Поэзия большого стиля

Сергей МНАЦАКАНЯН

Если вслушаться в нестройный хор похоронщиков русской поэзии, хочется прямо-таки взять и заплакать. И нет её, бедняги, и не нужна она, поэзия то есть, и не востребована обществом, как это не так давно утверждал в очередной «Культурной революции» режиссёр Андрей Житинкин. Интересно, что поэты уже махнули рукой на заявленную плакальщиками гибель поэзии российской, и в передаче её честь отстаивал актёр Вениамин Смехов. И знаете, очень достойно защищал её позиции – и современной, и классической русской поэзии. Мы тоже решили взглянуть на ситуацию: а что происходит в этом творческом цехе, где, по утверждению Александра Межирова, «работать вредно, а молока не дают»?
Здесь хочется поделиться дискуссионной посылкой. Эта посылка в том, что вся русская советская поэзия взросла на поэзии ХIХ и Серебряного века. Идеологи СССР, слегка отстранив образцы этой поэзии, всё же не вычеркнули её из обихода. Всегда был в почёте Александр Блок. В легенду вошли Гумилёв и Есенин. Десятилетия ходила в самиздате поэзия Марины Цветаевой и Осипа Мандельштама. Всегда были в обиходе Маяковский и Пастернак. Несмотря на идеологические нападки на поэтессу, всенародно была любима Анна Ахматова. Да и поэзия Иосифа Бродского была растиражирована до того, как появились на закате СССР его первые книги. А книги современных поэтов – от Вознесенского до самых безымянных творцов – были доступны читателям без ограничений. Кто испытывал потребность в поэзии, тот находил и читал всё, что хотел.
За последние пятнадцать–двадцать лет школа советской поэзии практически стёрта из сознания читающей публики, особенно из возможного опыта молодых стихотворцев. Тот пласт великой литературы, который Юнна Мориц определила как «поэзию большого стиля», практически вычеркнут из современной культуры. И вместе с тем только она и имеет место в сегодняшней России. Новые поэты так и не вышли на арену общественной жизни, хотя и расползлись по Интернету, активно самоиздаются, но пока что не вызвали массового интереса. Может быть, и не вызовут... Поэтому, перефразируя великое высказывание 75-летней давности, у русской поэзии есть только одно будущее – её великое прошлое. Обратимся к нему.

Александр Межиров. Артиллерия бьёт по своим: Избранное / Предисловие Евг. Евтушенко. Редактор-составитель Валерий Краснопольский. – М.: Зебра-Е, 2006. – 624 с.

Семён Кирсанов. Стихотворения и поэмы / Вступительная статья М. Гаспарова (Новая библиотека поэта). – СПб.: Академический проект, 2006. – 800 с.

Давид Самойлов. Стихотворения / Вступительная статья А. Немзера (Новая библиотека поэта). – СПб.: Академический проект, 2006. – 799 с.

Виктор Соснора. Стихотворения / Составитель С. Степанова. – СПб.: Амфора,ТИД Амфора, 2006. – 870 с.

АРТИЛЛЕРИЯ БЬЁТ ПО СВОИМ…

С 1992 года живёт в США пронзительный поэт Александр Межиров. В своё время он написал великое (в рамках советской идеологии) стихотворение «Коммунисты, вперёд!». И одновременно не менее известное «Артиллерия бьёт по своим». Но жизнь в России всегда производит такое впечатление, что снова и снова целятся в своих… В мае «ЛГ» показала читателю цикл «заокеанских» стихов поэта. А вскоре вышел в свет большой том поэта, в котором старые стихи советского периода соседствуют с новыми – «периода» американского. Листая этот том, я вспомнил Александра Петровича. Его горькую улыбку. Его склонность к мистификации. Его тончайшие высказывания о поэзии. Его страсть к бильярду. Почти всю мансарду его небольшого домика в Переделкине занимал огромный бильярдный стол. Однажды он захватил меня на день рождения, как он сказал, гениального бильярдиста. День рождения отмечался, понятно, в «Национале». Мы поднялись в банкетный зал по торжественной лестнице. Александр Петрович подарил герою – или виновнику? – торжества тонкую книжицу карманного формата – американское издание «Части речи» Бродского. Бильярдист этот сам пописывал стихи и впоследствии даже собрал их в книге. Я мог бы многое вспомнить об Александре Петровиче – мы встречались с ним не менее сотни раз, включая встречи в ЦДЛ, на творческом семинаре ВЛК, в Переделкине и других местах, где могли увидеть друг друга поэты тех давних лет. Однажды я вышел из ныне украденной у писателей поликлиники и нос к носу столкнулся с Межировым. Сильно приморозило. Александр Петрович был без перчаток – поднимал иммунитет.
Сегодня встретиться с Межировым, наверное, не получится. Разве что раскрыть его новый том. Избранное из стихов, написанных более чем за шестьдесят лет, с красноречивым названием «Артиллерия бьёт по своим». Здесь собрано лучшее – от стихотворения 1940 года «Тишайший снегопад» до его последних нью-йоркских стихов:

Только большие поэты,
Те, что пророкам под стать,
Кровью и водами Леты
Располагали писать.

Это своего рода том «Большой серии» классической «Библиотеки поэта», увы, изданный вне серии.
А самой «Большой серии» «Библиотеки поэта» скоро семьдесят лет. Она пережила четыре стадии своего развития. Это серые тома, изданные ещё при жизни её основателя – Максима Горького. Серия издавалась в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель». Серые тома после войны 1941–1945 годов сменились синими стабильного советского периода. В 80-е годы БСБП опять сменила «одежды» – стала выходить в зелёных томах с несколько изменённой «рамочкой».
Радовало, что серия эта продолжает издаваться и суть её осталась неизменной. Хорошая подготовка текстов, достойный справочный аппарат. В 90-е годы у серии сменился издатель. И название она поменяла – стала называться «Новая библиотека поэта». А оформление – близкое к привычному дизайну Большой серии БП. Представительная редколлегия. Главный редактор «Новой библиотеки поэта» – Александр Кушнер. Библиотека продолжает свою жизнь.

СМЕРТЕЛЬНОЕ САЛЬТО-МОРТАЛЕ

Одна из недавних книжек Семёна Кирсанова называлась «Циркач стиха». Это не совсем правильное название для книги такого поэта. Всё-таки Семёна Кирсанова трудно назвать циркачом. А вот прилепилось к нему это легкомысленное – циркач, версификатор, ну и подобные обидные определения. Правда «лепили» определения критики, а читатели почему-то сметали книги Кирсанова с прилавков… Поэт не был обижен властью, много издавался, при жизни успел выпустить четырёхтомное собрание сочинений. Но такой книги, как в «Новой библиотеке поэта», у него при жизни не выходило.
Кто-то считал Кирсанова эквалибристом в поэзии, кто-то – бездушным версификатором, кто-то отвергал его за другие грехи. А Семён Исаакович был трепетным поэтом, писал о любви, о смерти, о безвозвратном… «Твоя поэма» – вся сгусток боли, «Следы на песке» – собрание, может быть, самых красивых верлибров в русской поэзии ХХ века:

Я запутался в кольцах слов,
я запутался в солнцах снов,
я иду
из кольца в кольцо
твоих букв
круглолицых.

А «Сказание про царя Макса-Емельяна, бесплодных цариц, жену его Настю, двести тысяч царей – его сыновей, графа Агриппа, пустынника Власа, воина Анику, царевну Алёну, мастера-на-все-руки и прочих лиц из былых небылиц», которое «сочинил Симеон, сын Хрисанфов» – уникальный пример писательского раёшника. Такого не писали до Кирсанова и вряд ли что-нибудь подобное напишут сегодня. Не та школа, не то умение и понимание фольклорного стиха. А ещё изумительная кирсановская «Золушка» и «Поэма поэтов», в которой Кирсанов подарил свои стихи десятку вымышленных коллег. В своё время меня поразила его поэма о войне и мире «Эдем», и через сорок с лишним лет я могу наизусть процитировать её строки: «Дрожит Вселенная от топота, народы на полях распяты, лежат с разрезанными выями и обожжёнными глазами… Сын человеческий растоптан, кровоточат его стигматы, бегут Иосифы с Мариями, Петры уходят в партизаны…» Это очень актуально и сегодня. Так что если поэт и был «циркачом стиха», то под куполом цирка и без страховки пикируя в смертельном сальто-мортале.
Когда-то Семёну Кирсанову меня представил Петя Вегин, работавший в те времена ответственным секретарём творческого объединения поэтов Москвы. Это мимолётное – памятное! – знакомство произошло в пёстром зале ЦДЛ осенью 1971 года. Поэт кого-то ждал. На столе под рукой стоял пакет со слоёными пирожками, которыми славился писательский ресторан. Семён Исаакович запомнился мне своей роскошной седой курчавой шевелюрой. Был он невысокого роста, доброжелательный, очень довольный своим положением советского классика. Может быть, за это многие его и не любили – за успех, за то, что доволен жизнью. А ведь он постоянно находился под ударом как поэт-формалист, как поэт авангарда, что в те давние времена начальство не жаловало… Когда-то мальчиком он пришёл учиться поэзии к Маяковскому. Почему-то он показался мне очень старым. А ведь ему тогда только исполнилось шестьдесят пять лет. Чуть больше чем через год его не стало.

ОН СДЕЛАЛ ВНОВЬ ПОЭЗИЮ ИГРОЙ…

Наконец-то в «Библиотеке поэта» появился однотомник Давида Самойлова. Давид Самойлович – один из самых ярких поэтов своего фронтового поколения.
В своё время мне не понравилось его стихотворение «Я сделал вновь поэзию игрой…». Конечно, это было своего рода манифестом и тоже игрой, то есть поэт заявил нечто, но тоже не всерьёз… В Самойлове было это игровое начало. Когда он появлялся в ЦДЛ, он был скорее похож на артиста, чем на поэта. Мне почему-то запомнился он в бархатном пиджаке и при бабочке. Такой наряд был скорее свойственен актёрам, а не поэтам или художникам. Поэты одевались как придётся, художники любили вельвет. А тут вполне старомодный бархат. Он и склонен был в стихах к старинному, старомодному, таинственному. Отсюда его пушкинские циклы, его живописные стихи о Цыгановых, замечательные поэмы «Снегопад» и «Струфиан» – поэтические шедевры ХХ века.
В огромном самойловском томе НБП – только стихотворения, нумерованный ряд от единицы до цифры «900». Девятьсот стихотворений – это не игра, это огромный труд, невидимый читателю, который получает только конечный «продукт» ума, таланта, вдохновения. Он был поэтом высокого слога:

Российский стих –
гражданственность сама.
Восторг ума, сознанье
пользы высшей!
И ямбов ломоносовских грома
Закованы в броню четверостиший.

Вот только жаль, что в этом практически академическом издании не хватило места для поэм Давида Самойлова.

ПИТЕРСКИЙ ОТШЕЛЬНИК

Помню, как ярко ворвался в поэзию 60-х Виктор Соснора. Но ворвался он в отличие от многих публичных поэтов именно стихами. Сам всё время оставался «за кадром». И эта дистанция между поэтом и читателем, между стихами и автором этих стихов с годами увеличивалась. Конечно, я сужу с позиций читателя-москвича, которому тайная жизнь Ленинграда-Петербурга время от времени приоткрывалась, но всё же как гостю, а не участнику отдалённой литературной жизни «второй» столицы. Запомнилось из давних лет:

Вы видели Мартынова в Париже?

Мемориальны голуби бульваров:
сиреневые луковицы неба
на лапках нарисованных бегут.
Париж сопротивляется модерну.
Монахини в отелях антикварных
читают антикварные молитвы.
Их лица забинтованы до глаз.

Вы видели Мартынова в Париже?

Мартынов запрокидывал лицо.
Я знаю: вырезал краснодеревщик
его лицо, и волосы, и пальцы.

Стихотворение «Леонид Мартынов в Париже» всем своим строем передаёт мощь, дар, облик поэта. Это середина 60-х годов. Поэзия Сосноры никогда не была советской – он уходил от времени, от классики, он искал своё Слово, усложнял поэтическую речь, не искал внимания читателей. Читатели сами отыскивали сокровенное в стихах питерского отшельника.
И вот книга, в которой собрано ВС›, написанное Соснорой. Увенчанный Большой премией Аполлона Григорьева за 1999 год, премиями «Северная Пальмира» за 2001 год и Андрея Белого за 2004-й: «за особые заслуги перед литературой; за отшельничество и противление в языке; за безупречную судьбу поэта, изменившую судьбы русской словесности»… Несмотря на признание, Виктор Соснора так и не сделал попытки стать гласной фигурой, скорее наоборот, всё больше уходил и уходит в тень. Может быть, и так: в тень своей поэзии:

Я боролся, я сжёг тома
самонаписанные, юн и воинствен,
и когда появлялся
указательный палец: пиши!
я его обрубал сталью,
а он опять появлялся.

Я бы определил содержание этой книги как поэзию, записанную обрубленными пальцами…
В чём секрет поэзии Сосноры? Мне кажется, в том, что каждое стихотворение он пишет заново. То есть не ориентируясь на ту сумму приёмов (по В. Шкловскому, искусство – это сумма приёмов), которой способен оперировать, отбрасывая накопленный опыт, и заново – для каждого стихотворения – создавая эти приёмы. В этом смысле – он не мастер, а вечный ученик.

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ИТОГИ

Здесь только несколько фрагментов того, из чего когда-то складывалась Поэзия большого стиля. За последние двадцать лет к ней всё меньше обращаются в России, и, скорее всего, это явление и вовсе уйдёт из российской жизни. Сегодня другая жизнь – и другие стихи. В них всё меньше связей с великой русской поэзией ХХ века. Всё меньше жизнь и судьбу стихов определяют слово, мастерство, чувство, мысль, всё больше понимание того, что пиар не требует таких тонкостей, а именно он решает все проблемы: продажи, известности, премий и др. Уверен, мы ещё вернёмся к большим поэтам ХХ века и к новым сегодняшним стихам. Попробуем разобраться и в старом, и в новом.