ПРИЗРАКИ, ВАМПИРЫ, ОБОРОТНИ

В чем смысл жанра ужасов?

Фотина МОРОЗОВА

Это очень древняя история. Человек заключен какой-то могущественной силой в темной пещере. Он прикован таким образом, что не видит ни солнца, льющего свет через вход в пещеру, ни людей и животных, проходящих мимо нее. Единственное, что ему доступно, – тени на освещенной стене. О том, что породило тени и как в действительности выглядят отбрасывающие их существа, можно только догадываться… Так объясняет Платон суть своей философии: все, что мы видим, лишь отражение вечных идей.

Вот человек, сидящий в другом темном замкнутом помещении с единственным источником света. Стрекочет кинопроектор, свет падает на белый экран, двигается по нему неправдоподобно высокое и тощее создание в черном сюртуке (если распахнет сюртук, что внутри: копошащиеся черви? Скелет? Пустота?), с лысым черепом, актерски-выразительными глазами и пластикой ребенка-туберкулезника. Во рту проблескивают клыки… Какой сокровенный смысл заключает в себе эта тень? Как первоначально выглядела отбросившая его идея? Зритель имеет о том весьма слабое представление. Зрителя приковывают к его месту в кинотеатре цепи не физические, а эмоциональные: желание узнать, что же будет дальше… эстетическое волнение, тревога, страх… ужас… ужас?

Мы привычно внимаем киноафишам и анонсам книг, где в обозначении жанра так же привычно указывается: “Ужас”. Или, на английский непереведенный манер, “хоррор”. Мелодрама, детектив, вестерн… ужасы. Да что за ужасы такие?

Проще всего ответить тривиально: к жанру ужасов принадлежат те произведения, которые вызывают страх… Сразу вопросец: кое-кого пугают психологические открытия романов Достоевского; что же, “Братья Карамазовы” – тоже хоррор? Вместе с тем большая часть фильмов про оживших мертвецов ничего, кроме снисходительной усмешки, не вызывает, тем не менее их решительно причисляют к этому славному жанру. Нет, не так: ужасы – это то, что создается с намерением попугать… Тоже не сходится: рассказы одного из классиков жанра, Роберта Блоха, – это не самостоятельные произведения, долженствующие рождать дрожь у читателя, а иронические мыслительные упражнения на традиционные темы вампиров, оборотней, явления дьявола. Ужасы – те произведения, в которых главенствует намерение вызвать определенную эмоциональную реакцию, а философия, психология и прочие атрибуты отодвинуты на второй план? Совсем нет: во “Франкенштейне” Мэри Шелли девяносто процентов текста занимают философские рассуждения, а пугание – едва ли один процент из оставшихся десяти. Нет, давайте проще: ужасы – это то, что про оборотней, вампиров, зомби, прочую нечисть сверхъестественную! Эдак недолго и “Фауста” Гёте в этот разряд зачислить… Словом, жанр ужасов – все равно что картина, написанная маслом: издали все понятно, но едва приближаешься, цельный образ распадается на хаос беспорядочных разноцветных мазков.

Остается смириться с тем, что “жанр ужасов” – это не жесткое определение, а миф. Миф не в смысле то, чего нет, а “чудесное имя”, которое, собственно, и выводит предмет или явление из тьмы небытия. Если несведущий человек зайдет в лабораторию химика, много ли он там увидит? Ровным счетом ничего, потому что на его бытовом языке нет слов, чтобы правильно назвать все эти блестящие сосуды, нагревательные приборы, таинственно булькающие жидкости…

Жанр ужасов булькает во тьме, наподобие протекавшей в Аиде болотистой реки Стикс, именем которой клялись древнегреческие боги. Но стоит начать спрашивать, и чистая тайна начнет понемногу обрастать словами, пробиваясь на белый свет. Вопросы я задавала по Интернету своим знакомым, а также на форуме сайта, посвященного жанру ужасов (http://horror.citycat.ru/ index.html). Заранее предупреждаю: я не собираюсь давать окончательные ответы или отделять “правильные” толкования от “неправильных”. Важнее ввести читателя в некое пространство, позволяющее каждому обрести свое мнение, что же такое жанр ужасов, откуда он берется, зачем и кому он нужен.

Версия первая:

СНИЗУ ВВЕРХ. ФРЕДДИ КРЮГЕР В БЕЛОМ ХАЛАТЕ

Мифы перетекают друг в друга. Мифы опираются друг на друга. Одни мифы частенько используются для объяснения других.

В начале ХХ века к нам, смертным, снизошел вполне мифологический персонаж – австрийский врач-невропатолог с щетинистой бородой и глазами добрыми, хотя и слегка диковатыми. В мешке за плечами он принес другого мифологического персонажа – Эдипа и, указав на него почтеннейшей публике, провозгласил: “Вот истинный представитель рода людского! Он совершил то, чего вы все хотели, но на что так и не решились: убил своего отца и женился на матери!” Публика впала в восторг. А венский доктор застолбил тему. С тех пор достоянием широких масс стала мысль, что у человека есть бессознательное, куда вытесняются все стремления, которые общество прямо или через насаждаемую им мораль подавляет во имя собственной безопасности.

Сами творцы кино- и литературных ужасов объясняют назначение своих произведений вполне психоаналитическим образом. Вот что пишет Стивен Кинг в посвященном своему любимому жанру романе-эссе “Пляска смерти”:

“Мы описываем выдуманные ужасы, чтобы помочь людям справиться с реальными… Кошмарный сон сам по себе способен принести разрядку... и, возможно, неплохо, что некоторые кошмары массмедиа иногда становятся психоаналитической кушеткой в размере страны”.

Отрефлексировал страхи, мешающие спать, – и погружайся дальше в свой сон разума, пока он не породил новых чудовищ. Потусторонний маньяк Фредди Крюгер превращается во Фредди Крюгера… Аргумент, однако, обоюдоострый: зачастую массовая версия психоанализа заставляет людей, которые жанром ужасов не интересуются, коситься с подозрением на того, кто увлекается им. Что за гнездо змей клубится, дескать, в подвале того, кого манит полет на нетопырьих крыльях?

На вопрос, кто такой типичный любитель жанра ужасов, нелюбители жанра ужасов отвечают примерно так:

“Жестокий человек, невротик – социальное положение может быть любым” (Н. Дунина, поэтесса).

А его приверженцы подобный взгляд яростно опровергают:

“Действительно, бытует такое мнение, что любители ужасов кровавые маньяки и больные люди. Но, честно говоря (не хотелось бы в данном случае никого обидеть), в этом плане хирурги (да и вообще врачи) куда более кровожадные. Только этого никто не замечает, что человек так спокойно ходит себе на работу кромсать живую плоть и рад. Ну, конечно, кто-то должен это делать, но все же... С такой легкостью и безразличием... Разве это нормально?

А так, посмотришь старые добрые ужасы – и в реале никого резать уже не хочется, негативную энергию заземлил. А то порой за день так все достанут…” (Madness).

А в самом деле, какие же они?

Лирическое отступление № 1.

ПОРТРЕТ ЛЮБИТЕЛЯ ЖАНРА УЖАСОВ

В украинской народной песне парень в ответ на просьбу возлюбленной написать ее портрет отвечает: “Писав дни и ночи, та й не можу исписати твои кари очи!” Подобно неудачливому живописцу, притормозившему пред красотой карих очей, смею возопить: никакой палитры не хватит, чтобы изобразить портрет типичного любителя жанра ужасов! Опускаются руки перед разнообразием: возраст, пол, социальное положение, характер…

“Есть ли среди Ваших знакомых любители жанра ужасов?”

“Мой двоюродный брат. Это меланхолик с мрачноватой улыбкой. Кстати (уж не знаю, как сейчас), был атеистом” (Олег Фомин, издатель, исследователь древнерусской эзотерической культуры, композитор).

“Есть. Я сама, моя пятнадцатилетняя дочь, мои подружки и ее друзья, наши многочисленные знакомые... Если вдуматься, то получается, что ужасы нравятся практически всем детям (кроме самых маленьких), подросткам и молодежи обоего пола, лет так до 20–22. Из “взрослых” это дело любят немногие, и, что интересно, женщины чаще, чем мужчины – во всяком случае, именно так обстоит дело в моем кругу. Что касается старшего поколения, то ни одного любителя ужасов старше 50 лет я не встречала” (Лада, 37 лет, в прошлом выпускница факультета психологии МГУ, ныне писатель).

“Есть всего один любитель. (К автору) Это ты. Тебя описывать?”

Так ли важны анкетные данные? Более существенным представляется другой момент в характеристике этой человеческой категории, который уловила и высказала одна моя подруга, получив (разумеется, от меня) в подарок книгу с подзаголовком “Рассказы не для слабонервных”. Задумавшись, она промолвила: “А ведь такие рассказы предназначены именно ДЛЯ слабонервных! Человек НЕслабонервный от их чтения не получит никакого удовольствия!”

Они слабонервны не обязательно в быту, скорее в восприятии некоторых тонких аспектов бытия. Они эмоциональны. Им не нужно объяснять, что чувствует человек, оставшись ночью один в незнакомом доме, где то скрипнет сама собою половица, то ветер раздует белую занавеску в окне, а из угла вот-вот вышагнет ТО, ЧЕГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ… И не пытайтесь провозглашать, что быть этого не может! Существование мира и человека в нем слишком хрупко, ирреально, непостижимо, чтобы задавать жесткие границы возможного и невозможного. Просто не все это осознают.

Кого бы для сравнения поставить рядом с любителем жанра ужасов? Вот, пожалуйста, противоположный типаж: любитель “реальных ужасов”, какого-нибудь “Дорожного патруля”. Чтобы растревожить его чувство страшного, нужно хорошенько шарахнуть дубинкой по темечку; во всяком случае, телесмотрение подобных новостей приблизительно равняется подглядыванию в чужие окна. Ну и что же вы там увидите, кроме грязного белья? Напротив, любителя жанра ужасов груды мертвых тел, реальные рваные раны с грязью и прилипшими волосами, автомобили всмятку абсолютно не трогают. Ведь насилие необработанное, посюстороннее совсем не то, что насилие романтическое, эстетизированное, доведенное до художественного гротеска, рождающее чувство прикосновения к тайне…

Если обобщить, то любитель “реальных ужасов” – человек во всех отношениях взрослый, приверженный этому миру и не стремящийся к выходу за его пределы. Любителю хоррора в мире неуютно: неотмерший ребенок внутри него поминутно протестует и ежится.

“Мало кто из любителей хоррора наслаждается настоящими муками и болью, для того и уходим в сюрреал, чтобы закрыть глаза на современный сходящий с ума мир!” (Madness).

В ощущениях любителей жанра ужасов – при том, что большинство из них, похоже, атеисты – внятно присутствует нечто религиозное.

Версия вторая:

СВЕРХУ ВНИЗ. ИСТОРИЯ РЕЛИГИЙ В ШКУРЕ ОБОРОТНЯ

С точки зрения Фрейда, ветхозаветный Яхве был проекцией образа строгого отца; существует, однако, точка зрения, согласно которой психоанализ с его универсальным подходом к объяснению всех явлений жизни и человеческого творчества выводится из иудаизма, в лоне которого вырос сам Фрейд. Биология определяет культурные реалии? Или наоборот: культура рождается из обмирщенного культа? Во всяком случае, если обратить внимание не на эмоции, а на то, что в жанре ужасов, как ни в каком другом, дозволяется присутствие сверхъестественных существ и происшествий, тут есть над чем задуматься. Оккультная тематика тесно связана с жанром ужасов на протяжении всего его существования. Мистические увлечения были свойственны байроновскому кругу, к которому принадлежала Мэри Шелли. В ордене “Золотой рассвет” состояли творец “Дракулы” Брэм Стокер, автор рассказов о борце со злыми духами докторе Сайленсе Алджернон Блэквуд. Г.Ф. Лавкрафт, создатель мифологии Ктулху и других древних богов, весьма схожих с падшими ангелами, насколько известно, вроде бы не входил ни в какие ордена и ложи, зато мотивы его произведений в качестве основы ритуалов своей синтетической (в смысле как смешения разнородных элементов, так и общей несъедобности) религии использовал основатель “Церкви сатаны” Антон Шандор Ла Вей – кстати, консультант некоторых голливудских фильмов на темы сатанизма и магии… Круг замыкается. Что же, бедный жанр ужасов – это сатанизм? Не спешите…

Основатель такой дисциплины, как история религий, чикагский профессор румынского происхождения М. Элиаде полагал, что современный, считающий себя безрелигиозным человек – наследник “человека религиозного”. Лишенный связи с какой-либо традицией в мире, который стал слишком рациональным, однако перенявший по наследству жажду священного, он довольствуется обрывками магико-религиозных представлений и обрядов, кристаллизующихся карикатурными сектами и массовой культурой. А из массовой культуры жанр ужасов стоит ближе всего к инициации – посвящению подростка во взрослые члены племени, когда он путем трудных испытаний доказывал свою храбрость и умение переносить боль. Этого Элиаде не говорил; зато он блистательно проанализировал в своей работе “Даки и волки” формирование образа волка-оборотня на основе жестоких обрядов инициации в Карпато-Дунайском регионе.

“Зачем и кому нужен жанр ужасов? Для его создателей важно вымывание денег у населения. Для потребителей – напоминание о потусторонних силах (Боге), отсутствующее в реальной жизни. Все же мы имеем душу…” (Елена Странгстрем, врач).

Как ни крути, а этот жанр – единственный, который до сих пор с мистериальной прямотой дерзает говорить о Боге и дьяволе. Да, это получается у него зачастую нелепо, плохо, просто смешно; но ведь для всей остальной современной культуры дьявол – фигура абстрактная, если не попросту отсутствующая!

Такая точка зрения имеет право на существование. Но и возражения найдутся. Если потеря священного трепета затронула весь современный (ну, скажем так, цивилизованный) мир, то и жанр ужасов должен равномерно развиваться во всех относящихся к нему странах. Этого не происходит. Невозможно уловить достоверную связь между развитием жанра ужасов и географической широтой, историческими предпосылками, религией или другими факторами. Почему классические страны, поставившие коммерческое производство хоррора на поток, протестантские Англия и Америка, в то время как столь же протестантская Голландия ничего в этом роде миру не дала? Почему соответствующей литературы и кино очень мало во Франции (самый знаменитый представитель “черного жанра”, писавший по-французски, Жан Рэ – и тот бельгиец), а климатически (и католически) родственная итальянская почва взрастила совершенно особый ядовитый киноцветочек, именуемый “джиалло”: в основе его, как правило, лежат реалистичные поиски убийцы, от жанра ужасов – только обилие крови и напряженная, гнетущая атмосфера… Почему Германия – родина Ф.-В. Мурнау и Х. Эверса – ныне лишь изредка радует примечательными, но все же маргинальными фильмами про маньяков и демонов? Почему, почему, почему?

И еще одна страна с ужасной историей, лишенная жанра ужасов: современная Россия…

Лирическое отступление № 2

. СВЕТЛЫЙ МИР БЕЗ УЖАСОВ

…А в провале глухих окон
Смутный шелест многих знамен,

Звон, и трубы, и конский топ,
И качается тяжкий гроб.

…Близок вой похоронных труб,
Смутен вздох охладевших губ:

– Мой красавец, позор мой, бич…
Ночь бросает свой мглистый клич,

Гаснут речи, глаза, слова…
– Ты мертва, наконец, мертва!

Знаю, выпил я кровь твою…
Я кладу тебя в гроб и пою –

Мглистой ночью о нежной весне
Будет петь твоя кровь во мне!

Кто автор частично процитированного выше стихотворения? Как ни странно покажется кому-нибудь, Александр Блок. Цикл “Черная кровь” он написал под воздействием стокеровского “Дракулы”: в Серебряном веке чтение подобной литературы не считалось чем-то низким и недостойным.

В Советском Союзе не было жанра ужасов. Не то чтобы кто-то специально его запрещал, но подобные изделия с Запада не проникали совсем, фильм “Вий” не лежал на полках, но и не особенно афишировался… Отчего же? Потому ли, что коммунисты в принципе не терпели массовую культуру? Ничего подобного, популярные жанры массовой культуры у нас были в принципе теми же, что и на Западе, с поправкой на советскую специфику. Любовный роман присутствовал в виде кино- и литературных повествований о нелегкой женской доле, нишу боевиков занимали книги и фильмы о сражениях красных и белых, детективы – ого, конечно же, были; был даже свой вестерн, то есть истерн, образец его – “Белое солнце пустыни”… А жанра ужасов не было! В чем причина? В особенностях русского языка? Согласитесь, если “советский детектив” звучит вполне лояльно, то словосочетание “советский ужас” тянет на цитату из Солженицына…

В отсутствие разрешенного ужаса как жанра в Советском Союзе принимали за ужасы все, что угодно, вплоть до французских кинокомедий о Фантомасе. В воспоминаниях выросших детей Страны Советов о том, как они впервые соприкоснулись с жанром ужасов, частенько фигурирует классический наш “Вий”, но чаще такое, что причислить к упомянутому жанру невозможно, казалось бы, в самом бредовом сне.

“Лет в 12 дедушка повел меня на метерлинковскую “Синию птицу” во МХАТ. Так вот там, помнится, очень меня напугали аллегорические персонажи навроде Болезней, Марса, войну насылающего, и т. п.” (О. Фомин).

“В раннем детстве при просмотре советского фильма “Бриллиантовая рука” жуткое впечатление произвел фрагмент, где герою Миронова снится сон, в котором по слабо освещенной комнате летает рука в гипсе, страшно кричит кошка, а потом рука душит Миронова, и тот хрипит. Напугало главным образом то, что у взрослых этот фрагмент вызывал смех” (О. Хурватов, журналист).

А ведь и впрямь сильная сцена… Ничего подобного в постсоветский период у нас не создано.

Версия третья:

НА ТОМ ЖЕ УРОВНЕ. КОНЕЧНАЯ СТАНЦИЯ ИСКУССТВА

А зачем он нам нужен, жанр ужасов, когда у нас и в обычной жизни ужасов хватает? Тем более если грабителя или маньяка мы можем встретить на темной улочке, то вероятность встречи с оборотнем или вампиром равна нулю. Зачем же читать и смотреть про то, чего не может быть, про то, что заведомо “не как в жизни”?

А что это значит – “как в жизни”?

Анекдот гласит, что однажды к Пикассо пробился некий посетитель его выставки, который спросил:

– Почему вы все изображаете не таким, как на самом деле?

– А как это – “на самом деле”? – уставился на него круглыми совиными глазами великий художник.

– Ну вот посмотрите, – посетитель выудил из кармана фотографию, – это моя жена. Она действительно выглядит именно так.

Пикассо недоверчиво посмотрел на листок картона:

– Ваша жена очень маленькая, не так ли? И немного плоская?

Искусство – все – не совпадает с жизнью.

В антиутопиях Брэдбери встречается такой необычный сюжет: в гипотетическом обществе будущего, стерильном и рациональном, изничтожают и запрещают создавать ужасы. Что это? Почему вдруг истребление вампиров и оборотней в новелле “Эшер II” из “Марсианских хроник” приравнивается к истреблению мировой литературы в “451о по Фаренгейту”? Мысль знаменитого фантаста в данном случае глубже, чем представлялось, наверное, ему самому. Политкорректное большинство, требуя от искусства общепонятности, полезности, проповеди гуманистических ценностей, попросту ненавидит его, потому что не понимает. Меж тем искусство неподконтрольно в той же степени, в какой иррационально. В основе его игра непонятно откуда взявшимися данностями, игра с формой. Жанр ужасов доводит игру до крайнего предела: формальная задача – родить совершенно определенную эмоциональную реакцию, определенный набор героев… все это вызывает в памяти условность французских пьес эпохи классицизма. “Но ведь основная масса произведений жанра ужасов – это подделки, ширпотреб! – скажет кто-нибудь. – При чем же здесь искусство?” Отвечу контрвопросом: а что, в экспериментальной поэзии процент шедевров больше? Жанр ужасов имеет свои шедевры, но и ширпотреб можно защитить. Наиболее изощренные эстеты не в силах утолить свой высший голод обычными ощущениями находят вкус в чудовищном хламе; в последнее время среди них моден Эд Вуд – худший режиссер всех времен и народов, тоже, кстати, ужасы снимал… Жанр этот можно трактовать как своего рода авангард, искусство после искусства. Уже по одному этому хорроры и традиционные былички, страшилки, страшные сказки – вещи совершенно разные, хотя парадоксальным образом и сближающиеся. Фольклор – первичная почва, на которой произрастает искусство; жанр ужасов – его поздний, подвядший и потому особенно сильно благоухающий цветок. Лепестки облетят и, в свою очередь, удобрят почву…

“Это было в начале 90-х. Я сидел вечером у закадычного друга, дома, и мы с ним по кабельному каналу посмотрели “Демоны 2”. Друга о впечатлениях я тогда не спросил потому как все затмили мои собственные. Я спал крепко (поскольку соня я страшный), но вот другое дело, что мне снилось! И еще в деревне у бабушки в свое время наслушался всякого разного…”

В соединении элитарного Д. Ардженто, продюсировавшего “Демонов 2”, и бытового “в деревне у бабушки” угадывается ирония, вообще свойственная жанру ужасов. Он как будто говорит: “Не принимайте меня чересчур всерьез! Ведь то, о чем я веду речь, само по себе слишком серьезно…”

Оккультный ирландец Брэм Стокер, автор “Дракулы”, не был хорошим прозаиком. Но даже у бездарного литератора способно проскользнуть меткое словцо. Так, его персонаж, бедный туповатый клерк Джонатан Харкер, стремясь уехать из Трансильвании, навеки перевернувшей все его привычные представления о мире, патетически восклицает:

“Away from this cursed spot, from this cursed land, where the devil and his children still walk with earthly feet!”

Вот эти “earthly feet” – “земные ноги” (в анонимном русском переводе начала ХХ в. “Прочь из этого проклятого места, из этой проклятой земли, где дьявол со своим отродьем еще ходит в телесной оболочке!”) – может быть, самое образное и удачное из нечаянно сказанного не только Брэмом Стокером, но и кем бы то ни было о жанре ужасов. Знаменитые герои этого жанра – существа мифические в обыденном смысле этого слова, то есть довольно-таки призрачные. Мы сами приводим их в мир, помогаем им ступать по земле, наделяя телесной оболочкой. Это ужасно? Не более ужасно, чем не подвластная человеку сила его же собственного воображения.

“Я была уже взрослой, года 23, уже и дочка у меня была, когда мне попалась книга Успенского – собрание страшилок про гроб на колесиках и черную руку. Почитала, посмеялась, забыла – а ночью проснулась с явственным ощущением, что меня кто-то душит, и долго не могла заснуть от страха” (Лада).

На этом замолкаю. Болотистые воды Стикса остаются там же, где они и были: глубоко под землей. Это подземелье – даже не пещера философа Платона: туда не проникают лучи солнца. Вступая под эти своды, каждый приносит с собой фонарик на свой вкус. И что же он видит: резвящихся в воде сверхъестественных тварей или отражение своего искаженного лица? Верно и то, и другое. Ужас всегда будет ужасом. А тайна – тайной.

© "Литературная газета", 2003