НЕ В ФОРМАТЕ

Лев ПИРОГОВ

ПРОВЕРИТЬ АЛГЕБРОЙ ГАРМОШКУ

Новые приключения старых терминов

Литературная критика не то чтобы кишит специальными терминами. Так, иногда встречаются. И в силу “неактуальности” искусства слова все больше заимствованные. Например, творчество писателей, очевидно ориентированных на успех, называют словом “проект”. Об истории этого заимствования я написал в 7-м номере “Литературки”.

А недавно звонит один хороший знакомый и говорит: “Старик, где-то у тебя была статья про формат – кинь мылом, позарез нужно”.

Я две недели гадал: какой формат, откуда формат? С проектом, что ли, он его перепутал? А хорошим знакомым нехорошо отказывать... Вот и пришлось писать про формат отдельно.

ЭТО РАЗ

“Если уважаемая Камила сказала “крышки”, значит, “крышки”. Забавная фраза из культового телесериала “Цыган” таит в себе недетскую мудрость. Мода на слова не появляется просто так: если все вокруг говорят “формат”, значит, это кому-нибудь нужно.

В практике музыкальных радиостанций словом “формат” обозначают жесткие критерии репертуарной политики. В этом смысле оно синонимично понятию “жанр”. Но жанр не покупается и не продается, а в “формат” вставляют рекламу. У “Русского радио” своя реклама, у “Радио 101” – своя. Слушатели Гайдна тратят деньги иначе, чем слушатели Наташи Королевой. Поэтому формат – это не только жанр, но и “потребительские предпочтения”, и “горизонт ожидания”, и “референтная группа”.

Если бы вместо Библии мы читали перед сном философский словарь, я бы сказал, что формат – это специальный синоним понятия “фрейм”, и на этом поставил точку. Но формат газеты не позволяет определять частные понятия через общие. Он заставляет говорить простыми утешающими словами о вещах непростых и зачастую неутешительных. Поэтому скажем так: “Формат литературного произведения – это совокупность произвольно заданных тематических, жанровых и стилевых признаков, обусловливающих успешное функционирование этого произведения на литературном рынке”.

ЭТО ДВА

“Форматирование” производят “под наличного читателя”, “под предполагаемого издателя”, “под конкретное периодическое издание”, “под вожделенную премию или престижный литературный конкурс” – одним словом, под субъект (премия или конкурс ведь тоже люди). Самая наивная и неудачная разновидность формата – “под деньги”. Деньгам все равно, они не пахнут и от писателя, как правило, ничего такого не ждут. Поэтому умело “отформатированное” произведение не есть свидетельство авторских продажности и корысти. Это свидетельство готовности к диалогу с “потребителем литературного продукта”. С реальным читателем, грубо говоря.

Но в этом виде понятие формата вступает в конфликт с почтенной традицией, согласно которой собеседником творца должен быть не читатель, а Вечность. “Не могу молчать, а дальше – как карты лягут”.

Однако что хорошо Юпитеру – не всегда полезно быку. Если бы литературный процесс состоял только из будущих классиков, издатели бы попросту разорились. “Пушечное мясо” литпроцесса должно работать независимо от того, зовет Аполлон к священной жертве или не зовет. Неклассики должны обеспечивать “постоянный спрос”, без которого, заметим, разорились бы не только издатели, но и суровые критики, вдумчивые литературоведы, солидные журналы... В смысле легитимности и престижа писатель Пупкин расходует кредиты Пушкина, но в экономическом смысле – наоборот: гениальное паразитирует на хорошем, хорошее – на среднем, среднее – на плохом. Если плохое некому потреблять – пирамида рушится и гиганты духа падают громче всех.

Оставим в стороне риторические возражения насчет того, что “макулатуры” у нас хватает, а вдумчивым литературоведам все равно нечего есть. Повторю: в основе “пищевой пирамиды” лежит не готовность продаваться, а желание покупать. У нас хватает авторов, желающих получать гонорар, – не хватает понимающих, откуда этот гонорар берется.

Публика, увы, предпочитает кино, телевидение и эстраду. А тиражи неформатных (точнее, “плохоформатных” – ради денег) детективчиков если и скупаются по инерции, то в “исторической перспективе” все равно убеждают публику в правильности сделанных “не туда” предпочтений.

Для нормального функционирования литературы сверху донизу необходимо овладение навыками формата.

ЭТО ТРИ

Если бы я был литературным Путиным или, на худой конец, литературным Германом Грефом (только в хорошем смысле, конечно), я бы издал указ о введении лицензирования литературной деятельности. Умеешь форматировать – будь здоров, пиши, не умеешь – иди свиней попаси немножко.

Либеральные средства массовой информации сильно бы меня за этот указ ругали. Дескать, уже пытались “поверить алгеброй гармонию” – и что вышло? Смертоубийство одно!

Немногочисленные гении, которые могут, но не хотят сдавать экзамен на получение лицензии, ушли бы в подполье...

И сразу – возрождение литературы!.. Ведь она у нас без противостояния властям невозможна. Гениальное произведение (то, которое вне формата, которому плевать на диалоги с читателем) не поддается планированию и учету. Вот пусть в подполье и обрящет себя.

Кстати, коммерческий успех “внеформатной”, неремесленнической литературы возможен лишь в те исторические моменты, когда она объективно обретает признаки “форматности”. Например, случайно становится модой. Или – закономерно – классикой. Или – чаще всего – андеграундом, альтернативой, “лучом света”, “голосом протеста”. (В этом случае ее покупают американцы.)

А если серьезно, надо помнить, что, кроме истинных гениев, которые обращаются к Вечности потому, что кто-то (возможно, Бог) дал им на это право, в литературе полно писателей средних возможностей, формально имеющих те же права – просто по определению. И когда они начинают “творить нетленку” (а критик обязан потом все это читать), делается как-то нехорошо на душе...

В любое время в синхронном срезе литпроцесса количество посредственных собеседников Вечности настолько превышает качество “непосредственных”, что они способны скачкообразно дискредитировать саму идею “чистой”, неутилитарной литературы. И вот именно с этим надо как-то бороться.

ЭТО ЧЕТЫРЕ (ХОТЯ ТРЕХ БЫЛО ДОСТАТОЧНО)

Под конец от высоких теорий неплохо бы снизойти до конкретики. “Подержаться за древко жизни”, как сказал бы мой любимый поэт Нескажу (http://rema.ru/observer), – именно его строчку я благодарно использовал в качестве названия статьи.

Нынешняя литература знает примеры как удачной, так и откровенно неудачной “форматности”.

К первой я бы отнес Б. Акунина (типичные “ирония плюс занимательность”), Славу Курицына – эссеиста (постмодернизм сделал и вообще), Виктора Пелевина (устаканил жанр литературного анекдота и дал читателю возможность, не выходя за его пределы, отождествиться с сознанием интеллектуальных элит), своего любимого поэта Нескажу (виртуозно поставил на конвейер сложный и не поддающийся грубой механизации жанр моногатари) и Солженицына (никто не знает, что он пишет, но все знают, что он главный русский писатель).

К примерам неудачного следования формату я бы отнес Сергея Болмата (типичное “хочется взглянуть правде в глаза, да нечем”), Славу Курицына – беллетриста (все жанры, кроме теоретически подготовленных), Владимира Сорокина (поставил на конвейер принцип конвейера и заблудился в этой конструкции Форда–Мебиуса–Сорокина, как в трех соснах), своего любимого поэта Нескажу (все-таки стихи сейчас мало читают) и опять-таки Солженицына (главный русский писатель).

Эти вопиюще-исчерпывающие примеры заменяют ожидаемые читателем конкретные рецепты следования конкретным форматам. Во-первых, надо ему, читателю, оставить пищу для размышлений. Во-вторых, все-таки я, слава богу, не Герман Греф.

© "Литературная газета", 2000