласил меня в свой оркестр, в абонемент “Молодые дирижеры”. Он-то и стал мне первым дирижерским примером: “Служить искусству, как святыне”. Даже на репетицию Евгений Александрович шел с трепетом, с чувством сверхответственности… Защитили меня и Хренников, и Свиридов. “Ничего, ничего, – подбадривали, – бритва должна заточиться”. И судьба благосклонилась ко мне. Вот так двадцать шесть лет назад определилась моя судьба.

– С тех пор ваш путь усыпан розами.

– Нет. Шипов всегда более чем достаточно, если ты ответствен. А когда приходишь в сложившийся коллектив, да еще в коллектив с грандиозной историей. Проблем хватало. Например, в том, что эти хорошие в основном музыканты отвыкли от репетиций, от необходимой черновой работы.

– С чего же вы начали?

– Решился на прослушивание всех музыкантов – звездных и рядовых. Кое-кто не захотел, решил уйти. Поднялся скандал. И тогда Рождественский в своем интервью сказал, как якобы его вызвал руководитель Госкомитета радио и телевидения Лапин и потребовал уволить из оркестра всех музыкантов еврейской национальности. Он, Рождественский, конечно, отказался и потому ушел. Но его слова в интервью – абсолютная ложь. Лапин был умным человек, да если бы и захотел, одним росчерком пера мог бы закрыть оркестр тогда на радио их было два. Ну и, конечно же, я, по утверждению Рождественского, был назначен на роль “антисемитского городового”. Вы можете себе представить, чего мне стоило пережить и работать первые десять лет в России и за рубежом из-за этой фальшивой легенды… Ну да ладно, чего старое ворошить...

– Так вы же могли бы тоже уехать, имея в ту пору ангажементы?

– Уехать из России навсегда?! Невозможно. Могилы предков, наша природа, которая меня укрывает от всех невзгод. Трудно, устаю – бегу на Валдай или на Смоленщину. Природа скромнее швейцарской. В нее не “вмонтированы” современные удобства, все здесь сверхскромно. Ничего за столетие не изменилось. В округе все те же “бедные селенья”. А птицы так поют, что голова идет кругом. Под эти песни где-нибудь на лугу или на сеновале разбираешь партитуру, а потом, зимой, на репетиции вынимаешь соломинку, и всплывают ароматы и звуки деревенского лета. И все же осуждать уехавших не буду. Уж больно трудная была жизнь у нас, да и сейчас трудностей немало. На Западе, например, дирижер – это артистический мозг. В России дирижер – и администратор, и добытчик, и менеджер, и спонсор, и хозяйственник. А проблема концертных залов? Их мало даже в Москве и в Петербурге, не говоря о других городах.

– Как вы думаете, что отличает ваш оркестр от других?

– Неповторимый звук, особенно струнных. Мы говорим со слушателями звуком. Техническим совершенством сегодня обладают многие оркестры. А вот достичь поющего звука, создать ауру звуковую при полной гомогенности – задача трудная. Раньше, слушая радио, можно было определить, какой оркестр играет. Сегодня же все на одно лицо. И неудивительно. Что может сделать дирижер-гость? Придет, соберет музыкантов на одну программу, “отдирижирует” и уедет. Иное дело, когда дирижер постоянный, у него совсем другая ответственность. Караян, Мравинский, Янсонс десятилетиями пестовали свой оркестр. К этому не все имеют вкус да и умение – уж очень трудная, кропотливая и объемная работа. Но результат стоит того. Сто двадцать инструментов сливаются и звучат как единый живой инструмент. А если еще и душа чувствует дыхание зала, наступает момент благодати.

– Ваши музыкальные труды отмечены Большим серебряным крестом. Австрийская пресса пишет, что вы так изумительно играете их национального кумира Штрауса, словно в ваших жилах течет австрийская кровь.

– Взаимопроникновение культур – интересное явление. Япония, к примеру, не мыслит своей музыки без Чайковского. Помню, мы играли Шестую симфонию в горькую годовщину в Хиросиме. Публика плакала, хотя японцы очень скупы в выражении чувств. И люди простые мне говорили, что Чайковский их родной композитор. И все-таки редко кто, кроме русских, способен чувствовать другую культуру как свою. Ну, скажите, кто, кроме Глинки, мог написать “Арагонскую хоту”? Испанцы считают ее своей. А цикл Свиридова на стихи Бернса? Как будто его написал шотландец. Когда мы дали прослушать эту запись англичанам, они не могли поверить в ее русское авторство. А вспомните “Песни западных славян” Пушкина! И это великая русская традиция.

– На днях мне выпало огромное счастье: слушала в исполнении Питерской хоровой капеллы под управлением замечательного Чернушенко “Перезвоны” Гаврилина. Совершенно потрясающее произведение. И что же? В ночных новостях на канале “Культура” господин Флярковский рассказывал зрителям о какой угодно белиберде, но даже не упомянул об этом выдающемся культурном событии. При этом канал не оставил концерт в записи! Невосполнимая потеря.

– О многом можно сегодня говорить как о варварстве. Музыка высокая выстраивает душу. А что может быть важнее этого? Несколько лет назад мы играли в Перми Чайковского. И вдруг прямо во время исполнения в паузе встает в зале человек и громко говорит: “Господа артисты, что вы с нами делаете?! Вы нам всю душу перевернули”. А после концерта нас обступили люди и наперебой приглашали в гости, кто на пельмени, кто на чай. Такое возможно только в России.

– Это, Владимир Иванович, свидетельствует о том, что культура должна заниматься воспитанием чувств.

– Особенно когда практицизм, доходящий до цинизма, вытесняет сострадание, добрые порывы. И государство просто обязано это понимать и поддерживать истинную культуру. На одном энтузиазме нам не выжить. Посмотрите, как унижен Малый театр, как бьется, чтобы сохранить традиции. Наш лучший режиссер Петр Фоменко много лет работал без помещения, его гениальные постановки игрались по подвалам. И только сейчас ценой невероятных усилий ему дали зал на 50–70 мест! Все исковеркано, все искажено нашим новым “демократическим” мышлением и действием. Страшно сказать, но сегодня совершается антропологическая революция. Этим своим наблюдениям я нашел подтверждение и у современных философов. В частности, у Ренаты Гальцевой. Мы живем в такое время, которое отказывается от классического наследия, от традиции и не признает никаких норм… Распалась связь времен. Ожесточенная атака на основы мироустройства, все – против морали и сдерживающих начал, царит вседозволенность. Так называемое “новое” оставляет в душе хаос и смятение. Как бы ни изобиловала история искусства сменой стилей, дело никогда не доходило до разрыва с основами художественного творчества, его гармонизирующим, очищающим действием. А это означает конец непоколебимому до сих пор представлению о гармонии мира как о прекрасной гуманной основе его творения. Воля человека становится вызовом творению и Творцу… Вавилонская башня “культурных” отходов разрастается, и работа эта кипит под аплодисменты. Простите за длинный пересказ, но суть мне кажется чрезвычайно важной для понимания большинства. Так вот, я не хочу участвовать в построении небывалого в истории общежития без Веры и исторических традиций. И робко надеюсь, что не все еще потеряно для современной Культуры.

– Как же вы, Владимир Иванович, напряженно живете!

– Да одному мне бы не осилить мою дорогу. Рядом со мной надежный друг Ольга Ивановна Доброхотова.

– Знаю ее. Когда-то она вела на ТВ музыкальные передачи.

– Если бы не Ольга Владимировна, наверное, многое в моей жизни не состоялось бы.

– А почему она теперь не ведет на ТВ свои замечательные циклы?

– А вы спросите у нее.

– Пришла перестройка, – это уже рассказывает Ольга Ивановна, – и меня вскоре отрезали от ТВ, выгнали, сказав, что стиль мой не соответствует сегодняшнему дню. И “начальник” мой, его уже нет, предложил мне заняться поп-музыкой. Это был просто повод избавиться от меня. Не мог же он всерьез рассчитывать, что я приму столь разрушительное предложение. И я вмиг, не обставляя свой уход необходимыми формальностями, закрыла останкинскую дверь навсегда. Очень страдала я первые два года. Никак не могла смириться с мыслью, что так горько может завершиться четверть века моего беззаветного служения культуре. До сих пор согревают мое сердце случайные встречи с людьми в разных городах России, которые благодарят меня и спрашивают, почему я не продолжаю своей работы.

– Но вы же сразу могли переключиться на Большой симфонический оркестр.

– Не могла. Моя профессиональная жизнь не была связана с делом моего мужа. БСО никогда не был в поле моего телевизионного внимания. Мы шли параллельно, а не служили друг другу в эфире. Спасла меня от отчаяния вера. В какой-то момент глаза мои раскрылись, и я поняла, что совсем не обязательно быть в кадре, можно делать важные дела, не называя своего имени.

– Ваша жизнь, Владимир Иванович, музыка, музыка и музыка. А чем занимаетесь на досуге?

– Досуга не бывает. Люблю живопись, литературу. Как все нормальные люди, очень люблю театр. Начинаю тосковать, если долго не бываю на природе. Тишина, бедная наша деревня на Валдае, встречи с людьми, с которыми вместе хочется плакать. Россия наша прекрасна в любом облике. И нищая она щедра и добра! Однажды мы с женой пошли по деревне искать Свиридову валенки, он даже летом ходил в них на даче. Не могли найти. И вот видим, у сельпо стоит мужичок, спрашиваем, где можно найти валенки?” “А вам для кого они нужны-то?” – интересуется он. “Для Георгия Васильевича Свиридова”. “Для композитора?! – воспрял он. – Подождите, я свои принесу!” Какая же это была радость для нас и для Свиридова! Этот случай характерный для нашего человека.

– А что вас радует сегодня и что огорчает?

– Красота и благодать нашей земли, любовь к ней переполняет мою душу. Но когда вижу мое Отечество с протянутой рукой, вижу, как уходят из мира великие наши ценности, рушатся, подменяются, уходит мораль, добро, люди барахтаются во лжи, как в паутине, то сердце щемит. Увижу ли я свою родину когда-нибудь счастливой? Не знаю. Но сегодня я живу и тружусь ради нее.

Беседу вела Наталья ЛАРИНА 

© "Литературная газета", 2002