Литературный маяк

ЧИТАЯ ПРИШВИНА

НОЧЬ
(читая Пришвина)
    Я всё откладывал подробное чтение Пришвина…
И вот попала мне в руки эта книжечка скромная, "детиздатовская" – "Дорога к другу", дневниковые записи. Прочитал махом. И тут же, не откладывая, решил перечитать, и выписать многое из неё захотелось.
Вечером (дети и жена уже спали), расположился в кухне…
И вдруг отключили электричество. Я выглянул в окно – во всём районе темень. Беспомощность полная…
Я накинул куртку и вышел на балкон, закурил.
Таял снег, в воздухе роилась холодная морось, капли звонко разбивались о перила. То и дело рушились с крыш снеговые пласты и лёд…
А когда я вернулся в дом и вошёл в кухню, зажглась лампочка под потолком, и засветились окна в доме напротив – продолжалось обычное течение жизни. А я принялся за своё дело…
… Вот  удивительная запись Пришвина, притча.
"У края дороги, среди лиловых колокольчиков рос кустик мяты. Я хотел сорвать цветок и понюхать, но небольшая бабочка, сложив крылышки, сидела на цветах.
Не хотелось расстраивать бабочку из-за своего удовольствия, и я решил подождать немного и стал записывать, стоя у цветка, одну   мысль в книжку.
Вышло так, что я забыл о бабочке и долго писал, и когда кончил, опомнился, - оказалось, что бабочка всё сидела на цветке мяты в том же положении.
Но так не бывает! – и чуть-чуть кончиком ноги я толкнул стебелёк мяты. Бабочка сильно качнулась, но всё-таки не слетела. Неужели она умерла на цветке?
Осторожно я взял бабочку за сложенные крылышки. Бабочка не рвалась, не билась в пальцах, не двигала усиками. Она была мертва.
А когда я стал её тянуть с цветка, вместе с ней оттянулся скрытый в цветке светложёлтый паук с большим зеленоватым шариком. Он всеми своими ножками обнимал брюшко бабочки и высасывал её.
… А мимо проходили дачники и говорили: "Какая природа, какой день, какой воздух, какая гармония!"
Не ясно ли, что природа никак не гармонична, но в душе человека рождается чувство гармонии, радости, счастья".
А вот ещё. Всего в одну строку запись:
"Деревья опадают, животные линяют, и человек тоже страдает".
Я снова выходил покурить. Сидел на корточках, привалившись спиной к стене. Брызги от разбивавшихся капель попадали мне на лицо и на сигарету, и вкус её был ещё более горький…
"Сегодня представилось мне, что поэзия питается детством и свойственным детству естественным чувством бессмертия…"
"Это очевидно, что в детях мы любим не просто одно то, что они маленькие. Мы любим в них именно то прекрасное, что было у нас или около нас в нашем детстве".
"Дети учат взрослых людей не погружаться в дело до конца и оставаться свободными".
"… я знаю, люблю и охраняю только одно, заключённое в себе бессмертное дитя. В этом ребёнке и реализован мой талант".
"В этом вынашивании мальчика и есть всё, чем я богат".
"… Я думаю об искусстве как поведении: что есть у всякого творца своё творческое поведение в жизни, - своя правда, а красота приходит сама. И живой пример этому для всего мира Лев Толстой: он искал слова в правде, а красота в них потом находилась и определялась сама".
"Своя правда" – это ещё не Правда. А надо искать Правду. И в этих поисках не сбить с толку читателя, просто тех, кто рядом.
Бунин, умирая уже, спрашивал (кого?): "Почему он это написал?"
Мне думается, о Толстом и спрашивал (возможно, о том кощунственном эпизоде в "Воскресении").
  "… способность заставать мир без себя или чувствовать иногда себя первым на новой земле, вероятно, и есть всё, чем обогащает художник культуру.
Мудрость человека состоит в искусстве пользоваться одной маленькой паузой жизни, на какое-то мгновение надо уметь представить себе, что и без тебя идёт та же самая жизнь.
После того, взглянув в такую-то жизнь без себя, надо вернуться к себе и, затаив паузу, делать своё обычное дело в обществе…"
Да, увидеть жизнь без себя, увидеть красоту этой жизни. И вернувшись в эту жизнь, жить так, чтобы она хотя бы не стала хуже с твоим присутствием…
"Иногда, записывая что-нибудь себе в тетрадку, как будто опомнишься – кажется, я не просто пишу, а что-то делаю, и даже определённо чувствую, что именно делаю: я сверлю.
Друг мой! Не бойся ночной сверлящей мысли, не дающей тебе спать. Не спи! И пусть эта мысль сверлит твою душу до конца. Терпи! Есть конец этому сверлению.
Ты скоро почувствуешь, что из твоей души есть выход в душу другого человека, и то, что делается с твоей душой в эту ночь – это делается ход из тебя к другому, чтобы вы были вместе".
Не спать, работать, сверлить.
 

СВЕТЛЫЕ АЛЛЕИ

Светлые аллеи усадьбы Спасское-Куркино

Я хожу по дорожкам парка, по его еще различимым аллеям… И задолго до меня здесь гуляли, вздыхали, смеялись и плакали, жили… Кроны могучих лип смыкаются надо мной. Лучи солнца, просеиваясь сквозь листву,  золотят зелень травы. Крупные голубые колокольчики, когда-то посаженые руками еще крепостного садовника (кажется, тронь их – тоненько зазвенят), теперь растут не на клумбах, а вдоль  тропинок, у какого-то нелепого дощатого забора… Выхожу к пруду, дно которого, говорят, выложено булыжником и засыпано песком. Когда-то в этом пруду плавали лебеди, а сейчас зелёная ряска похожая на лягушачью икру затянула его. Этот пруд перетекает в следующий, а тот – в запруду, сделанную на речке Дери-нога. За речкой на холме, за какими-то сараями и дачными домиками-скворечниками,  еще видны остатки елового леса, называемого «оленик». Владельцы усадьбы запускали туда оленей…

Возвращаюсь к большому барскому дому, к печальному пепелищу на месте одного из двух флигелей. Я думаю о той давней и славной жизни, свидетельства которой взывают к нашей памяти и совести…


1.

Вологда в ожерелье дворянских усадеб… «Ожерелье» рассыпано, «жемчужины», составлявшие его, в большинстве утеряны.

Некоторые усадьбы давно уже слились с городом и почти растворились в нем – Осаново, Ковырино… От других остались внезапные аллеи лип или дубов посреди поля, а то и в лесу, затянутые тиной пруды, кое-где – кирпичная россыпь фундаментов.

На их фоне, сохранившиеся до наших дней усадьбы Покровское в Грязовецком районе и Спасское-Куркино в Вологодском (обе в 20 – 30 км от города) – просто чудо.

С усадьбой Покровское, принадлежавшей дворянам Брянчаниновым, в которой прошло детство будущего святителя Игнатия (Брянчанинова), произошло и чудо возрождения…

Недолго уже и там оставалось до полной потери главного здания, в котором в советские годы был туберкулезный санаторий (благодаря этому и сохранялась усадьба). После советской власти санаторий стал, видно, не нужен, всё уже пустело, рушилось…

Но в 1999, юбилейном для святителя Игнатия году в Покровском захотел побывать сам Алексий II. Рассказывают, что Патриарху сначала сказали, что, мол, туда не доехать, дороги нет. «Ну, тогда я пешком дойду», - будто бы ответил Патриарх. Разумеется, дорога до Покровского была восстановлена в кратчайшие сроки. Началось и восстановление усадьбы, контролировал его сам губернатор. В 2007 году Патриарх вновь побывал в Покровском. В 2009 году ремонтно-реставрационные работы были полностью завершены. Кроме главного здания, где воссозданы великолепные интерьеры, восстановлена церковь, некоторые хозяйственные постройки, приведен в порядок великолепный парк. Теперь там музей.

В усадьбе Спасское-Куркино, расположенной в поселке Куркино такого чуда-восстановления пока не случилось…

Слава Богу, главный усадебный дом в Куркино ещё жив (благодаря тому, что до последнего времени в нем находилась «контора» сельхозпредприятия. Жив один из флигелей. Два их было – как два крыла, второй сгорел совсем недавно. Жив и парк, деревья в котором были высажены в форме двуглавого орла. Сохранился и каскад прудов, и здание бывшего «музыкального павильона»…

Сумеем ли сохранить?

2.

19 августа – Преображенье Господне, традиционный в Куркино праздник с давних времен. Сейчас местные энтузиасты пытаются возродить его. На праздник приезжают и потомки последних владельцев усадьбы дворян Андреевых из Санкт-Петербурга и Вильнюса. Была на празднике летом 2013 года и Татьяна Александровна Ватсон, представительница рода Брянчаниновых,  внучка последнего владельца усадьбы Покровское.

Чудо восстановления Покровского произошло на ее глазах да и при ее непосредственном участии. Хотя живет Татьяна Александровна в Австралии,  уже много лет каждый год приезжает на Вологодчину – землю своих предков.

Её приезд в Спасское-Куркино тоже не случаен. Конечно же, дворяне одной губернии были знакомы между собой, а Брянчаниновы и Резановы-Андреевы еще и дружили, более того – были крестными на крещении детей в обеих семьях.

Так вот, Татьяна Александровна Ватсон, осмотрев усадьбу Спасское-Куркино, сказала:

- Поздравляю вас с праздником Преображения. Мне повезло, что я в этом году смогла приехать на этот праздник. Какие же вы счастливые, что у вас еще остался усадебный дом, что у вас парк, и что вы строите церковь… Когда в Покровское приехали архитекторы – я их спросила, сколько усадеб в России осталось, где есть усадебный дом, парк и церковь, и они сказали, что десять. Значит, ваша усадьба, когда вы восстановите церковь, будет одиннадцатая. Во всей России! Конечно, еще много нужно восстанавливать, но ваша усадьба такая красивая! Я знаю, что со временем она снова будет цветущей.

Внук последнего владельца усадьбы Анатолий Владимирович Андреев инженер (ныне пенсионер) из Санкт-Петербурга более осторожен: «Важно сохранить главное здание. Не будет его – не будет усадьбы, никакие субботники в парке уже не помогут». Черная дыра  и остовы печек на месте флигеля, замыкавшего композицию усадебного двора – серьезный повод для беспокойства.

… Тогда, летом, в главном здании усадьбы еще располагалась контора сельхозпредприятия, здание худо-бедно (действительно – и худо, и бедно), но содержалось. Осенью, контора переехала в соседнее здание Дома культуры. Огромный усадебный дом пустует. Что бывает с пустыми домами, мы знаем.

Сейчас дом передан в пользование одному из энтузиастов возрождения усадьбы Николаю Алфеевичу Сайкину. Но много ли может Сайкин, хозяин небольшого валеночного производства и бизнеса? Содержать такое здание – дело дорогое. Пока содержит, просит помощи добрых людей. Добрые люди есть, в большинстве своем, небогатые.

Зато церковь уже почти построена. Да, внутри еще много работы, еще и алтарь не освящен, но крест-то уже вознесен над округой.

К счастью неравнодушных людей таких, как братья Сайкины, как учителя местной школы Ирина Николаевна Соколова, Любовь Анатольевна Шавилова (они ведут большую краеведческую работу со школьниками), много. Поэтому и есть надежда, что уникальную усадьбу Спасское-Куркино удастся спасти.

Но без поддержки власти, «государства» надежда на спасение может так и остаться лишь надеждой… Мало что ли примеров, когда на месте чего-то бывшего, дорогого, родного ставим «памятный знак», что вот, мол, тут было то-то…

Но ведь есть и пример Покровского. Когда сказали «надо», и из пекла возродилась усадьба. Да, там жил будущий святитель Игнатий. Спасское-Куркино такими знаменитыми именами похвастать не может. Но разве же только ради великих имен нужно хранить свою историю, свою родину? История и ее сохранившиеся свидетельства – самоценны.

Но надо сказать, что ведь и Резановы, и Андреевы, строители и владельцы усадьбы – представители славных дворянских родов, немало сделавших для России. Вспомним о них.

3.

В грамоте 1630 года значится: «… за недорослем Степаном Игнатьевым сыном Чалеевым… отца его поместье сельцо, что была деревня Куркино». А в 1666 году уже вдова бывшего «недоросля» Степана Чалеева передала поместье «зятю ее Юрию Матвеевичу сыну Резанову…» Так Резановы стали владельцами и строителями усадьбы Спасское-Куркино.

Известно, что происходит этот древний род из Польши, но уже во времена Ивана Грозного, Резановы верой и правдой служат России. Из этого рода вышли стольники, стряпчие, воеводы… Позднее были Резановы офицерами, предводителями уездного и губернского дворянства.

Один из Резановых – Алексей Федорович Резанов (1819 – 1848) оставил по себе уникальный литературный труд «Арабески моей жизни».

Полностью прочитать его можно на сайте Вологодской областной библиотеки, я же приведу лишь небольшой отрывок, как подтверждение незаурядного литературного таланта автора и яркую картинку жизни усадьбы в первой половине 19 века.
«… День же Троицына дня, или лучше сказать последние два дня заговенья перед Петровым постом праздновались в нашем селе под качелями. С самого утра из всех окрестностей села кругом верст на 20 сходились поселяне и поселянки разряженные, что называется в пух. Мы всегда любовались с китайской беседки нашего сада на пестреющие с разных сторон группы крестьян с их семействами. Все тропинки полей кипели народом, стекающимся со всех сторон и походили на ленты всевозможных цветов, колеблемые ветерком, и солнце, озаряя их, отражало в них свои лучи подобно как в радуге. Подобно ручейкам, текущим с снеговых гор от весеннего солнца и образующим под низом водяное поле, толпы народа с шумом валили в наш двор из всех его ворот, и он захлебывался разноцветными волнами гуляющих.
Посреди этой толпы несколько человек гигантского роста в самых странных костюмах, возвышаясь на сажень подобно Тифонам посреди этого людского моря, расхаживали с палицами Галиафа и пугали мальчишек, бегая за ними и сдергивая с них огромными шестами шапки, оставляя по следам своим писк и визг поселянок…
Качели с скрипом поднимали людей, и родная песня русская, вторя свисту и скрипу качелей, раздавалась в воздухе, то исчезая, то снова являя свои звучные перекаты, сопровождаемая игрой на кларнете и хлопками в ладоши, символами, означающими излияние чувств наслаждения и радости русского мужичка, который, подгулявши в меру, в синем кафтане, в красной рубахе с пуховой шляпой набекрень, ходя под качелями, пощелкивает орешки, вытаскивая их из своих полосатых штанов и махая белым своим платком, приплясывал под лад песенников и музыкантов…»

В конце 19 века мужская линия Резановых прерывается. Последним владельцем усадьбы являлся Николай Николаевич Андреев. Между прочим был он членом Первой Государственной Думы по выборам от Вологодской губернии, избирался губернским предводителем дворянства.

Еще один представитель рода, Александр Олегович Андреев, живущий ныне в Вильнюсе, также приезжал летом 2013 года в Куркино, на краеведческих чтениях, организованных в местной школе он демонстрировал родословное древо. «Я всегда думал, что я чисто русский человек. А когда стал разбираться в родословной, оказалось, что среди предков есть итальянцы, немцы, датчане, татары, поляки…» - говорил он. В ветвистом древе рода Андреевых есть имена, известные и дорогие всякому русскому человеку: М. И. Кутузов,
И. С. Тургенев (родня, правда, весьма отдаленная)… И множество менее известных или совсем неизвестных людей служивших отечеству, строивших усадьбы, честно исполнявших свой долг перед родиной, разделивших вместе с Россией все горести и тяготы.

4.

Известный в свое время искусствовед и литератор Иван Евдокимов в 20-годы прошлого века предпринял попытку описания вологодских усадеб, труд остался незавершенным, но статья о Куркине была написана.

Давайте же посмотрим, какой видел усадьбу Евдокимов.
«Спасское-Куркино – одна из наиболее примечательных художественно вологодских усадеб, она полна редкого очарования прошлого.

Революционные события последних лет порою нещадно коверкали и ломали вековой ансамбль ее убранства, но многое еще осталось целым… Перед нами… типичная помещичья обстановка, типичное архитектурное строительство усадебной России.

Беседки, павильоны, пруды, населённые разнообразными породами рыб, огромный господский дом в колоннаде, ворота с остатками лежащих на них львов, огромные службы, церковь, парковые перспективы, аллеи, кружала – вот современный облик Куркина.
Особенно важно отметить в этом облике, заслуживающем самого пристального внимания, удивительную для России сохранность и цельность первоначального устройства…

Всё так, как, видимо, было когда-то, только кое-что покривилось, перекрашено, да другие поколения идут и едут мимо прекрасных зданий, да другие люди живут в них.

Ценность Куркина, нам кажется, увеличивается ещё оттого, что перед глазами воочию встает мелкопоместная усадьба всех этих Лариных, Ленских, Онегиных, Петушковых, живая отдалённая Россия пушкинского времени… Право же, знаменитая сцена объяснения Онегина с Татьяной должна была происходить в одной из таких аллей, сбегающих к прозрачной речке, текущей на границе Куркинского парка…
Первым и, кажется, единственным строителем усадьбы был Федор Дмитриевич Резанов, родившийся 22 сентября 1768 года и умерший 8 марта 1838. Так гласит надпись надгробной плиты в Куркинской церкви…

После октябрьского переворота Куркино переходило из одного ведомства в другое, оставаясь на продолжительные сроки без всякой охраны… В последние два года процесс разрушения остановился: Куркино перешло в трест, оставшиеся на месте вещи учтены, есть гарантия, что их сохранят, хотя, находясь в общем пользовании, они должны будут значительно износиться…
Из огня революции Куркино вышло всё же архитектурно вполне благополучно. В этом наше утешение…

По тракту входите в длинную и широкую берёзовую аллею, напоминающую по форме букву «Г»... Берёзовая аллея подходит к каменным воротам с высоким флагштоком Николаевских времён…

Направо от ворот, рядом, со стороны берёзовой аллеи, небольшой деревянный особнячок, по прямой линии в ста саженях от него другой такой же особнячок, между ними остатки деревянного палисадника с белыми круглыми столбами, в середине расстояния между домами, отступая вглубь на несколько сажен, расположен главный дом…

Особнячки, ставшие от старости какими-то сизо-серыми, положительно интересны, изящны своими крошечными пропорциями. Три окна по фасаду, фронтончик с полукруглым слуховым окном, две пары пилястр — скромная незатейливая архитектура, но особняки выполнены со вкусом, умело.

«Музыкантский павильон» боковым фасадом выходит в парк. Архитектура и природа здесь соединились в очень красивом сочетании. От большого пруда ведёт к нему длинная узкая аллея из сиреней, замыкаемая полуротондой из колонн.

Главный дом полукаменный. Все деревянные части сделаны из лиственницы… Центральная часть фасада – портик о шести деревянных колоннах дорического ордена, опирающихся на отступившую каменную террасу. Немного сплюснутый лёгкий фронтон лёг на колоннаду. В тимпане фронтона красиво вырезанное слуховое окно, с внутренней резной решёткой. Каменный низ рустирован. Каменная четырехугольная лестница ведёт с земли под колоннаду…
На верхней террасе между колоннами красивая чугунная зелёная решетка линейного и растительного орнамента.

Простота переднего фасада при великолепно найденных пропорциях создаёт самое выгодное впечатление о художнике-архитекторе, компоновавшем здание…

Задний фасад разбит на три этажа: третий, верхний этаж получился из чердачных помещений, в которых сделаны маленькие, низенькие комнаты, когда-то населённые дворовыми. Фасад выступает двумя пилонами, между которыми широкая с белой балюстрадой терраса на шести грубых ионических колоннах. Тридцать три окна заднего фасада придают ему какой-то весёлый, жизнерадостный вид, чувствуется за ними свет в комнатах, чувствуется простор, воздух, люди. Низ фасада рустован.
Весь дом кажется огромным, крепким, каким-то литым, простоявшим столетие без всяких изменений…
Всего комнат в доме, не считая коридоров, передних, нежилых помещений – двадцать семь: внизу – семь, во втором этаже – четырнадцать, вверху – шесть.

До 1918 года всё это множество комнат было переполнено обстановкой александровского и екатерининского времени. Единственной внутренней отделкой за столетие была переклейка в трёх комнатах обоев, произведённая Н. Н. Андреевым.
В настоящее время весь дом очень загрязнён, кое-где в хаотическом беспорядке стоит мебель… Весь второй этаж заселён канцелярскими служащими треста. В закопчённом донельзя зале — примитивная сцена Куркинского театрального кружка, в гостиной – канцелярия. Пожалуй, наиболее уцелела гостиная с плафоном и росписью стен…
Роспись прекрасной сохранности, сделана каким-то безымянным художником, обладавшим тонким декоративным чутьем…
С террасы заднего фасада открывается вид на внутренний двор, чрезвычайно интересный и оригинальный. В ста саженях от дома, через зелёный ровный луг протянулось длинное деревянное здание так называемого «государственного коннозаводства». Направо и налево от дома, в середине расстояния до «государственного коннозаводства», по бокам встали два больших дома одинаковой архитектуры, населённые рабочими треста и служащими коннозаводства. В пролёты между этими основными зданиями, ограничивающими внутренний двор, видны другие сооружения усадьбы – амбары, службы.
Такие ансамбли, как внутренний двор Куркина, конечно, создаются только подлинными художниками. Картина декоративной цельности, законченности архитектурного замысла, налицо. Впечатление торжественное, строгое, серьёзное, важное выносит всякий, видавший этот архитектурный пейзаж…
Сильнейшее впечатление производит левый каменный флигель-особняк, даже по окраске белое, (пилястры) с жёлтым (стены) Александровского времени. Большое, могучее и строгое по линиям здание стоит, сросшееся с землёй как бы корнями пилястров, не тронутое никакими реставрациями и переделками, отвратительные деревянные крыльца просто не замечаешь… В старину дом населялся дворовыми Резановых-Андреевых…

Позади здания коннозаводства, параллельно ему, развернулось громадное деревянное здание скотного двора. Снова дорические портики, фронтоны, слуховые полукруглые окна, следы наличников, стройность отдельных частей и безукоризненные пропорции не вызывают сомнения в давности постройки…
Жилой дом, конюшня, амбар, скотный двор, забор одинаково были ценны в смысле приложения художественного умения для тогдашних мастеров и требовательных заказчиков. С каким-то неуловимым чувством вкуса они умели совмещать практические задания в хозяйственных постройках с требованием красоты, умели подчеркнуть какой-нибудь одной деталью специальное назначение здания, выражая архитектурные идеи посредством одних и тех же общих форм в жилых и нежилых постройках.
Куркинский обширный парк полон самых неожиданно красивых уголков. Особенно прекрасное место у прудов: высокая насыпанная площадка, по сторонам которой растут две грандиозные липы, внизу – ясный большой пруд, еще ниже за ним другой, березовые аллеи спускаются с площадки до ручья Дери-нога, через ручей перекинут деревянный мостик (бывшая плотина), за ручьём поднимаются пики сосен и стена елей.

Когда-то Резановы-Андреевы весной посредством плотины поднимали воду в ручье на несколько сажен, наполняли пруды и заливали всю нижнюю часть парка, становившуюся прелестной по живописности. В прудах водилось много рыбы, привозимой в бочках из Кубенского озера за двадцать-тридцать верст…
Старый быт навсегда пережит. В наше время Куркино потеряло прежний его замкнутый характер, в нем теплится другая жизнь, и пусть, но памятники архитектуры должны остаться неприкосновенными, ибо они представляют самовладеющую художественную ценность, единственным владельцем их является русское искусство!»

5.

Столь большую цитату из очерка Ивана Евдокимова привел я для того, чтобы понятно было, что мы теряем.

Еще и сегодня в основном сохранился главный дом, внутренняя планировка его осталась прежней: лестницы, анфилады комнат, большой зал. Конечно, утеряна внутренняя отделка тех помещений, но, например, литая решетка на балконе, описанная в очерке, и сегодня на том же месте. До неузнаваемости переделано, но стоит на своем месте здание «музыкального павильона», цел левый флигель (по мнению Евдокимова, наиболее ценный в художественном отношении), но состояние его удручающее. Парк жив, по возможности за ним ухаживают местные жители. На своём месте и пруды – их только почисти, и хоть карпов да лебедей запускай.

На месте так подробно и даже с некоторым восторгом описанных Евдокимовым конюшни и скотного двора – Дом культуры, глядя на который, невольно думаешь, что об эстетическом воспитании конюхов дворяне думали гораздо больше, чем архитекторы 70-х-80-х годов прошлого века о культурном развитии колхозников.

Но зато, пусть и не в самой усадьбе, сохранилась библиотека Резановых-Андреевых, она стала основой создававшейся в 1918 году первой советской губернской библиотеки, нынешней областной. Наталья Николаевна Фарутина, заведующая отделом редкой книги областной библиотеки, рассказывала:

- В 1918-19 годах в  Вологодскую публичную библиотеку поступили девять стародворянских библиотек, среди них и библиотека Резановых-Андреевых. Она была большая – три тысячи томов, много книг на иностранных языках, много переводной литературы, много путеводителей. Каждая книга содержит владельческую запись, на сайте нашей библиотеки размещен электронный каталог этих книг. Все шесть прижизненных изданий Пушкина, хранящиеся сегодня в областной библиотеке – из библиотеки Резановых…

А вдруг да и вернутся хотя бы некоторые книги в свой родной усадебный дом?..

В усадьбе Спасское-Куркино еще есть, что сохранять, есть, что восстанавливать. Дом, видевший всяких людей, старый парк – будто бы затаились сейчас и ждут.

… Я подхожу к морщинистому неохватному стволу, трогаю его ладонью и вдруг, будто бы слышу всплески далекой музыки, детский смех, чьи-то шаги, шепот, легкое дыхание…
 

"МУЗЫКА, СЕРДЦЕ МОЁ..." (о малой родине Валерия Гаврилина)

«Музыка, сердце моё…»
О малой родине Валерия Гаврилина

От Воздвиженского храма до кромки Кубенского озера – несколько сот метров пологого водополья. Как на огромной голубой ладони белый кораблик Спас-Камня, и кажется, что он покачивается на волнах и готов унести тебя в неведомый мир.  

Вот так и уносился в неведомый светлый мир мечты будущий великий русский композитор Валерий Гаврилин. И всю жизнь потом тосковал по этому распахнутому голубому простору…

Гаврилины жили в деревеньке Перхурьево, ныне отделенной от Воздвиженья широкой автотрассой Вологда – Кириллов.

В те, 40-е годы, Кирилловская дорога проходила через село, а от Перхурьева, от дома Гаврилиных, прямо до двери храма бежала просёлочная дорожка – всего-то метров триста. И все десять лет, что жил там, в самые ёмкие на память детские годы, каждое утро, выглянув в окно, будущий композитор видел Воздвиженский храм…

Из энциклопедии: «Валерий Александрович Гаврилин (1939 – 1999) – композитор, лауреат Государственной премии СССР, народный артист РСФСР. Автор многих музыкальных произведений, получивших всесоюзное и международное признание.

В 1941-1950 годах семья Гаврилиных жила в деревне Перхурьево Кубено-Озерского (ныне Вологодского) района Вологодской области.  Мать будущего композитора К. М. Гаврилина работала директором детского дома в соседнем селе Воздвиженье. Отец, А. П. Белов, погиб в 1942 году под Ленинградом.

В 1950 году, после ареста матери, Гаврилин воспитывался в одном из детских домов города Вологды, учился в детской музыкальной школе.

С 1953 года жил, учился и работал в Ленинграде – Санкт-Петербурге.

До последних дней своей жизни Валерий Гаврилин не порывал связь с малой родиной. Выступал с концертами в Вологде, бывал в селе Кубенском и в деревне Перхурьево.

Скончался Валерий Гаврилин 28 января 1999 года в Петербурге. Похоронен на Литераторских мостках Волкова кладбища. Имя Валерия Гаврилина носит Вологодская областная филармония».

Вот как сам Валерий Гаврилин вспоминал детские годы на берегу Кубенского озера: «Перед войной мать перевели работать в детский дом, в село Воздвиженье, и там я прожил до десяти лет.

Впечатления этих лет незабываемы для меня. Детдом, где работала моя мать, помещался в огромном соборе, два нижних этажа которого были жильем, а в третьем все сохранилось, как в прежние времена, — вплоть до прекрасной росписи на стенах и куполе. Я очень любил там бывать и смотреть на картины и на голубей, которых было множество.

Помню первое кино в нашей деревне: как мы, ребята, не знали, куда смотреть, и по ошибке смотрели весь сеанс на киноаппарат и на динамо, которое крутил киномеханик, казавшийся нам чудо-человеком, счастливцем, избранником судьбы, которому мы дружно завидовали. Помню посиделки с их грустными песнями и гулянки по праздникам, когда из разных деревень в одну стекаются толпы веселого народа, каждая толпа со своими песнями и частушками и со своим гармонистом.

Когда я сам уже стал сочинять музыку, эти картины человеческого несчастья и радости, в какой-то период жизни забытые мною, стали восстанавливаться с большой ясностью, и многое я стал понимать лучше, стал понимать, почему я не любил, когда моя мать, потерявшая моего отца (он погиб под Ленинградом и похоронен в Лигово), пела песню «Разлилась Волга широко, милый мой теперь далёко», а на словах «до свиданья, мой дружочек, я дарю тебе платочек» я разражался слезами…»

А вот как вспоминает о том времени жительница Вологодского района Екатерина Ивановна Мазохина: «… В июне 1941 года я закончила Вологодское педучилище. Получила направление на работу в Кубено-Озерский дошкольный детский дом, он находился в селе Воздвиженье, размещался в двухэтажной каменной церкви. Там воспитывалось около сотни детей от 3 до 8 лет.

С июля 1941 года и началась моя трудовая деятельность воспитателем. Мне только что исполнилось 18 лет. Директором была Гаврилина Клавдия Михайловна – мать будущего композитора, впоследствии жестоко несправедливо наказанная властью.

Клавдия Михайловна была требовательная, хозяйственная, предусмотрительная женщина. Она делала  все, чтобы дети были сыты, добывая дополнительное питание для них, заботясь по-матерински, мобилизуя нас, весь обслуживающий персонал, на работы в подсобном хозяйстве…

Ее собственные дети были, в основном, с няней. Валерию было тогда 3 года, его сестра Галина была еще младше. Мама наведывалась к ним в обед, вечером и ночью…

Когда нянечка уходила на выходные, Клавдия Михайловна иногда приглашала меня переночевать у них, для веселья.

Я все четыре года войны жила на квартире в той же маленькой, из пяти домов, деревушке Перхурьево, что и Гаврилины. Валерий захаживал к нам, рос он общительным, смышленым… Он вырос и стал композитором. Его музыкальные способности заметили и развили, когда он, после ареста матери, находился в Октябрьском детском доме в Вологде.

Во время войны по дороге около детского дома все время двигались машины с грузом. Слышался гул самолетов. В детском доме соблюдалась светомаскировка. Была нами вырыта  длинная траншея, на случай укрытия детей, введено очередной ночное дежурство в помощь ночным работникам. На своем подсобном хозяйстве сеяли зерновые, выращивали овощи на огороде, держали немного скота, была своя лошадь. Обрабатывали всё сами, вручную. Более старшие учили нас серпами жать, цепами молотить, копать грядки. На местных болотах собирали ягоды, в лесу грибы.

За ягодами отправляли на лодках и за озеро с местными рыбаками. Там всегда было много клюквы и брусники. Иногда приходилось и ночевать в шалаше из-за стихии на озере.

Особенно тяжела была работа по заготовке дров на зиму. Дрова шли сплавом по озеру из местных рек. Бывало их прибивало к противоположному берегу. На лодках плыли туда, сплачивали в плоты. Всеми работами руководил мужчина – рабочий детского дома – инвалид средних лет. Потом эти плоты на лодках с помощью веревок тянули к своему берегу, где их разделывали, укладывали в поленницы и по санному пути привозили к детскому дому.

Однажды, возвращаясь домой из-за озера со сбора ягод, доплыв до середины (а ширина 6 км), попали в страшную неожиданную бурю, были на грани гибели. Страх охватывал нас. Лодку бросало вверх, заливало водой, не успевали откачивать до наплыва следующей волны. К счастью, живыми доплыли до своего берега, благодаря рыбакам, не раз бывавшим в подобных ситуациях.

Раз, собирая в лесу грибы, набрели на поляну, усеянную немецкими листовками с рисунком советского пахаря с плугом и тощей худой лошадью и с призывом сдаваться в плен.

В 1942 году в детский дом привезли 12 человек детей 5 – 7 лет, эвакуированных из-под Ленинграда. (Станций Синявино, Мга). Некоторые были легко ранены осколками во время бомбежек. Несколько дней они отходили, молчали, плохо кушали, плохо спали. При малейшем стуке прятались под столы…

Село Воздвиженье и соседние с ним деревни были заполнены эвакуированными. Они меняли вещи на хлеб у колхозников. Привезли тиф. Больницы были переполнены. Одна наша воспитательница, сходив к ним, заразилось тифом, а с нею жили еще двое. Из строя сразу выбыли 3 воспитателя. Пришлось нам работать с детьми в 2 смены.

Молодость брала свое. Уставшие от работы, вечером раз в неделю шли в сельский клуб, устраивали концерты для населения, смотрели кинофильмы, читали сводки с фронта, слушали доклады лекторов.

В колхозах люди работали не покладая рук, от темна до темна. «Всё для фронта, всё для победы!»

И этот счастливый долгожданный день настал! Пришли с ночного дежурства, спали. Разбудила хозяйка квартиры и сообщила о конце войны. Радость охватила всех. По деревням начались митинги, торжества, праздник в каждом доме»…

Всё это и было детством Валерия Гаврилина, его жизнью. И всё это стало и его музыкой.

Той детской памяти хватило Валерию Гаврилину и на «Русские тетради» и на «Перезвоны»…

«Музыка Гаврилина вся, от первой до последней ноты, напоена русским мелосом, чистота её стиля поразительная. Органическое, сыновнее чувство Родины — драгоценное свойство этой музыки, её сердцевина. Из песен и хоров Гаврилина встаёт вольная, перезвонная Русь. Но это совсем не любование экзотикой и архаикой, не музыкальное «штукарство» на раритетах древнего искусства. Это — подлинно. Это написано кровью сердца. Живая, современная музыка глубоко народного склада, и – самое главное – современного мироощущения, рождённого здесь, на наших просторах», - писал о нём другой великан нашей музыки – Георгий Свиридов.

… Домик Гаврилиных в Перхурьеве и ныне на своем месте стоит, и из окна этого дома  виден возрожденный Воздвиженский храм…

«Музыка, сердце мое, жизнь моя, не учи людей ЖИТЬ, учи любить, страдать, и еще любить, и еще любить…» - писал Валерий Гаврилин, и сегодня мы говорим ему: «Спасибо за музыку, спасибо за любовь…»
 

"КАК СЛАДКО ВЫПИТЬ СОЛНЦА ЛУЖУ!"

«Как сладко выпить солнца лужу!..»

Не велик городок Харовск, население около десяти тысяч. Чуть меньше сотни километров к северо-востоку от Вологды – и вот он на берегу речки Кубены, стучат мимо него поезда, редко останавливаются, проезжают машины… Городков таких в России – тысячи.
В Харовске, пусть и проездом бывали многие крупные и даже великие русские писатели: Александр Яшин, Николай Рубцов, Василий Шукшин, Анатолий Передреев, Владимир Крупин, Владимир Личутин… Ещё бы, ведь направляясь в деревеньку Тимониху – Харовска не минуешь. А в Тимониху ехали к Василию Белову при его жизни, едут и теперь – на могилу…
Но есть в Харовске и свои, «неприезжие» писатели и поэты. Как в любом русском городе здесь имеется литературное объединение – полтора десятка людей пишут стихи и прозу, выпускают коллективные сборники.
Кто-то скажет – знаем мы эти сборники, знаем мы этих местных поэтов и прозаиков… Ну, да, в основном, уровень, так скажем – «домашний», да ведь и не каждый год таланты уровня Белова рождаются.
Но всегда в таких литобъединениях, в таких сборниках есть истинные поэты и писатели. В силу разных причин они не развили или не вполне реализовали свой талант. Но они есть, и они, как и великие писатели – выразители своего времени, своего народа и личной судьбы.
Недавно я вновь побывал в Харовске, встречался в районной библиотеке носящей, естественно, имя Василия Ивановича Белова с читателями. И познакомился на этой встрече с Владимиром Владимировичем Соколовым, поэтом. Чтобы сомнений не было, что он именно поэт – вот его стихи…

Владимир Соколов

Пели…
В. Тихомирову

Пели. Солнышко садилось.
Мы хмелели.
Ели, пили и любили,
Значит, пели
Про вечерний звон, про речку –
Только слушай,
Как пронзает сердце
Вечная «Катюша»!
Пели. Ночь плыла над крышей,
Нам и звёзды
Подпевали, было слышно –
Звёзды-розы.
…Про ямщицкие дороги,
Будто сами,
Завалились от порога
В сено, сани…
Пели. В проблесках рассвета
Очищались,
Слово чувственное лету
Отдавали.
Пели страстно, без утайки,
Пели честно…
И плескались рядом чайки
В наших песнях.
…И потом, когда устали,
Отхмелели,
Что-то, всё ещё казалось,
Не допели!

*   *   *
В. Н. Теребову

В старом городе пыль по дорогам,
И простор у домов деревянных,
И раздолье вокзальным воронам,
Говорящим на иностранном.

Вот куда-то процокала кляча,
Вот о чём-то вздохнула корова.
Сразу ровно, без стона и плача,
Жизнь вошла в колею свою снова…

Комары осаждают окошки,
Овода не дают покупаться…
Надо квасу купить для окрошки
И ещё ненадолго остаться

В благолепиях пыльной крапивы,
В ожиданьях дождя грозового.
Туча в речке красива, как сливы,
Как наказ материнский сурова…

Почему этот город безлюден?
Почему только скот в нём и птицы?
Почему он висит, лишь забудусь,
Невесомым быльём на ресницах…


*   *   *
Дождь упал на развалины дома
И вьюнами пополз по стропилам,
По оставшимся стенам, балкону,
По всему, что уж тлело и гнило.

Дом качался, мурлыкал затейно,
Дождь ему был как старый знакомый,
Дом старался закрыть муравейник,
Обитавший в оконном проёме.

…А вьюны расползались по стенам,
Где-то дождь находил их и множил,
И впивались они постепенно
В деревянную чёрную кожу.

Дом сносил (или только старался)
Умирание благоговейно,
И осколком стекла улыбался
Там, где вырос в окне муравейник.


*   *   *
Собака вылакала лужу,
И вместе с ней исчезло солнце.
И долгий отголосок стужи
Букетец бросил на оконце…
Опять часы и дни считаем:
Глоток тепла природе нужен.

Собака ждёт, она-то знает,
Как сладко выпить
Солнца лужу!

Ну а теперь уж можно и добавить – стихи харовчанина Владимира Соколова и сам Василий Белов когда-то хвалил…
 

ПИСЬМО, НАД КОТОРЫМ ДУМАЮ

Письмо, над которым думаю…

На днях получил я письмо, которое взволновало меня, и которым, упустив имя автора и некоторые личные моменты, я хочу поделиться, потому что, мне кажется, это может быть интересно не только мне. Да и, в конце концов, это же мой дневник…

Предыстория письма такова. Недавно у меня вышла книжка – сборник рассказов. В ней есть рассказ о журналисте… Впрочем, а поставлю-ка я здесь и этот небольшой рассказ…

Воронин
рассказ
Раздражение нарастало…
Всем недоволен Олег Воронин – на работе, дома… Сам себя внутренне корит: «Уж за пятнадцать-то лет работы в газете можно бы и привыкнуть… Чего психовать-то… Ну…»
Привыкнуть-то к чему? А к тому, например, что происходящее на самом деле не всегда соответствует тому, что приходится писать в газете. Это ещё мягко выражаясь – «не всегда соответствует»… И это вот тоже раздражало, что приходится «мягко выражаться», он уже и привык к таким обтекаемым, мягким выражениям. И не только в газетных статьях… Привык, да вот что-то и случилось. С ним случилось, внутри него, ну, в душе, что ли…
То, что стихи уже лет десять не пишет – это ладно, это глубоко-глубоко, так, что и сам не докопаешься. Но, всё же, он имел возможность писать и с удовольствием писал очерки – обо всём. Поехал в колхоз «о видах на урожай» поговорить и потекло: «Лес стоял вдоль дороги тёмной стеной, в полях догорали клочки снега, небо, как линялая голубая тряпица и т. д.» Птички поют, травка растёт… Можно и интервью с интересным человеком сделать, и он делает. И об экономике написать, и пишет… Обо всём может…
«Для чего, кому надо это?..» О том, как трижды «открывали» в соседнем селе Дворец спорта – сначала на «день района», потом к приезду губернатора, потом ещё раз к приезду министра… О том, какие замечательные автобусы начала выпускать в их городе какая-то компания, купившая разорившийся завод – редкостно уродливые автобусы. А он, Воронин, описывает, как городской голова, подписывает договор с начальником этой «компании»… Или о том, как замечательно поднимают в области льноводство… Сперва уронили, теперь поднимают…
Впрочем, всю страну уронили…
- Ты чего? – спросила жена.
- А чего?
- Да уставился в одну точку, как… не знаю…
- Ничего.
Вот и поговорили. Воронин поднялся и ушёл с кухни на балкон, курить.
Но разве всего этого не было пятнадцать лет назад, когда начинал работать в газете? Было. Но… До какой-то критической внутренней черты дополз.
«Ложь и попса диктуют правила жизни». Да, да… Вот, кажется, он нашёл верные слова, с которых мог бы начать статью… Но кому нужна такая статья? «Мне?.. Нет – мне нужен поступок, а не статья… »
Но в чем ложь той же попсы? Народу-то ведь нравится…
Внизу у подъезда как раз остановилась машина, из которой гулко неслась усиленная динамиками ритмичная музыка…
Воронин ушёл с балкона.
На следующий день ехал в колхоз, где как раз «поднимали льноводство».
В области есть специальная программа по поддержке хозяйств сеющих лён, деньги под это дело выделяются.
- Вот, десять гектаров посеяли, поднимается неплохо, - показывал ярко-зелёное от свежих всходов поле главный агроном.
Едут полевой, в колеях и рытвинах дорогой. Воронин молчит. Агроном давний уже знакомец, не видя реакции на свои слова, как-то даже подрастерялся.
Воронин спросил, наконец, прямо:
- А убирать-то будете?
- То есть… - удивлённо смотрит на него агроном.
- Чего «то есть»… Вы и в том году сеяли, осенью половину запахали. Потому что субсидируют вас по посевным площадям, потому что поэтому же показателю отчитываются в Москве, а чего там дальше – никому не интересно…
- Ну, да, да… А чего его убирать – лишние расходы, если реализовать негде. Льнокомбинат-то закрыли. А в соседнюю область везти сдавать – так цену там такую дадут, что дорога не окупится… Ну. Чего? Эту правду ты хотел? Так ты её и так знаешь. Всё равно ведь писать-то об этом не будешь…
- Не буду, не буду… Ладно, не обижайся… Сколько, говоришь, гектаров нынче-то засеяли?..
Дома – сын  к компьютеру прилип.
- Привет, уроки сделал?
- Привет, пап… Ага, сделал…
Жена пришла. Поужинали. Сел у телевизора с пультом в руке. Новости… Сериал… Новости… «Нет – это не возможно… Враньё, все враньё».
Бросить всё, зажить настоящей жизнью. Ну, в деревне, например. Дом, огород, река...  Люди простые, деревенские… Да-да, уехать в деревню. Или в городишко, сонный районный центр… Как написал один, знакомый по молодости поэт: «…где не горчит, а радует вино, где умных лиц не делают при встрече…» Но ведь тот же поэт, о таком же вот городке и написал: «… люди здесь хорошие живут... Как живут – убей не понимаю!» А ведь это он написал лет тридцать назад.

«Что же произошло со мной, со всеми нами за эти тридцать лет?» В конце восьмидесятых годов он, Воронин, впервые увидел «бомжа» (тогда ещё и словцо-то такое не бытовало) – тот что-то вытаскивал из мусорного ящика и складывал в мешок, а что-то даже прямо тут же и ел. «Сумасшедший!» - первое, что подумал, и никакого другого объяснения этому случаю не нашлось тогда… Вскоре, таких «сумасшедших» - по пятку у каждой помойки, и никого это не ужасает…  
Местные новости – губернатор: «Никакого кризиса у нас нет. Я запрещаю своим подчинённым произносить это слово. Кризис у тех, кто не хочет работать…» Ну и, как говорится, «тэдэ»…
И, на мгновение вернувшись к мечтам о «домике в деревне» («опять навязанный телеящиком словесный мусор» – отметил Воронин, привыкший контролировать даже собственные мысли), сам себе и ответил словами другого поэта: «… не купить мне избу над оврагом и цветы не выращивать мне». Хотя бы это надо себе честно сказать. И говорю. Или честность перед самим собой – здесь и сейчас, или невозможность честности в какой-то деревне-мечте…
- Ну что с тобой? – как вчера спросила жена.
- Ничего, устал…
- Давай съездим куда-нибудь на выходные.
- Давай… Уйти, может, из газеты…
Жена посмотрела на него внимательно. (Да, именно так – внимательно, и, (она хорошая жена, его Вера) понимающе).
- Ну, уйди… А куда?
Задала с женской непосредственностью вопрос, который сам себе не боялся, а, именно стеснялся задать.
- Да никуда, конечно…
- Папа, давай партеечку, - сын с шахматами подошёл (они почти каждый вечер играют. «Да я же счастливый человек!»)
- Давай, давай…
Но легче не становилось…

«Всероссийский льняной форум»! Главный выставочный зал города, главные чиновники области, девушки с накладными ресницами в кружевных кокошниках, «главный кутюрье страны»… Журналисты…  В этом году, как и в прошлом, как уже десять лет кряду…
Воронин выбрал удобную точку для фотографирования, не дал оттеснить себя и телевизионщикам, диктофон приготовил…
Маленький, со сладкой улыбочкой «главный кутюрье», рядом с крупным, сделавшим умное лицо, губернатором. Мужик в косоворотке с балалайкой в руках рядом приплясывает… Поднялись на сцену… Улыбка кутюрье, серьезное лицо губернатора, внимательные лица сопровождающих лиц…
«Никакого кризиса у нас нет, я запрещаю говорить это слово…» - привычно говорит губернатор.
Вспомнился советских еще времён анекдот: «Товарищи, не верьте, что я говорю под пластинку, пластинку, пластинку…»
Воронин снимает с ноги полуботинок и, с удобного для фотографирования места, бросает его в плешивую с серьёзным лицом голову…
«Ну и что, зачем это?» - сам в себе думает…

Вот такой рассказ. Кое-какой личный опыт в нём есть, как в любом рассказе, но вообще – всё выдумано. И вдруг письмо…

  «… Перечитал Вашего «Воронина» и вновь убедился, что это про меня.
  Именно таким было и моё настроение, особенно в последние годы работы в редакции. И те же вопросы:  «Для чего, кому это надо?..».
  Правда, желания оставить газету не возникало. Я всегда любил её и свою профессию. Тяготила только необходимость нередко кривить душой.
И всё же… Боюсь себе признаваться, однако свои поэтические опыты я возобновил, наверное, во многом и потому, что освободился (выражение Астафьева) от газеты.
Помню, частенько ловил себя на откровенной радости, что, пользуясь должностью редактора, имею возможность перекладывать необходимость лукавить в своих публикациях на подчинённых –  т.е. не писать лично. Но утешение иллюзорное. Избегать угрызений совести за вынужденное криводушие всё равно не удавалось. В газете-то моя подпись стояла. Не одно десятилетие…
Особенно тягостно стало в «новорусские» времена, когда цензуру заменил ещё более страшный и коварный финансовый гнёт.
  А вообще: газета – это моё! Я знал её «насквозь». Умел всё, включая и чисто полиграфическую сторону. Не говоря уже о том, что много писал и публиковался.
  Работа эта  не отпускает. Снится. Но до сих пор даже во сне иногда с ужасом думаю:  как же буду отписываться из очередной командировки, с очередного мероприятия. И только, сообразив, что вижу сон, что у меня больше нет необходимости изворачиваться, «мягко выражаться»- как говорит Воронин, – благостно расслабляюсь…
  Конечно, можно было и самому выбирать темы публикаций. Но «свободным художником» - сами понимаете – оставаться не получалось. Так что раздражение, неудовлетворённость накапливались. Хотя многое мною, наверное, утрировалось…

  … Я умел делать и делал хорошую газету. Это факт. То есть был на своём месте. Хотя очень многое и не устраивало тогда. А уж  в «обновлённой Россие» - и подавно.
  Может, так уж устроен человек. Сомнения по-прежнему со мной. Я и о стихах нынче иногда думаю: кому это надо?  Не только о своих…»

О многом заставило задуматься меня это письмо… Даже и о том – «кому это надо?» Я ещё думаю…

НИКОЛАЙ КОНОВСКОЙ - ПОЭТ ОСОБЫЙ

Николай Коновской – поэт особый

Поэта Николая Коновского я узнал недавно. Что и не удивительно: в литературу он входил в конце 80-х, первая книжка вышла в 1990 году. Следующая в 2004-м.

Надо ли объяснять, почему не было книг почти пятнадцать лет?.. Мы все жили в те годы, всё понимаем. Да и когда они, книжки, появились в двухтысячных – тиражи-то какие были?..

Целое поколение писателей будто бы выпало из литературы… К сожалению, некоторые, выпали и из жизни…

Николай Коновской выстоял. И никуда он не выпадал – жил своей трудной жизнью и оставался поэтом. Именно в эти годы его поэтический дар окончательно вызрел и утвердился в своей особости. Да, Коновской поэт особый: поэт-философ, поэт-художник, поэт-молитвотворец…

Николай Коновской

Сон на покосе


* * *
Звезда ночи, угасшая звезда!..
В природе намечается движенье.
И ясно дышит сонная вода,
Очнувшаяся от изнеможенья.

Как свеж, и чист, и росен летний луг!
И в тишине, сгустившейся над лугом,
Сквозит и брезжит, вызревая, звук,
Почти еще неуловимый слухом...

Таинственно и безначально слит
С несмело нарождающимся миром,
Предстательствует и животворит –
Огнь, медленно разлившийся по жилам.


* * *
В кореньях гудящие соки.
Озёра, налитые всклень.
Могучий, недвижный, высокий
Исполненный святости день.

Звенит, и горит, и струится
Душою, не ведавшей зла.
Под тяжкой ногою землица
Темна, и сыра, и тепла.

Живая, накатит порою
Тревога ли, туча, слеза –
Застыну, забудусь, закрою
И снова открою глаза:

Багрово тускнеющий запад,
Белесо-волнистая рожь,
Сквозь липы светящийся запах –
Блаженно просеянный дождь...

КОРШУН

Полдневный сумрак. Всё живое спит.
В тягучем зное веси, реки, долы.
Лишь он один, недвижимо-тяжёлый,
В слепой необозримости кружит.

Сам воздух тускло зыбится, дрожит.
Каменья раскалённы, дико-голы.
Он из-под туч, что высятся как горы,
Невидимое нами сторожит.

О, хищная медлительность полёта,
Прочерченная над подвластной далью!
Из пустоты немого зазеркалья
Он зрит ему лишь видимое что-то,

И рушится неотвратимой вестью,
Как тяжкий сон, как вещий дух возмездья!


ОБЛАКА

Низкие стаи над лесом.
Степи. Курганы. Село. ...
Огненно-острым железом
В самое сердце вошло.

Злаки, налитые соком.
В зарослях вербных река.
Глянул: высоко-высоко
Медленные облака

Тайно, светло и угрюмо
Тяжкий вершащие труд,
Думой, сменяющей думу,
Неуследимо плывут…

СОСНЫ

Знобящая радость страданья,
Мятеж над покоем полей!
Как в юности трудной и ранней,
Как в юности давней моей.

Как будто над тихою бездной
Душа расправляет крыла.
О сосны! О шум поднебесный!
Живая, как слёзы, смола!

* * *
Холм отдалённый. Роща. Лог.
Свет, мглистой степью напоённый, –
Земли родимой уголок,
Единственный и потаённый.

И путь, и горе, и века –
Ты, зрящий души, а не лица...
Как безысходно высока
Непостижимая жилица!

Кресты, кладбище, дикий сад,
Стога – под думу ветровую –
Стоят, как жизнь тому назад,
Мучительную и кривую.

День вечный. Марево болот.
Лист нешелохнувшийся млеет.
...И углем раскалённым – жжёт!
...И песнью херувимской – веет!


СОН НА ПОКОСЕ

С пронзительным свистом серебряно сбитые росы!
О, пламень холодный! О, тяжесть затёкшей спины!.
Как долог и сладостен сон на полдневном покосе
Под тенью сквозящею грузно сметённой копны!

Лежишь бездыханно, раскинув тяжёлые руки,
Усталою плотью духовных не ведая пут.
Лишь где-то глубоко возникнут незримые звуки,
И так же неслышно в бездонную вечность уйдут.


Сейчас передо мной вёрстка новой книги (кажется, шестой по счету) Николая Коновского «В отблеске горнем». Я знаю, что уже вышла из типографии и сама книга. Но из неё я приведу лишь два стихотворения – всё-таки оставляя читателям возможность найти и прочитать новый сборник…

БЕСКОНЕЧНЫЙ  ЖЕРТВЕННЫЙ  СПИСОК

Батюшков Константин Николаевич (1787-1855),
Пушкин Александр Сергеевич (1799-1837),
Лермонтов Михаил Юрьевич (1814-1841),
Григорьев Аполлон Александрович (1822-1864),
Блок Александр Александрович (1880-1921),
Гумилёв Николай Степанович (1886-1921),
Есенин Сергей Александрович (1895-1925),
Мандельштам Осип Эмильевич (1891-1938),
Клюев Николай Алексеевич (1887-1937),
Васильев Павел Николаевич (1910-1937),
Корнилов Борис Петрович (1907-1938),
Цветаева Марина Ивановна (1892-1941),
Савин (Саволайнен) Иван Иванович (1899-1927),
Иванов Георгий Владимирович (1894-1958),
Прасолов Алексей Тимофеевич (1930-1972),
Рубцов Николай Михайлович (1936-1971),
Передреев Анатолий Константинович (1932-1987),
Примеров Борис Терентьевич (1938-1995),
И великое множество других,
Известных и мало известных
(Имена же их веси, Господи), –

Не сошли с ума,
Не убиты на дуэли,
Не спились от отчаяния и тоски,
Не расстреляны в застенках ЧК,
Не окончили свой век в петле,
Не задохнулись от разлуки с родиной в эмиграции,
Но ведомые роком, божественным даром
И свободной собственной волей, –

Погибли за поэзию.


ВВЕРХ!..

Волглый воздух – бездонней , и птицы – тревожнее крик.
И усталое солнце за дальние горы садится...
О пронзившая боль!- зацепиться бы только за миг,
На единственный миг бы за тающий свет зацепиться!

Зрим таинственный свод, неземным озарённый огнём,
Закрываем глаза и, исполнены грозных видений,
Неуклонно и медленно в страшную вечность идём
По ступеням крошащихся невозвратимых мгновений.


22 ноября у Николая Коновского будет юбилей – 60 лет. Заранее не поздравляю, но желаю Николаю Ивановичу ещё многих-многих-многих невозвратных мгновений! Мгновений счастья, творчества, жизни…

ПОЭТОВ У НАС МНОГО

Поэтов у нас много

До того-то уж богаты мы, русские: землей, лесом, всяким ископаемым полезным – что ничего не жалко. В своих деревеньках тем лесом и топим печки, да солярой зерно сушим, а мимо, по трубам, летит «тепло Севера на Юг». Да ладно бы хоть на юг России…
Вот и поэтов у нас много – столько, что всех разве узнаешь да упомнишь…
Но я же не обо всех и говорю – я о настоящих.
Вот живёт и пишет в городке Красавине Великоустюжского района Вологодской области поэт Вера Багрецова. Вы слышали о таком поэте? Вот и я лишь совсем недавно прочитал её стихи… Она не член Союза, не публикуется в центральных изданиях, критики не пишут отзывы на её стихи… Но она – поэт. В интернете теперь можно всё найти, поэтому я лишь одно её стихотворение здесь приведу, кто захочет – найдёт и другие…

Вера Багрецова
*   *   *
Была бабушка Катя
Не бедна, не богата,
От забот и хлопот
Лишь худа-суховата.
Была бабушка Катя
Не грешна и не свята,
А сыночка крестила –
Крестный – поп был известный,
Всё «керенки» хранила
В самом праведном месте.
Суетилась у печки,
Богу ставила свечки…
А когда-то носила
Золотые колечки,
Дорогие цепочки,
Расчудесные шали…
Да в войну то добро
Всё на хлеб променяли.
Была бабушка Катя
Жизнью бита и мята,
Но пришли в сорок пятом
И её два солдата.
Всё платочком светлела,
Да глаза голубели.
Много справила дела,
Лишь старела-седела…
Была бабушка Катя
Не мала, не горбата,
Пахла хлебом и мятой
Её старая хата.
Была бабушка Катя…
Чай любила горячий,
Угощала нас с братом
Белым пряником мятным…
Была бабушка Катя…
Помяните, присядьте…

Или Василий Ситников… Он-то и член Союза и кое-где публиковался, а многие ли знают?..
А ведь знают многие – сам себе отвечу. Знают его в родном Великом Устюге, знают в Вологде. Я знаю – и расскажу тем, кто не знает. Разве мало этого?..
Может и пусть они остаются рядом с нами, наши поэты, не улетают, как то «тепло севера» на «юг»… Нам бы только самим не забывать о них, знать их, беречь и любить.
Василий Ситников
***
Легкий дым ковылей над лугами,
Невесомая зыбь синевы,
Я касаюсь босыми ногами
Переполненной солнцем травы.
Ожигаюсь о глубь поднебесья
В растворенной в лучах тишине,
И какая-то светлая песня
Пробуждается тихо во мне.
Будто вместе с мирской укоризной
Опроверг роковую молву,
Оттолкнулся от всей этой жизни
И почувствовал вдруг, что живу.

СЖАТОЕ ВРЕМЯ МИХАИЛА ЖАРАВИНА

СЖАТОЕ ВРЕМЯ МИХАИЛА ЖАРАВИНА
12 ноября – День рождения русского писателя Михаила Жаравина. Этот год – не юбилейный. Да разве же только по случаю юбилеев надо вспоминать хороших людей?..
И не помнился бы он как Миша Жаравин – свой, надёжный, крепкий мужик, набирающий силу, пишущий обжигающие горячей правдой остро современные или уводящие в старину, в народные преданья рассказы, за многими из которых чувствуется и будущая повесть или роман… А жил бы и творил рядом с нами русский писатель Михаил Геннадьевич Жаравин… если бы не смерть на тридцать седьмом году жизни, на взлёте…
Его земная жизнь уложилась в скромные временные рамки: родился 12 ноября 1959 года, скончался, как пишут в официальных некрологах, "после жестокой болезни" 18 декабря 1995 года.
Жестокой, а точнее – жёсткой, ещё точнее – раскалённой, сжигающей, как его творчество, была не только болезнь Михаила Жаравина, сама жизнь его была – ожог, сплошная сердечная рана. (Именно так – "Сердечная рана" – называется один из лучших рассказов Жаравина).
Жизнь жестокая, обжигающая, но характерная, к сожалению, для современного русского человека. И если назвать основные вехи его жизненного и творческого пути, то и не увидишь чего-то особенного. Вот эти вехи:  родился в глухом лесном углу Вологодской области, в деревне Еловино Кичменгско-городецкого района, окончил среднюю школу, служил в армии в танковых войсках, затем жил в Вологде, работал на подшипниковом заводе наладчиком оборудования, в 1983 году женился, растил двух сыновей, развёлся, в 1989 году пришёл в  заводское литературное объединение со стихами, стал писать и прозу. В 1990 и 1993 годах обсуждался на областных литературных семинарах, с 1991 по 1995 годы учился заочно в Литературном институте имени Горького  в Москве. В 1994 году принят в ряды Союза писателей России. Было множество публикаций в городской и областной прессе, появились и первые публикации в прессе всероссийской. В газете "Литературная Россия его рассказ "Две затяжки" был опубликован с предисловием самого Василия Ивановича Белова… А можно вспомнить подробнее и семинар 1993 года, когда тот же Белов сказал: "Поздравляю общественность с появлением  нового писательского имени", а Сергей Трофимович Алексеев говорил: "Мне сегодня впервые не хочется ругать автора, мне просто охота его хвалить!"  Оба они говорили о Михаиле Жаравине…
Да, в жизни – ничего особенного, в творчестве – удачливей, чем у многих… Внешне. Но, если вдуматься – все беды России конца двадцатого века коснулись Жаравина, а душа его чуткая, страдающая и сострадающая… Отрыв от корней (уход из деревни в город); проблемы армии ("дедовщина"), "перестройка", искорежившая многие судьбы; проблемы семьи (разводы, измены) – всё это не просто коснулось его, это было его судьбой, судьбой всего русского народа. И не за себя он страдал, и не о своей боли писал, но со своей-то личной болью за весь народ болел.
Жаравин умел писать так, что казалось – все его рассказы, повести прожиты им, не только творчестве прожиты, но и в реальной жизни. Нет, конечно. Он был писатель и умел совместить собственный жизненный опыт, художественный вымысел, рассказы знакомых и незнакомых людей и сплавить всё это огнём своего таланта в страницы художественной прозы. Он, воистину, не выдумывал, проживал в душе своей и судьбы братьев Халиковых (рассказ "Рыжий"), одного и которых "перестройка" сделала бандитом, другого – ловким бизнесменом; и страдания Васенина ("Зуб"), живущего с нелюбимой женой; и ужас Николая Тарасова ("Излучатель"), познавшего не во сне – наяву, что значит, нарушив людские и божеские законы, стать зверем…
В рассказах и повестях Михаила Жаравина живут, любят, страдают, умирают и рождаются десятки, а может, и сотни персонажей – народ во всём своём единстве и разнообразии. И он этот народ – свой народ! – не идеализирует, видит его недостатки и беды, честно пишет о них. Но видит Жаравин и Божий Лик, отражающийся в народе. Он любит свой народ таким, какой он есть, как любим ни за что, просто по праву родства, мать, отца, детей…
Его проза, при всей её жёсткости и горячке,  врачующее-сострадательна. Иногда она прямо назидательна, моралистична. Но эти назидательность и морализм – тоже ведь в традициях великой русской литературы… Например, в рассказе "Камушек с серебряными пятнами" Жаравин пишет: "Слово материнское жизнь строит: хула да проклятие горе несут, доброе напутствие в любом деле – помощь. Лаской, благословением Божьим и родительским жив народ…" Другой рассказ, "Манило", заканчивается такой фразой: "Привиделся дедушка. Он сердился и рвал Пашку за ухо, приговаривая: "Не рой другому яму – не наищешь сраму…" Простые истины, но раз за разом их нужно повторять, напоминая самому себе и рядом живущим, и Михаил Жаравин делал это.
Большое место в творчестве Михаила Жаравина занимают народные предания, легенды: рассказы "Страшные вечера", "Камушек с серебряными пятнами", "Четыре чёрных петуха", "Морозко", неоконченная повесть "Равновесие"… Вот где в полную мощь раскрывается жаравинское владение словом. Он просто купается в народной, столь близко знакомой, родной для него языковой стихии…
Впрочем, чтобы понять писателя его надо читать. Тем более такого, как Жаравин, о котором уже при последнем скорбном прощании Василий Белов сказал: Потеряли писателя, которого я бы поставил  рядом с Шукшиным". Правда, надо еще понимать, что такое и кто такой для России Шукшин…
Говорят, физиками уже доказано, что звезда – это сжатое время. Горение звезды – энергия сжатого времени. Сжатое до предельной точки время, превращается в вечность. Михаил Жаравин, извлекая энергию творчества, до предела сжал своё время, но свет, оставленный им, вечен…
*   *   *
Сидели в редакции "Российского писателя", пили, конечно: я, Шорохов, Кувакин… Появляется поэт Александр Суворов, узнав, что я из Вологды, спрашивает:
- Жаравина знал?
- Знал, – отвечаю.
-  Это был мужик!
Олег Павлов, прочитав где-то рассказы Жаравина, спросил:
- А что с ним случилось-то? Вот этот мог писать.
Начинал Жаравин стихами. Слабыми, в основном. У того же А. Суворова спросил:
- А как тебе стихи его?
- Ну… это подготовка к прозе.
Да, как писатель он состоялся в прозе, но и в слабых стихах внутренняя, ждущая возможности прорваться сила, чувствуется.
Вот написал "слабые стихи"… Взял, перечитал… Три стихотворения я приведу, лучшие, на мой взгляд, позволяющий всерьёз говорить не только о прозаике, но и о поэте Жаравине.
***
Однажды я падал с балкона,
Не веря в бессмертье моё.
Привиделась Божья икона
И ставшее лесом жнивьё.
Мне чудился голос и запах
В объятиях стылой земли,
И губы шершавые наспех
Зачем-то мой лоб обожгли…
Но время – не шёпот, не выстрел,
Земля прогибалась как сеть,
И я, как бы там я ни мыслил,
Не мог, не сгорев, умереть…
***
Ещё с утра стояли враскоряку
Два тополя, изъеденные оспой,
Напоминая старую корягу,
А к вечеру окутал ветки дым –
Зелёный, едкий… Рвало почки с треском,
И клювики листвы с весёлым блеском
Тянулись из скорлупок… Молодым
Быть захотелось – вот она, нелепость –
Дух закипает, тело будто крепость,
Хоть разрывайся, только б стать другим…
***
Какой оставят след мои слова?
Насмешки едкой я вполне достоин.
Я в осаждённой крепости – не воин,
Не сердцеед… Я целый год ношу
В себе своё – брожу вином в бутылке,
Но тесно чувствам – мелочи в копилке
И вот я против истины грешу!
Бутылка лопнет, если не открыть,
И, как ни жаль, копилку нужно бить,
Чтоб вынуть мелочь… О, какая грусть.
Откроюсь я, и, значит – разобьюсь!
*  *  *
В одном из номеров журнала "Слово" читаю очерк Валерия Сдобнякова о Михаиле Жаравине, и, редкий, в общем, для меня случай – ищу адрес Сдобнякова, пишу письмо:

 Валерий Викторович, здравствуйте.
 Меня зовут Дмитрий Ермаков, я из Вологды, член СП России.
Прочитал Ваш очерк "Недописанное письмо" ("Друг") в журнале "Слово", и он взволновал меня, и хочу сказать Вам спасибо. Спасибо за дружбу, за память. Спасибо за Михаила Жаравина – нашу гордость и нашу  боль.
Гордость, потому что знают, и любят, и помнят нашего Мишу, Михаила, Михаила Геннадьевича не только на Вологодской земле.
Боль, потому что до обидного мало всё же знает его читатель: несколько серьёзных публикаций при жизни, две посмертные книги (мизерные тиражи, конечно) и нечастые "воспоминательные" публикации. (И в то же время, какой только гадостью не забиты даже не самые худшие наши журналы и альманахи).
Почему пишу Вам?
Дело в том, что у меня всё же своё, особое отношение к Михаилу, при том  что мы были мало знакомы (хотя, наверное, многие знавшие его могут сказать об "особом" отношении, ничего на самом-то деле особого, просто – люблю писателя и человека Жаравина).
В начале 90-х я только-только начинал писать, появились мои первые публикации в местных газетах, чуть позже, но ещё "при Жаравине", в "Очарованном страннике".
"Крестным" моим в творчестве был, да и остаётся, Александр Цыганов – изумительный рассказчик, прекрасный редактор, литературный консультант Вологодской писательской организации. В то же время он много работал и с Жаравиным. Михаил обсуждал с ним свои новые работы; вместе они продумали  (Цыганов рассказывал) окончание повести (кажется, "Холостой выстрел"); Цыганов редактировал и составлял ещё при жизни Михаила, но вышедший посмертно, сборник.
Мне повезло, миновав всякие "лито" и прочие графоманские сборища, я сразу попал к Цыганову. Миша же к нему пришёл как раз из "лито", из той практически поголовно графоманской, агрессивно графоманской  среды, которая, конечно же, дала ему первоначальный творческий толчок, но потом, когда он перерос её (среду), всячески держала, не отпускала его. (Как же все они завидовали Михаилу! И до сих пор завидуют).
Цыганов и говорил мне о Жаравине. Да и частенько видел я публикации Жаравина рядом со своими. (Долго мне казалось, что он такой же начинающий, как и я, а он уже был настоящим писателем. Просто – он рос творчески столь стремительно, что публикации не поспевали за ним).
И когда мы увиделись и познакомились (я не помню точно когда и где, но, скорее всего в помещении вологодского отделения Союза писателей) – это было абсолютно естественно, и чувство было – помню – будто мы уже давным-давно знакомы. И – это точно – взаимное доброе расположение сразу возникло.
Но близко мы так и не сошлись. Да и не могло этого тогда случиться. Михаил старше меня на десять лет и, конечно, я для него тогда был – мальчишка… Да и он для меня был "старый". (Вот сейчас, когда я уже старше, чем был он в свой последний год, всё чаще думаю о Михаиле, всё ближе он мне…)
Лишь однажды мы целый день были вместе. Наш вологодский писатель Виктор Плотников позвал меня тогда помочь вскопать огород престарелой писательнице. Позвал он и Жаравина.
Помню, как сидел Миша на крыльце "Дома книги" (это в центре Вологды, там была назначена встреча) наголо стриженный, с сигареткой. И что-то шутили, смеялись мы по поводу стрижки его. Потом ехали в машине, копали огород, обедали в деревенском доме. Ходили купаться на речку Кубену. Плотников и Жаравин шли спокойно, а я как молодой телёнок понёсся по зелёному травяному спуску к реке… Помню тот день – солнечный, жаркий, помню настроение наше – весёлое, доброе (и никакого вина, между прочим, не было), а о чём говорили – забыл напрочь.
И помню последнюю мою встречу с Михаилом.
Последняя его осень – октябрь или ноябрь, а в декабре он умер… Было какое-то литературное мероприятие в областной библиотеке. Уже когда всё закончилось, я одевался в гардеробе и увидел Жаравина, он спускался по лестнице. И был такой хмурый, почерневший… И я, почему-то, решил сделать вид, что не вижу его, отвернулся. А он подошёл, поздоровался и стал говорить о моём рассказе… В то время в "Очарованном страннике" опубликовали мой рассказ и ярославцы шибко хвалили его (Евгений Кузнецов письмо написал, Борис Черных хвалил в письме и в газете). Вот и Михаил о том рассказе заговорил, похвалил, что, мол, нашёл я интересный "ход", ещё что-то… Больше мы не виделись. Потом уж я узнал, что был он тогда уже болен. Оказалось, что смертельно болен…
Я ещё почему всё это пишу… Был такой эпизод, уже после смерти Жаравина: столкнулся на улице, у дверей редакции нашей областной газеты "Красный север" с двумя ближайшими его приятелями поэтами Алексеем Швецовым и Александром Алексеевым. Оба они ныне покойные. Тоже молодые, сорокалетние, из жизни ушли. Неприкаянные были ребята и в последние годы явно обиженные на весь мир (в Союз их не принимали и т.д.). С ними-то Жаравин частенько и запивал. И вот Саша Алексеев зло, с определённым желанием обидеть меня (а может, и подраться), сказал: "А на Жаравина ты всё же не тянешь…" "Я и не пытаюсь", - ответил. Да и Лёша Швецов заступился за меня. Миром обошлось. Но вот, значит, и не только у Алексеева, был такой взгляд на меня – замена Жаравина. Глупость, конечно. Но я это чувствовал. Хотя, точно знаю, влияния Жаравина (творческого) на себе не испытал. Творчески мы абсолютно разные. Но в главном, не буду пояснять в чём, мы, конечно, близки…

В 2004 году мне неожиданно позвонили из Хельсинки, пригласили принять участие в литературной встрече (не помню уже точно, как называлось то мероприятие), сделать доклад. И почему-то я сразу решил, что доклад мой будет о Жаравине. Вот, правда, не знаю почему так решил, ведь мог бы и о любимом мною поэте-вологжанине Сергее Чухине сделать доклад, вообще о "вологодской школе" (я обо всём этом и говорил, но основной доклад был о Жаравине), о Рубцове, наконец – беспроигрышный вариант… Я решил – о Жаравине. Потом долгая была эпопея подготовки к той поездке, до последних уж дней не знал точно поеду или нет. Ну и работу над докладом всё откладывал. Написал уж в последние дни – торопливо, поверхностно… Перевели тот мой доклад на финский, опубликовали в сборнике по итогам мероприятия; потом опубликовала его "Литературная Россия" (В. В. Огрызко тоже был там, в Хельсинки); наша областная газета "Русский Север"; недавно, без моего на то ведома перепечатали доклад в самодельном альманахе посвящённом Жаравину… И это тоже на мне как долг, что ли, висит - написано-то, повторюсь, торопливо было, а уже столько раз опубликовано и надо бы вернуться к той статье и… ну, в общем, так вот обычно и бывает… Я нашел номер "Лит. России" с этой статьёй, прилагаю к письму.
Посылаю Вам и книжку Михаила, ту, которую он готовил ещё сам совместно с А. Цыгановым…
Вот такое письмо написал. И ответ был… А к статье так и не вернулся…
В очерке В. Сдобнякова приводятся письма Жаравина. Вот ещё одно, его передал мне Александр Цыганов, и в нём тоже – характер Михаила Жаравина. Речь в письме о рассказе А. Цыганова "Три свечи".
Александр Александрович, здравствуйте.
Вот я дома, и уселся, вроде, за машинку, и надо упираться рогом, - готовить Вам "Волчью морду", - а "Три свечи" не идут из головы!
Всё прямо в глазах стоит тот паренёк, почему-то, обязательно, светло-русый, высокий, голубоглазый и с большими красными кулаками! (Это моё воображение рисует).
Я, наверное, несправедливо упрекнул Вас, предлагая взвесить, что лучше – умерла девушка или вышла замуж. Я забыл о состоянии родителей, - действительно, у них, родителей – парня и девушки – состояние было, понятно какое! И у Вас это как раз есть!!! Потому и замуж вышла! Некогда им что-то умное выдумывать было, - ни тем, ни другим. А я с нахрапа не уловил сразу-то, только дома дошло, как до утки, говорят, седьмые сутки…
Простите уж меня за примитивность и поспешность… Я Вас искренне поздравляю, рассказ очень сильный, - прочитаешь, - вряд ли забудешь.
С уважением Мих. Жаравин.
25. 02. 92
P.  S . Плясать-то надо как раз не от моего восприятия, как читателя, а от родителей – и всё станет сразу на места! Мне стыдно.  

Жаравина надо читать, для этого его надо издавать, публиковать. Ну, вот один рассказ (как игрушечка, шкатулочка расписанная!), я его и в Хельсинки читал…
Михаил Жаравин
МОРОЗКО
Мы не шибко верующие: крест кладём, а из роту – матюки. Раньше-то не эдак жили – вера была. О Новый год по три раза избяные двери отпирали – Морозка кликали: "Проходи, Морозушко, потчуйся, чем Бог послал…"  Дабы весь год в достатке да с хлебушком на столе быть.
Авдеич, говоришь, натакал? Слушать-то можно, токо Морозка повидать надо, а то не описать… Я-то, верно, сама видала. Он был, Морозко, некому боле. Да не сразу меня догадка взяла. Ну, уж как есть – выскажу…
О ту пору я молода была, со вторым тяжёлая. Акимушке, старшенькому, трёх ишшо не стукнуло. Понаехали гостейки: мама, божатка – четыре ночки радела я. Акимушка прилипчивый – то по всему дню один, а тут бабушка его ни с рук. Раньше строго: севодни роди, завтра на роботу поди. Вот мама и бает: опусти да опусти Акимку погостить. А далеко, слышь, тридцать вёрст и всё лесом…
Я к батьку – мужу, значитца, а он: опускай, хоть сыт будет. Суседей не обременять, за пригляд не платить. Опять польза. И там – не с чуже-начужо – родная бабушка.
Увезла мама Акимку. Я с темна до темна в работе: всё за сеном на конях. А спокою нетока: как сыночек мой? Нет-нет, да зареву.
Батька в матюки: пускать, мол, неча, коли ни жить, ни быть!
А тут почтарь поклон привёз: занемог Акимушка. Я к предцедателю: "Дай лошади, за ночь обернусь". – "Нет, Офонасья, не дам, эстоль зверья, летом бы – так ни сколь не жалко…" – Посочувствуйте, - прошу, - там дитятко моё, немоглое…" – "Не, Офонасья, и не проси! Тебя, так и быть, на день ослобоню, а лошади не дам, не ровён час, не обидься…"
День отробила кой-как, не заходя домой, кинулась. Бежу голодная, холодная и усталая. Сколь отошла – лес кругом да мугла. Ой как мело!
Страх разобрал: не дотти всё одно, а идти-то надо. Как до Каксура дошла, не помню, всё торопесь, всё в набег, хоть и убористо. Дале как податься – с ума не шло, вот и заглянула к Ульяшке, думала, Иван дома, друг бы довёз. Иван батьку-то – братан родный. Да не довелось его.
Ульяна ночевать оставляла: темень, мол, ни пути-дороги – позёмка. Иван, глянь, завтра должон, - так и отвезёт. "Поздно мне к завтрему – через день на работу поспеть надо". Засобиралась я, а Ульяна: "На, Офонасья, выпей стакан вина, ходчая и легче пойдёшь, не близко ведь".
Была -  не была. Выпила я. Уля меня перекрестила, и пошла я. Ходко с вина-то поначалу, а потом – хоть ложись.
И страх ошшо пуще. Сколь вёрст осталось? Чую – всё, не добраться до Акимушки. Взмолилась я: "Господи, Господи… Не оставь, Господи!"
И, чукося, витер утих, небушко вызвездило… И скрип сзаду…
Оглянулась я – в пот бросило! Лошадь – вся в инью, а седок в розвальнях в шубе мехом наружу. Тутошняя я – схожего до сех пор в округе не сыскать. Шуба ворсистая, серебряная, так и блистит, сам рукой махнул: садись-ко…
Я бы рада икнуть да в лес, протрезвела, испереполохалась, а мне ровно кто рот зажал, и ноги подсеклися, ватные стали. И будто толкает тихохонько: не бойся.
Шагнула я, опустилась. И тепло мне, не вижу я ничего – только месяц да звёзды. Куда барин правит, не ослепуешь. Опамятовалась, гляжу – Починки! Ладно везёт.
И усталость у меня пропала, и спросить охота: кто ты, батюшко? А не смею… а он и дом знает, остановил: выходи девонька! Начала я его в избу звать, угостить бы чем, а он лошадь поторопил. То ли витер нанёс, то ли лес прошумел, то ли сани соскрипели: недосуг, милая…
Мама меня увидала, глазам не поверила: "Как это ты? Весь вечер сустижь пороша…"
А я к Акимушке скорей! Спит моё робятко! Рученьки, ноженьки – наглядеться не могу, а слёзы бежат и бежат, как горохи. Про всё забыла.
Наутро мама сходила до Петруши Микитина, он к нам в село за дёгтем собирался, сговорила его, кабы нас не забыл.
Выехали, а никакова следу. "Должон, девка, след, - смеялся Петруша, - ты же не лётом прилетела…"
Да нигде – ни тропинки, ни санного полоза. Вот как мне подвезло – овыдень туда и обратно! Акимушка-то? Да здоровенький, токо тосковал шибко…Вот и говорите теперь – Бога нет!..
А батько по избе скачет, все матюки собрал. Уж и предцедателя – сбегал – выматюшил. Акимку увидел, замолчал. И я молчу. Потом, нескоро, Авдей забрёл и высказал: "Морозко вёз тебя, Офонасья…"
А я опять промолчала, всё одно разглядеть не успела. Мужик как мужик. Шуба, правда, чинно-важная – у нас таких не носят…
 

БЕРЕСТЯНЫЕ ГРАМОТКИ

Иногда записываю что-то «на будущее», но так и остаются лишь эти строчки – никуда не вставляются. Вот  некоторые…

Берестяные грамотки
... Смотришь на ствол берёзы – светлая кора вся в чёрных насечках. И кажется, будто это строчки книги, которую вечно разгадывать людям.
Вспоминаются тут и берестяные грамоты, что находят археологи …
И у меня свои грамотки берестяные, вот они – за окошком, вот – на берегу вдоль речки… Я читаю их. Что прочту – то и запишу…

Радость
- Самая это чистая радость – когда найдёшь в лесу белый гриб! – сказал один мой пожилой знакомый.
Тогда, годы назад, мне показались странными его слова. Теперь я с ним согласен…

Смородиновый чай
… Чёрный от копоти чайник, полный колодезной либо речной воды, вешается над огнём, языки огня лижут его. Дёгтевый дым от сгорающей берёсты,  как-то попавший в чайник уголёк, речной и травяной запах – всё будет в этом чае.
Вот заподпрыгивала крышка, пена и вода полились из носика – шипение, пар. Быстро снять чайник с огня и сунуть в кипяток заранее приготовленные листья смородины, нарванные в палисаде или с дикого куста на берегу реки. Дать настояться – пусть чайник будет с краешку костра. А пока – поджарить на веточке кусок хлеба. Он угольно подгорит с одного края, будет пахнуть зерном и огнём.
И наливать чай в кружку. Ничем не разбавлять, сахару положить…
А вечер сжимается вокруг костра, искры в небе сливаются со звёздами, из леса слышен крик птицы, вспышки пламени высвечивают родные лица. Ничего нет вкуснее смородинового чая…


Закладка
«Язык любви, язык цветов…»
С. Чухин
Случайно раскрыли книгу из старинной усадебной  библиотеки, а там между страниц – фиалка.
Книга закрылась – книга раскрылась. Опахнуло ароматом былой любви…
Миг – и век пролетел. Цветок остался – закладка времени…

Крест
«Высокий дуб, глубокая вода, спокойные вокруг ложатся тени…» Поэт будто осеняет крестным знамением мир: вверх (дуб), вниз (вода) – вертикаль; вокруг – горизонталь. И мы, читая, будто бы крестимся и молимся…

Придорожные камни
Древний ледник, отступая, оставил впадину Кубенского озера (как умирающий Змей Горыныч когтем процарапал). Камни-валуны на нынешних полях и лугах – тоже наследие ледника, уносившего с собой древние горы, да и растерявшего их…
Не менее тысячи лет распахиваются земли близь Кубенского озера, столько же и убирают люди с этих полей камни, а их всё не становится меньше.
И сегодня вдоль старой Кирилловской дороги – то увидишь огромный замшелый валун, похожий на уснувшее доисторическое животное, то горку свезённых с ближнего поля камней поменьше…
Придорожные камни, хранят в себе ледниковую стужу, они помнят первые борозды от сохи на этой земле, в них память о крепких, корнистых, крестьянских ладонях…
Мы идём по дороге; над нами – серо-голубое облачное небо; справа, за ивовыми шапками водополья – гладь Кубенского озера с едва различимым корабликом Спас-Камня; слева – поля и бороздящий их плугом трактор…
Придорожные камни, затаенно, вбирают память о нас…

Мысль
В том, что думается (пишется) сейчас, в этот миг – опыт всей предшествующей жизни. И взгляд в будущее, даже за смерть. Если не взгляд, то, во всяком случае – попытка взгляда.
Даже если я не успею записать, а лишь подумаю – эта мысль где-то, в ком-то отзовётся. Так мысли умерших (физически), отзываются в нас – живущих.

Рыбари
Стихи у Алексея Шорохова хорошие есть:
«…Осеннее счастье, так остро пахнувшее далью!
Раздвинуть кусты – и выйти к ночному костру
Простых рыбарей, с неизменной и долгой печалью
Глядящих в огонь, удлиненный в мерцании струй…»

Простых рыбарей, когда-то первыми позвал за собой Он. И они пошли…

Образ
Природа – отражение Рая. Как во всяком человеке есть Образ Божий, так в природе есть образ Рая. Наблюдая за природой, мы можем, хотя и очень приблизительно, представить – что потеряли. Природа – живая икона, живой образ.
В природе
В природе есть всё, возможность всего, что дано человеку знать, иметь, уметь. Всё в природе. И человек в природе.
 

СТИХИ И ДАТЫ

Стихи и даты

Октябрь столь насыщен литературными датами и событиями, что как ни старайся – обо всех не напишешь. Ну, я хотя бы упомяну здесь то, что особенно интересно и, надеюсь, не только мне.

3 октября – 120-летие Сергея Есенина. Всего-то тридцать лет пожил, скоро уж сто лет будет, как нет его с нами, а всё помнится, любится, поётся. Эх, Серёжа, Серёжа, золотая голова…

12 октября – 70 лет со дня рождения Сергея Чухина. И в этот же день, только на девять лет раньше родился прекрасный писатель Василий Елесин. Понимаю, что многие не знают этого писателя – а вы найдите его чудные повести и рассказы, роман «Надежда и метель» - честное слово, не пожалеете.

16 октября в городе Соколе отмечалось 60-летие литературного объединения «Сокол» при газете «Сокольская правда». Представляете – 60 лет подряд люди собираются при редакции районной газеты и обсуждают стихи и прозу друг друга. И кто обсуждал-то! Вот некоторые имена: Александр Сушинов, Алфей Шабанов, Николай Рачков, Николай Фокин, Александр Швецов, Лидия Теплова (день рождения которой был 7 октября… был бы, да и её  уж нет)…

Ну вот, например, стихотворение Александра Швецова (увы, давно уже не живого.

Рубеж

Отечество нам Царское Село…

Старый тополь. Старая скамья –
Вся Россия, Родина моя.
И стоять мне до конца уже
На своём последнем рубеже…

Ничего, возьму пилу свою –
Распилю и тополь и скамью, -
Всё, что так храню и берегу!
И – огня не одолеть врагу!
Лишь бы охранить без мандража
Неприкосновенность Рубежа…

Пусть и так: ни древа, ни скамьи –
Голо всё! – ни друга, ни семьи.
Но уж такова она – душа:
Не дано ей жить без Рубежа!

Голо всё… И всё же, через год –
Ничего! – всё снова прорастёт!
Ничего! Возьму пилу свою –
И поставлю новую скамью!
Надо будет – снова всё пожгу:
Ждать и верить тыщу лет могу.

А вот Лидия Теплова:

Песня травы
Мне под твоим окном
Совсем не холодно расти.
Была я зернышком,
А стала травкою.
Куда бы ты ни шел,
Я на твоем пути:
Такая теплая,
Такая мягкая.
Мне под твоим окном
Совсем не холодно расти.
Вон рядом куст дрожит,
Под ливнем мается.
Я вижу, как ты спишь:
Ладошка на груди
То поднимается,
То опускается.
Мне под твоим окном
Совсем не холодно, поверь!
Я неизмятая и неуставшая.
Я – просто зернышко,
От всех твоих потерь
Травою ставшее.
Если вы ещё не знакомы с этими поэтами – найдите, почитайте их стихи!
Вернусь к датам и событиям…

С 21 по 23 октября – в Вологде проходили «Беловские чтения» ставшие уже традиционными.

22 октября – 145 лет Ивану Бунину.

22 октября – день рождения Николая Клюева (1884 – 1937).

23 октября – день рождения Василия Белова. И в этот же день родился прекрасный русский поэт (дай Бог ему здоровья) и ныне живущий и работающий в Никольске, Василий Мишенёв.

Вот сколько замечательных литературных дат и событий (а ведь ещё что-то и забыл наверняка!)

Дело, конечно, не в датах, своих поэтов и писателей мы должны помнить всегда. Потому что они, действительно, наши, родные… А дата – лишь повод ещё раз взять да и прочитать хорошую книгу, хорошие стихи, как вот эти, например…

Василий Мишенёв

Осенние листья

Осенние листья. Как грустно
Шумят на прощанье они!
И в сердце рождается чувство,
Что это – последние дни!

Смотрю на летящие листья,
Как будто уже не дожить
До вешнего птичьего свиста,
До летнего солнца во ржи!..

Доживём, дорогой Василий Михайлович, обязательно доживём!

 

АНДРЕЙ ПОПОВ - РУССКИЙ ПОЭТ

Андрей Попов – русский поэт

Лауреатом Международной литературной премии им. С. Есенина «О Русь, взмахни крылами…»  номинации «Большая премия» стал в этом году поэт Андрей Попов с книгой «Ловцы человеков». Андрей Гельевич Попов родился в 1959 году в Воркуте. Автор восьми сборников стихотворений. Член Союза писателей России. Живёт в Сыктывкаре…

Живёт большой русский поэт в Сыктывкаре, живёт, как положено жить поэту – страдая и любя. А как же иначе!?

Я люблю его стихи, и этой любовью поделюсь здесь… Может кто-то ещё не знает такого поэта – теперь будет знать, наберёт в интернете его имя  и прочитает ещё другие его стихи…



Андрей Попов

МОЛЧАНИЕ РЕКИ

В краю Ю

В краю, где я ревную и люблю,
Где коротаю свой железный век,
По-коми речку называет «Ю»
Таежный житель, добрый человек.

И душу неспокойную мою,
Которая привычно видит снег,
Утешит вдруг лесное слово «Ю»,
Что произносит добрый человек.

Что слово мне? Переводимый знак –
На речку я невольно посмотрю,
Потом на город – сколько железяк!

Всё понимаю, а живу не так,
Как добрый человек тайги, рыбак,
Который говорит, как дышит – «Ю»…

***
Огнем реклам своих гордится,
А также улиц и дорог –
Горит в огне греха столица…
А кто поджёг?!

Горят сердца, горят палаты
И даже небо над Москвой.
Но кто пожаров Геростраты?!
Да мы с тобой…

У Ярославского вокзала
Приезжим с северной земли,
Огня в душе нам не хватало –
И подожгли.


***
Господи, это Россия! Разве суров и дик
Благовест пасхальный, церковнославянский язык?

Сказка кончается скоро, водка, но не зима,
Горе бывает злосчастьем, луковым, от ума.

Гуляют медведи по улицам –  словно бомжи,
Жить привыкают в подъездах. Жить не хотят по лжи.

Господи, Ты это знаешь! Знаешь, они ни зги
В русских равнинах не могут видеть, Твои враги.

Мысли их нетерпеливы, в мудрых глазах темно…
Господи, дай им увидеть то, что Тобой дано!

С нами пусть сварят каши и с нами хлебнут кисель,
Только не дразнят медведей, не дразнят даже гусей.

Сказка кончается скоро, водка, но не война.
Господи, дай понять им, что это Твоя страна!

Отпуск в Донецке

Мой друг поехал в Донецк –
К тестю поехал на лето.
А там огонь и свинец,
Снаряды там и ракеты.

Ранен, но не в плену.
Помимо воли и планов
Его втянули в войну,
В ночной удар партизанов.

Хотел попить самогон,
Попеть хмельным о майданах –
Попал под сшибку племён,
Тектонику стран и кланов.

И тестя убил юнец
От страха – чтоб стать "гвардейцем".
Летит, как время, свинец
В простое русское сердце.

Товарищ мой не поймет,
С какой, все выходит, стати.
Поймет теперь миномёт,
Кто гетман, а кто предатель.

Хотел попить самогон –
Задет снаряда осколком,
Отряд его окружен
В одном шахтерском поселке.

Я дозвонился:
- Живой?
Домой не пора вернуться?
Ответил он:
- Скоро бой.
И русские не сдаются!..

Что нам сдаваться, когда
Такое жаркое лето,
Когда седьмая беда
Еще не нашла ответа.

Охотник – мой друг, рыбак,
Стихи уважает, бражку.
Не знаю, вернется как
К себе на Мезень и Вашку.

Мёртвыеtc "МЁРТВЫЕ"
В гостиницах, кафе, аэропортах,
В дымах автомобилей, сигарет,
В оффшорных зонах слишком много мёртвых,
Поэтому порядка в жизни нет.

Им ни к чему молитва и жар-птица,
Им даже ни к чему иммунитет.
В отеческих гробах им не лежится,
Поэтому порядка в жизни нет.

Им Блок сказал: – Не лязгайте костями!
Не лязгайте костями, господа!
Но не лежится им в могильной яме,
Они встают до Страшного Суда.

Они встают, чтоб с нами поделиться
Познанием своим житейских драм,
Что ни к чему молитва и жар-птица,
Да и любовь к отческим гробам,

Что все пути – сырой землицы ради,
В которой ни к чему иммунитет…
Им дашь по морде – а тебя посадят,
Поэтому порядка в жизни нет.


Два Николая

«Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской короны…»
Николай Рубцов

Я в Воркуте жил,
Морем Карским
Дышал, читая

Между дел
Стихи Рубцова –
Власти царской

Он не жалел.
А я жалел.
И морем Карским, и свободой

Дышало небо надо мной.
Жаль храм,
Разрушенный народом,

Народ,
Разрушенный войной
С собой.

Жаль веру,
Став обузой,
Ушла в стихи и лагеря…

Мне жаль
Советского Союза.
И жаль убитого царя.

Мне жаль
Разрушенный, как атом,
Народ
И храма русский свет...

Что царь убит своим солдатом,
Своею женщиной – поэт.

Молчание реки

Течет река, не зная языка –
Ни русского, ни коми, ни иного.
По ней плывут цветы и облака.

Молчит река.
Не говорит ни слова.

Река и речь, язык наш не забыл,
Одна у них природная основа.
Но речь на дно осела, словно ил.

Молчит река.
Не говорит ни слова.

У Стикса невысокая волна –
Кто не прочел молчания речного,
На время лишь поднимет ил со дна…

И вновь река
Не говорит ни слова.



 

ПОСЛЕДНИЙ МУЖИК

Последний мужик

И вот 21 октября в Вологде, в одном из лучших залов города – в ТЮЗе открываются Вторые Всероссийский Беловские чтения. Полный зал. А в зале-то: и московские писатели, и вологодские чиновники…

В этот же день открывали, наконец-то, музей-квартиру Белова. По личному указанию В. В. Путина решали этот вопрос. Без Путина-то уж никак было не сделать музей в квартире всемирно известного писателя…

Вспомнилось мне: в прошлом году по газетной работе поехал я в дальнюю деревеньку на берегу Кубенского озера, где живет одинокий, последний житель этой деревни, последний мужик… Рассказывал он мне свою нехитрую жизнь, обычную судьбу деревенского мужика – на все руки мастера, гармониста, трудяги вечного, не желающего уходить из отчего дома…

И вдруг он говорит:

- Василий-то Иванович Белов скончался недавно… Бился за нас. Последний защитник деревни. В Думе пытался идеи свои говорить, так его же и за дурака считали… Сейчас-то в ладоши хлопают – хороший, мол, был…

Вот и думаю – кто теперь защитит последнего мужика? Путин, что ли?..

РОССИЯ, ВОЛОГДА, БЕЛОВ...

Россия, Вологда, Белов…

Скоро, с 21по 23 октября, в Вологде состоятся Вторые Всероссийские Беловские чтения «Белов. Вологда. Россия»… Что будет на этих чтениях, постараюсь потом написать. А пока…

Не так давно я вновь побывал в Тимонихе… Заповедный (от слова – «заповедь»!) край «за тремя волоками» - от Вологды до Харовска, от Харовска до Азлы, от Азлы до Тимонихи... Я пытался, пытался писать о Тимонихе, о дороге к ней, что-то и публиковалось. Но не то, всё не то... Мне не передать словами затаённой печали и силы этой заветной русской земли, но это уже сделал Василий Белов, это уже сделал и прекрасный русский поэт Анатолий Передреев…

Да, сейчас грустна Тимониха, зарастающие травой и кустами поля вкруг неё. Но она не умерла! Она отдыхает, она набирается сил.

Верю, не «сельский туризм», а живая крестьянская жизнь ещё  будет и в Тимонихе, и во всей деревенской России… Отдохнет Мать Сыра-Земля, наберётся сил и родит нового Белова! Да он уже растёт этот светлоглазый мальчик, он уже жадно впитывает родную речь, видит родные русские облака…


Анатолий Передреев

Баня Белова

1

В нелучшем совсем состоянье своём
Я ехал к Белову в родительский дом.
Он сам торопился, Василий Белов,
Под свой деревенский единственный кров.
И гнал свой «уазик» с ухваткой крестьянской
Сначала – по гладкой, а дальше – по тряской.
Везли мы с собой не гостинцы, а хлеб…
И ехали с нами Володя и Глеб.
Володя, в свой край нараспашку влюблённый,
И Глеб, присмиревший, с душой затаённой…
Вначале пути нам попалась столовка,
Где жалко себя и за друга неловко.
Каких-то печальных откушали щей
И двинулись дальше дорогой своей…
И вот предо мною зелёный простор
Величье своё бесконечно простёр.
Стояли леса, как недвижные рати,
В закатном застывшие северном злате.
Сияли поля далеко и прозрачно…
Но было душе неуютно и мрачно.
Бескрайние эти великие дали
Мне душу безмолвьем своим угнетали,
Я видел, как дол расстилался за долом,
Какой-то сплошной тишиной заколдован.
И реки пустынные – Кубена… Сить…
Здесь некому вроде и рыбу ловить.
Среди их привольно катящихся волн
Хоть чья бы лодчонка, хоть чей-нибудь чёлн!..
Густела в полях вечереющих мгла,
И странные нам попадались дома.
Они величаво из мглы возникали,
Как будто их ставили здесь великаны.
Наверное, ставили их на века –
Такая во всём ощущалась рука.
Такое надёжное крепище брёвен…
Но облик их был и печален, и тёмен.
Ни света из окон, ни дыма из труб,
Безмолвен был каждый покинутый сруб.
И мрачно они средь полей возвышались.
Куда же хозяева их подевались?!
Но каждый об этом угрюмо молчит…
И молча мы едем в глубокой ночи…
Но вот наконец нас хозяин привёз
В деревню свою под сиянием звёзд.

2

По-чёрному топится баня Белова.
Но пахнет берёзово, дышит сосново.
На вид она, может быть, и неказиста.
Зато в ней светло, и уютно, и чисто.
Когда в её недрах всколышется жар,
Она обретает целительный дар.
Она забирает и тело, и душу.
Все недуги их извлекает наружу.
Любую усталость, любой твой кошмар
Вбирает в себя обжигающий пар.
И, весь разомлев, ты паришь невесомо.
Забыв, что творится и в мире, и дома.
И с пышущей полки встаёшь, обнажён.
Как будто бы заново в мире рождён.
Как будто бы весь начинаешься снова…
По-чёрному топится баня Белова.

3

И светлая взору предстала деревня.
Живая деревня в краю этом древнем.
Из сказки забытой, казалось, возник
Её отуманенный временем лик.
Темнели на избах высоких узоры,
И окна синели, как жителей взоры.
Распахнутый миру – входи на порог! –
Под небом пустынным жилой островок.
Казалось, один он остался на свете
Затем лишь, чтоб путника в мире приветить.
Хоть много чего сохранить не смогла,
Но душу деревня ещё сберегла.
Наверно, вовеки она не иссякнет,
Раз вынесла столько погибели всякой.
Наверно, вовеки она не исчезнет,
Раз столько ещё и добра в ней, и чести.
Раз детская чья-то головка одна
С таким любопытством глядит из окна.
Раз может ещё так глазами сиять
Анфиса Ивановна, Васина мать…
И сразу просторы исполнились смысла.
И небо над нами иначе нависло,
И дали, что с новой встречаются далью
Уже не дышали такою печалью.
Всё сделалось радостней, стало прочней
Земля при деревне, и небо при ней!
И мир не казался уже сиротою
Со всей необъятной своей широтою.
К деревне ведёт и тропа, и дорога.
Ещё так богата земля, и так много
И сил, и красы у земли этой древней…
Доколе лежать ей, как спящей царевне,
Доколе копить ей в полях своих грусть…
Пора собирать деревенскую Русь!
Пора возродить её силу на свете –
Так пели и травы, и листья, и ветер,
Так думало поле, и речка, и лес,
И даль, что смыкается с далью небес.
Так думал, наверно, Василий Белов,
Что вёл нас по отчему краю без слов.
Пора! – это Времени слышно веленье –
Увидеть деревне своё возрожденье.
А всё, что в душе и в судьбе наболело –
Привычное дело, привычное дело.

1985 г.


 

ЕЩЁ О СЕРГЕЕ ЧУХИНЕ

Ещё о Сергее Чухине

Только что я вернулся из старинного вологодского села Кубенского, там, в центральной библиотеке Вологодского района проходила встреча, посвященная памяти замечательного русского поэта Сергея Чухина.

Сегодня ему исполнилось бы 70 лет. Я уже выложил здесь большой очерк о нем, поэтому не буду повторяться…

Только скажу – жаль, что так мало было людей (в понедельник в 11 часов утра кто же пойдет?). Жаль, что писательская организация не откликнулась – никто не приехал. Жаль…

Жаль, что до сих пор нет-нет да и ляпнет какой-нибудь патентованный филолог: «в тени Рубцова». Сам ты в вечной тени… Рубцов знал с кем дружить. И даже, кажется, оба знали с кем рядом в землю ложиться (могилы их в метре друг от друга на вологодском кладбище).

Всё, ничего больше не буду говорить. Пусть будут стихи.

Сергей Чухин


*   *   *
Ах как ласточки реяли в выси!
Нежным сеном тянуло с полей.
И слетались вечерние мысли
На огонь сигаретки моей.
Шли подводы деревнею грузно,
За подводами шли мужики.
Нам для горести многое нужно,
А для счастья совсем пустяки:
Только б ласточек в выси,
Да эту
Вечереющую благодать,
Да ещё докурить сигарету,
И заснуть…
И проснуться опять.

*   *   *
Благословенны дни покоя.
Милы, безоблачны, близки
И эти лодки на приколе,
И всплески мягкие реки.

Вода, пронизанная светом
(Она теплей под вечера),
Рыбак, пришедший за советом, -
Полны привета и добра.

И ветер, облетая сушу,
Незримо, но наверняка
В людей свою вдыхает душу,
Как в дерева. Как в облака.

*   *   *
Колокольчики, ромашки, дикий клевер луговой –
Всё скосили, просушили и поставили в стога.
У кузнечика хромого с  треугольною ногой
Не шумит над головою разноцветная тайга.
Подкосили наше лето, ах, под самый корешок,
Покатилось красно солнышко, позолотило рожь…
Что, кузнечик, что ты плачешь? Плачем лета не вернёшь.
Посажу тебя, пожалуй, не в карман, а в коробок,
Поживи на тёплой печке, духом яблок подыши.
Тихой радостью осенней запасаться надо впрок,
Свежим сеном и листвою устилая дно души.
Тучи толстые нахлынут, и когда посыплет снег,
И когда не остановишь ни на чём усталых глаз,
Ты напомнишь мне, кузнечик, мой зелёный человечек,
Тишь, луга, ржаное поле… Это будет в самый раз.
Поплотней прикроем двери, да растопим нашу печь,
И погреемся немного у весёлого огня.
Ах, кузнечик, я не в силах это лето уберечь,
Как товарищ по несчастью понимаешь ты меня!

*   *   *
Пускай со мной душа моя умрёт,
Пусть без неё наступит время года,
Пусть без неё воды круговорот
Продолжит неуёмная природа.
Пускай со мной душа моя умрёт,
В другое тело не перелетая,
Другой душе не принося забот,
Пускай со мной душа моя умрёт,
Невечная, спокойная, простая.
Не надо мне заоблачных высот,
Где пустота сознанье убивает.
Пускай со мной душа моя умрёт,
Но только раньше пусть не умирает.

*   *   *
На улице,
Наверно, застывает.
Ночь ветрена,
Морозна и ясна.
И засыпает,
Тихо засыпает
Усталая от разных дел
Жена.
Во сне
Пусть от неё отступят страхи
За мир и лад,
За близки и родных…
Горят в печи, потрескивая, плахи,
А у трубы, наверно, жмутся птахи.
Мне так бы всех
Согреть хотелось их!
То слышу я гудки далёких станций,
То слышу я голодной птицы крик,
То слышу я шум ветра меж акаций…
Бессонной ночи
Жалобный язык!
И вдруг меня сомнение охватит,
И я встаю в волненьи, -
Как же быть…
Чтоб целый мир согреть,
Души не хватит,
А между тем
Её должно хватить.

Я бы мог ещё и ещё приводить здесь стихи Сергея Валентиновича, но, остановлюсь. Кто захочет – найдёт. А не откликнуться на его стихи не может, я так думаю, ни один человек с живой душой и с неокаменелым сердцем…

ОКТЯБРЬ УЖ НАСТУПИЛ...

Октябрь уж наступил…

На пустоши давно ли огребали просушенное сено, а сейчас…» «нивы сжаты, рощи голы», это «октябрь уж наступил…»

Да уже скоро закончится и октябрь – самый, пожалуй, поэтический месяц в русской литературе. Тут и Пушкин с его «болдинской осенью» вспоминается. Лермонтов, Есенин, Белов – все в этом месяце родились. А мы еще вспомним Сергея Чухина, который родился 12 октября...

Закончились крестьянские полевые работы, огород пуст, разве что еще торчат над черными стылыми грядками зеленые головы капустных кочанов… «В деревне празднуют дожинки, и на гармонь летят снежинки!..»

Да, вот и «белые мухи» с северным ветром проскакивают. И вот уже темная, прихваченная морозцем зелень травы забелена первым снегом. По утрам лужи застеклены ледком. И уже хочется, чтобы быстрее настоящий снег выпал, чтобы прикрыл он наготу земли и природы…

В эту пору особенно греют хорошие книги, стихи любимых поэтов: Пушкина (незакатное «солнце русской поэзии»!), Лермонтова, который и прожил–то 26 лет, а вот уже 200 лет помним и любим его, Тютчева, Блока, Есенина, Рубцова…

Почитаем…

Сергей Чухин

* * *

Осенняя заря, заря глубокая

Горит и гаснет через полчаса.

И только птаха, птаха одинокая

Пустынные пронзает небеса.

Ни шороха, ни звука постороннего,

И летние туманы отцвели...

А сколько гроз высоких похоронено

Здесь, под напластованьями земли!

А сколько вдоль дороги пораскидано

И строгих дум, и песен без вина...

Чего родной землей не перевидано,

Чего не переслышала она!

Чего не повидали эти поженки,

Где ивняки толпятся по краям,

Где нежно прилегают подорожники

К неизлечимым рваным колеям.

Но говорить о прожитом не хватит ли?

Порой колюча память, как жнивьё.

И разве сын напомнит старой матери

О возрасте и хворости её?

Усталая, безмолвная, ранимая,

Пусть отдохнёт земля моя, пока

Вечерняя заря, заря равнинная

Свой бледный отблеск шлёт на облака.

 

ЧТЕЦЫ - ЧИТАТЕЛИ?

Чтецы – читатели?

Уже несколько лет кряду я становлюсь свидетелем конкурсов чтецов. Вот и недавно стал свидетелем. В этот раз читали прозу. Чаще читают стихи. Школьники. «С выражением».

Дело, конечно, неплохое… Но в положении обо всех этих конкурсах обязательно пишется – «с целью пробуждения интереса к чтению» или что-то подобное. И вот в это я не верю.

Вижу на конкурсах учеников одних и тех же школ, одних и тех же учителей. Слышу одни и те же произведения…

Хотя есть и определенная мода.
В этом году «мода на Белова», в прошлом была на Астафьева или еще кого-то…

И сказку-то эту или отрывок из повести, рассказа и т.д. не чтецы-школьники выбирают, а учителя. И вот читает такой ребенок, например, монолог Васкова из «А зори здесь тихие», и жалко этого ребенка (не понимающего в силу возраста, о чем речь-то), жалко Федота Васкова, жалко Бориса Васильева…

И, между прочим, задумываются ли эти учителя, члены жюри конкурса (о чтецах-участниках я уж и не говорю), что автору произведения вряд ли бы понравилось, что произведение его произвольно (по мере вкуса учителя) обкарнывают под время выступления и, вообще, под удобство для чтеца? Ну, да-да – возьмут да и выкинут половину сказки, еще какую-нибудь свою «связку» в беловский, например, текст влепят.

Это так интерес к чтению книг прививается? Нет – это так прививается интерес к получению призов, дипломов и грамот, это так нужно учителям для прохождения «аттестации».

Если я не прав – пусть мне ответит член жюри конкурса или учитель, готовящий ребят к такому конкурсу или сам конкурсант. Я обязательно помещу такой ответ в этой же колонке.

А пока… Спрашиваю у одного из участников (лет 12 ему):

– А что ты любишь читать сам, дома?

– Пушкина!

И что тут скажешь… Я в его возрасте любил Жюля Верна читать… Хотелось бы мне верить, что мальчишка этот на досуге Пушкина читает. Но почему же, в таком случае, этот мальчик читал на конкурсе не Пушкина?! Почему же тогда учитель не спросил его, что он сам-то любит читать?

Вот и хочется после таких конкурсов пожелать, чтобы чтецы были и читателями, настоящими, искренними, любящими книгу, дорожащими словом писателя…

ПОЕЗДКА В СИБЛУ

 Поездка в Сиблу

- А поехали в Сиблу, - сказал старинный мой приятель Александр, - дом мой деревенский увидишь, за грибами сходим.
- Сибла? Это на Кубене? Это, где Астафьев жил?
- Да, дом, в котором он жил, напротив моего.
- Поехали!
На следующее утро выехали из Вологды в сторону Харовска. Миновали разбросанный, то совсем на деревню похожий, то вполне себе город – Сокол. Пересекли спокойную серую Сухону… Осеннее разноцветье придорожного леса. Серая стерня полей, с которых сняли урожай… И всё чаще – запущенные, невыкошенные, уже зарастающие ивняком либо осинником луга, мёртвые остовы ферм и сенных сараев…
Деревеньки, в которых по большей части живут нынче городские «дачники». Правда, многие дачники из этих деревенек и выходцы…
Вот и Александр  в родовой свой дом везет меня – сам-то уже городской, а корни оттуда – из Сиблы. В детстве каждое лето он туда приезжал.
… Я тоже в детстве каждое лето приезжал в деревеньку Суворково в Грязовецком районе. Недавно собрался, съездил туда… Брел среди травы, что выше меня ростом, боясь провалиться в старый пруд либо колодец… Одна стена отцовского дома почему-то еще не рухнула, да еще сосенка, которую он сажал, большим деревом стала. Один дом на всю деревню все же остался.  В доме раньше жила большая крепкая семья, и дом был крепкий, под железной крышей, с обширным скотным двором… Сейчас – осевшая в землю потемневшая избушка. Встретила меня там женщина, когда я назвался, всплеснула руками. «А меня-то узнаешь?» - спросила. «Нина», - вспомнил я одну из сестер. «Нет, Тамара…»
Саша счастливый, Сибла его жива, дом его жив. Жив и тот дом, в который на протяжении десяти почти лет приезжал из Вологды Виктор Петрович Астафьев. В августе меня приглашали на мероприятие, посвященное его 90-летию – устанавливали памятную доску на доме. Я тогда не смог поехать. Еду сейчас…
Возраст меняет людей. Александр – спортсмен, бизнесмен и рыбак, человек практичный и, казалось всегда – не сентиментальный, тоже как-то мягче стал… «Я даже стихотворение написал, про дом в Сибле», - сказал мне вдруг.
А может возраст и не меняет человека, а просто сам человек постепенно приоткрывает в себе то, что раньше почему-то скрывал. Как в песне поется: «Чем дольше живем мы, тем годы короче, тем слаще друзей голоса…» Все ведь мы понимаем, что годы всё короче и короче…
… Я потом уж, на страничке Александра «в контакте» прочитал это стихотворение. Хотел сначала поправить его, а потом решил, что не надо – иначе это уже не Сашино будет стихотворение…
«Приезжайте в деревню на лето,
Отыщите там свой уголок.
Скромный домик, оставленный кем-то,
В кухне печь, невысок потолок,
Два окошка, крылечко простое
Вас с любовью всегда приютят,
И берёза с кроной густою,
Ласточки в дом прилетят.
Вас под утро разбудят их трели,
Сладкий воздух ворвётся в окно.
Вы такой вкусной каши не ели,
Так легко не дышали давно.
Зачерпнуть из колодца водицы,
Босиком постоять на траве,
Тишиной можно тут упоиться,
В деревянной сибской избе,
По грибы в ближний лес прогуляться,
На крыльце посидеть, подышать,
И с любимой в реке искупаться,
И на печку отправиться спать.
Все здесь тёплое, всё здесь простое,
Сердце здесь не стучит, а поёт,
И деревня эта зовётся Сибла.
Сибла всегда меня ждёт».
Мы сворачиваем с асфальтовой трассы, минуем останки телятника и водонапорной башни и въезжаем в Сиблу.
Улица выкошена, дома крепкие. Есть даже двухэтажный старинный домина – и все в нем и вокруг него аккуратно и надежно… Сашин дом небольшой, обычный деревенский – и в доме печка, стол, окна… Всё как и в моем деревенском детстве.
А прямо из окна виден тоже крепкий большой дом с палисадом, с широкой яблоней перед окном, с березой наполовину закрывающей фасад.
- Вот это и есть его дом.
Пошли туда. Нынешнего хозяина дома сейчас нет, в городе, конечно. Но видно, что человек хозяйственный. И дом и подворье в порядке содержит. На стене дома – доска с надписью «В этом доме…» и т. д.

За домом сосны и кедр, который посадил сам Астафьев. Да, вот сюда он от городской и людской суеты и уезжал с женой – верной помощницей, здесь и писал, и на рыбалку ходил на речку Кубену…
Подошел другой сосед, рассказал, что они, мальчишки, как-то раз, в отсутствие Астафьевых пробрались тайком в дом, чтобы посмотреть единственный в ту пору в деревне телевизор. «Но ничего там не наварзали, только телек посмотрели и всё…», - вспоминает уроженец Сиблы, а ныне тоже городской житель.
Еще он вспоминает:
- Астафьев рыбачил не как мы, местные. Мы ловили рыбу в тихих местах, а он всегда на стремнине! И всегда он был с уловом!
Ну да, сибиряк Виктор Астафьев рыбу ловить умел. И не только мелковатую для него кубенскую рыбешку ловил он здесь, на северной речке, в дальней деревеньке – здесь он «вылавливал» и главы своей «Царь-рыбы», здесь писал главы «Последнего поклона»…
Очень верно о нем местный житель сказал – «на стремнине». Да-да так он и жил, и писал – на стремнине. На самом быстром, норовящем сбить с ног течении.
В праве ли мы судить его – детдомовца, фронтовика с ранениями за то, что не всё и не всем нравится в его рассказах и повестях?..
Да в праве ли мы, вообще-то кого-то судить…
Яблок в этом году очень много. Вот и под астафьевской яблоней всё усыпано, и на ветках густо висят…
Я взял несколько с земли – они помягче, безопасней для некрепких зубов. Обтёр одно, попробовал – сладкое с горчинкой.
Вышли со двора, и сразу даль распахнулась. Сибла-то на горе. Вон шустрит, сверкает на солнце Кубена, за ней – леса, леса…
Наверное, Астафьев искал место напоминавшее ему сибирские просторы. Нашел. А все же родина перетянула. Не зря же и кедр у дома посадил, не зря в закубенские дали глядел – Сибирь вспоминал.
Туда, где в Енисее еще водится таймень, где кедрачи покрывают  склоны увалов, туда – в детство и юность свою уехал. Но и на нашей земле память по себе оставил, да и  с нашей земли многое с собой прихватил…
… Грибов мы с Александром мало в тот день нашли, но это уже и не имело значения. Я нашел гораздо большее… Не скажу что…
А вспомню его слова, которыми он заканчивает книгу всей своей жизни  (сорок лет писал) «Последний поклон»: «Вот на вере в чудо, способное затушить пожар, успокоить мертвых во гробе и обнадежить живых, я и закончу эту книгу, сказав в заключение от имени своего и вашего: «Боже праведный, подаривший нам этот мир и жизнь нашу, спаси и сохрани нас!»
 

Две дороги Николая Рубцова

Две дороги Николая Рубцова

Два стихотворения Николая Рубцова не дают мне покоя… Два стихотворения, в которых он, как мне кажется, обозначил путь личный, и думается, что не только личный. Две дороги – по одной возвращался он на родину, ко всему родному, по другой – покидал родину…

Вот первое:

СТАРАЯ ДОРОГА
Всё облака над ней,
всё облака...
В пыли веков мгновенны и незримы,
Идут по ней, как прежде, пилигримы,
и машет им прощальная рука.
Навстречу им июльские деньки
Идут в нетленной синенькой рубашке,
По сторонам – качаются ромашки,
И зной звенит во все свои звонки,
И тень зовут росистые леса...
Как царь любил богатые чертоги,
Так полюбил я древние дороги
И голубые
вечности глаза!
То полусгнивший встретится овин,
То хуторок с позеленевшей крышей,
Где дремлет пыль и обитают мыши
Да нелюдимый филин-властелин.
То по холмам, как три богатыря,
Еще порой проскачут верховые,
И снова - глушь, забывчивость, заря,
Все пыль, все пыль да знаки верстовые...
Здесь каждый славен –
мёртвый и живой!
И оттого, в любви своей не каясь,
Душа, как лист, звенит, перекликаясь
Со всей звенящей солнечной листвой,
Перекликаясь с теми, кто прошел,
Перекликаясь с теми, кто проходит...
Здесь русский дух в веках произошел,
И ничего на ней не происходит.
Но этот дух пройдет через века!
И пусть травой покроется дорога,
И пусть над ней, печальные немного,
Плывут, плывут, как мысли, облака...

Опубликовано это стихотворение в сборнике «Звезда полей», изданном в 1967 году.

А вот второе стихотворение:

ПОЕЗД
Поезд мчался с грохотом и воем,
Поезд мчался с лязганьем и свистом,
И ему навстречу жёлтым роем
Понеслись огни в просторе мглистом.
Поезд мчался с полным напряженьем
Мощных сил, уму непостижимых,
Перед самым, может быть, крушеньем
Посреди миров несокрушимых.
Поезд мчался с прежним напряженьем
Где-то в самых дебрях мирозданья,
Перед самым, может быть, крушеньем,
Посреди явлений без названья...
Вот он, глазом огненным сверкая,
Вылетает... Дай дорогу, пеший!
На разъезде где-то, у сарая,
Подхватил, понёс меня, как леший!
Вместе с ним и я в просторе мглистом
Уж не смею мыслить о покое,—
Мчусь куда-то с лязганьем и свистом,
Мчусь куда-то с грохотом и воем,
Мчусь куда-то с полным напряженьем
Я, как есть, загадка мирозданья.
Перед самым, может быть, крушеньем
Я кричу кому-то: «До свиданья!..»
Но довольно! Быстрое движенье
Всё смелее в мире год от году,
И какое может быть крушенье,
Если столько в поезде народу?

Опубликовано в сборнике «Душа хранит», 1969 год.

Вот две дороги – старая, над которой «плывут как мысли облака». И новая – железная, по которой: «Поезд мчался с грохотом и воем, Поезд мчался с лязганьем и свистом…» И это «перед самым, может быть, крушеньем». Да ещё требует – дай дорогу, пеший… Может, это тому самому пешему кричат, который по старой дороге идёт…

Трижды, как заклинание, звучит: «Перед самым, может быть, крушеньем…» И уже ужас от этого движения на встречу крушению… И как-то не успокаивает фраза о том, что не может быть крушения, «если столько в поезде народу…» Столько «крушений» видел и пережил сам Рубцов, вся Россия (и он не мог этого не понимать), что нет не верю я даже Рубцову в этом случае. Да и верил ли сам-то он?.. Хотел, может, верить, хотел участвовать в этом «быстром движенье», которое «всё смелее в мире год от году», но и боялся его, не принимал душой…

А и как тут душой примешь, если: «Подхватил, понёс меня, как леший! Вместе с ним и я в просторе мглистом Уж не смею мыслить о покое, - Мчусь куда-то с лязганьем и свистом, Мчусь куда-то с грохотом и воем…» И это человек, у которого на «старой дороге»: «Душа, как лист, звенит, перекликаясь Со всей звенящей солнечной листвой...»

Когда читаешь стихотворение «Поезд» вспоминается, конечно же, «Баллада о прокуренном вагоне» Александра Кочеткова. Рубцов наверняка читал это стихотворение. Написанное в 1932 году, оно было впервые опубликовано в альманахе «День поэзии» в 1966. Рубцов не мог пропустить эту публикацию, тем более что стихотворение сразу стало знаменитым.

Вольно или невольно, стихотворение Рубцова (блестящее по форме и страшное по содержанию) вступает в соперничество с «Балладой…» Кочеткова. И… проигрывает. К счастью. В «Балладе…» - крушение случилось, но Любовь победила. И завет-заклинание: «С любимыми не расставайтесь…», от того, что крушение было попущено (а стихотворение написано на основе реального события), звучит только сильнее, пронзительнее…
А стихотворению Николая Рубцова при всей внешней убедительности концовки (сохранилась архивная телевизионная запись с секретариата Союза писателей в Вологде, на которой Рубцов читает именно это стихотворение – такое внешне жизнеутверждающее, читает блестяще) – не веришь.

А может, Рубцов этого и добивался? Чтобы оставалось сомнение в несокрушимости летящего по железному пути поезда?..

И ведь скоро сама жизнь (а вернее – смерть) подтвердила неверность концовки в рубцовском стихотворении: «…Какое может быть крушение, если столько в поезде народу». Крушение-то случилось. Личное крушение (столько людей было вокруг, все всё видели, многие понимали, что происходит, и никто не смог предотвратить). Но ведь и ещё одно крушение произошло через двадцать с небольшим лет (что по историческим меркам – как два дня) – крушение страны, машины, казавшейся несокрушимой. Тут вспоминаются строчки песни известной, конечно, любому советскому человеку: «Наш паровоз вперёд летит! В коммуне остановка! Иного нет у нас пути…» Не долетел паровоз-то, и сколько же пропавших под обломками…

Да, конечно, Рубцов писал не об этом поезде… А о каком?..
 
И как тут не вспомнить ещё одно странное и великое стихотворение…

А. С. Пушкин
БЕСЫ

Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Еду, еду в чистом поле;
Колокольчик дин-дин-дин...
Страшно, страшно поневоле
Средь неведомых равнин!

«Эй, пошел, ямщик!..» — «Нет мочи:
Коням, барин, тяжело;
Вьюга мне слипает очи;
Все дороги занесло;
Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы. Что делать нам!
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.

Посмотри: вон, вон играет,
Дует, плюет на меня;
Вон — теперь в овраг толкает
Одичалого коня;
Там верстою небывалой
Он торчал передо мной;
Там сверкнул он искрой малой
И пропал во тьме пустой».

Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Сил нам нет кружиться доле;
Колокольчик вдруг умолк;
Кони стали... «Что там в поле?» —
«Кто их знает? пень иль волк?»

Вьюга злится, вьюга плачет;
Кони чуткие храпят;
Вот уж он далече скачет;
Лишь глаза во мгле горят;
Кони снова понеслися;
Колокольчик дин-дин-дин...
Вижу: духи собралися
Средь белеющих равнин.

Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре...
Сколько их! куда их гонят?
Что так жалобно поют?
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают?

Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне…

… Два пути указал своей жизнью  и своим творчеством Николай Рубцов:
«старую дорогу» и железную дорогу.

Выбирает, всё равно, каждый сам: по той ли дороге, на которой «русский дух в веках произошел» идти; по тому ли пути, на котором лязганье и свист, грохот и вой, мчаться…


 

О Сергее Чухине

О Сергее Чухине

12 октября исполнилось бы 70 лет русскому поэту Сергею Чухину… Может, кто-то ещё не встречавшийся с его стихами, прочтёт эти мои записки и найдёт стихи Чухина, прочитает и… полюбит. Обязательно полюбит! И уже в самый день его рождения – помянет поэта…



1.

Клен, посаженный после его гибели уже выше дома вымахнул, вширь раздался… Да невелик и домик, где жила учительская семья Чухиных, после переезда в Погорелово из соседней деревни Бабцино.

- Сначала-то мы, когда из Бабцина переехали, жили еще в старой двухэтажной школе, на втором этаже. Класс был перегорожен и в одной половине мы жили, сестренки тогда еще не было. Потом нам дали «учительский» дом на две семьи, в одной половине мы жили, а в другой Копничевы, тоже учителя. А потом уж и этот дом от школы выделили, но тоже уже из старого дома собирали, только гнилые бревна поменяли. Я еще, помню, отцу помогал глину месить, печку делали, - рассказывал Александр Валентинович Чухин, листая семейный фотоальбом.

- Мама вела русский язык и литературу, а отец работал учителем физкультуры. Он был ранен на фронте, обе ноги «прошиты» автоматной очередью… Мама родом из Бабцино, а отец…  сейчас уже этой и деревеньки-то нет, Будихино, это в двух километрах от Новленского. Потом уже поближе к Новленскому купили дом в деревне Дмитриевское, в Будихине-то уже одни старики оставались, староверы.  

… Отвлекусь от рассказа Александра Валентиновича и процитирую одну главку из очерка Нины Алексеевны Чухиной «Память сердца», ту, что касается деревни Будихино.

«Жертвой, но отнюдь не ради будущего, стало варварское разрушение церквей и монастырей, уничтожение деревень. Моя деревня, небогатая и невзрачная, но такая дорогая, - под водой, деревня мужа со звучным названием Будихино – под мелиорацией. Стояла она в двух километрах от села Новленское и пропала бесследно. Под корень вырублены яблони, березы, вековые ели, а земля распахана. Ушла в небытие деревенька, единственная на всем белом свете для мужа и его сестер, и «своя» - для замечательного русского поэта Сергея Чухина.

Деревенька моя Будихино,
Соловьиное место.
И речонка такая тихая,
Словно голос из детства.
Старый мостик совсем горбатенький.
На перилах высоких
Здесь когда-то лепил солдатиков
И бросал их в осоку.
А еще мне внезапно вспомнилось,
Как с друзьями, босые,
Земляники кепчонки полные
Мы домой приносили.
Все в деревне состарилось,
Глуше песни колодца.
Только детство все ходит стайками
И счастливо смеется.

Это стихотворение Сергея Чухина, который часто гостил у своей бабушки (по отцу) в деревне Будихино, напечатано в первом его поэтическом сборнике. А поэтесса Нина Васильевна Груздева… уверяет, что это его первое стихотворение, напечатанное в газете «Вологодский комсомолец». Она продиктовала мне эти строки по памяти».

А еще, уже в разговоре, поведала мне Нина Алексеевна, что нет уже на белом свете («спасибо» все той же «мелиорации» и тем, кто ее придумал и осуществлял) и речки Будихинки, той самой, на перилах мостика через которую «лепил солдатиков и бросал их в осоку» Сережа Чухин, будущий поэт. Кстати, чтобы не возникло путаницы – Нина Алексеевна Чухина не находится с поэтом Сергеем Валентиновичем Чухиным в родстве, разве что, в самом-самом отдаленном. Муж Нины Алексеевны известный вологодский журналист Владимир Чухин был родом из той же деревни Будихино, что и отец поэта Сергея Чухина, были и еще Чухины в той деревне. Не осталось той деревеньки, разметало по свету всех Чухиных…

- Я помню, как отец меня возил сначала в Будихино, а потом в Дмитриевское, - рассказывал глуховатым голосом Александр Валентинович, всю жизнь проработавший стропальщиком, да и нынче, на пенсии, подрабатывающий сторожем. - Там дом-то еще остался, большой такой. Там у меня тетя жила, старшая папина сестра. Я и бабушку свою, которая из Новленского, помню, деда не помню, он рано помер. Вот там мы с Сергеем каждое лето и были. Потом уж бегали из Дмитриевского в Будихино. Там ведь у них целые поля земляники. Наберем полные кепки… А в школе Сергею, все легко давалось. Это я – оторви да брось. Друзей у него много было. Толик Радаев – хороший дружок у него был… Стихи он еще в школе писал. И в очках с самого детства… Однажды мы решили с ним заниматься зимним обтиранием. Он наверное уж в десятом классе был, я помоложе. Утром на улицу выходим – и давай снегом… Сначала он попал в туберкулезную больницу, а оттуда в санаторий, потом и я заболел. Он уже поступил в пединститут, навещал меня в Вологде в больнице. Потом он в Москву уехал в Литературный институт поступил, потом в Грязовце работал… Плохо помню, где и сколько он работал, мы ведь с ним не часто и виделись-то, у него своя жизнь была…

Я спросил в конце разговора:

- Хороший был брат?

- Отличный!

Доводилось мне беседовать и с сестрой Сергея Чухина, и с дочерью.

И их мнение о брате и отце можно свети к одному слову: «отличный». Отличный брат, отличный отец… Он и поэт был и остается отличный, то есть, прежде всего, отличный от всех других поэтов.

Чем же отличный? Ведь стихи его вполне традиционны, проходят, безусловно, по разряду «тихой лирики»… Хотя, когда он писал свои первые стихи, ни о какой «тихой лирике» и ее «изобретателе» литературоведе Вадиме Кожинове, конечно, и не слышал. Как не был еще знаком и даже не знал о существовании своего будущего друга, более старшего и известного Николая Рубцова. Темы его стихов – природа, «малая» родина, любовь… Тоже весьма традиционны. Так чем же отличен он от других поэтов? Чем? А тем, чем отлична всякая живая душа от другой, хотя и жива тем же духом… Из всех «тихих лириков» (Н. Рубцов, А. Прасолов, А. Передреев…) он, пожалуй, самый «тихий». Редко встретишь в его поэзии строки подобные, например такой у А. Прасолова: «Смерть живая – не ужас, // Ужас – мертвая жизнь», или у Рубцова: «Я не верю вечности покоя!» Умиротворение, тихая радость, тихая печаль в поэзии Чухина. Но ведь тишины-то и просит душа нынешнего человека. Тишины, покоя и воли, и родниковой воды, и запаха сена, и хвойной подстилки под ногами, и благодати родного дома, и светлой памяти первой любви, и благодарности любви нынешней и вечной просит душа. И все это есть в стихах Сергея Чухина.


*   *   *

Колокольчики, ромашки, дикий клевер луговой –
Все скосили, просушили и поставили в стога.
У кузнечика хромого с треугольною ногой
Не шумит над головою разноцветная тайга.
Подкосили наше лето, ах, под самый корешок,
Покатилось красно солнышко, позолотило рожь…
И ночами выстывают в речке камень да песок…
Что, кузнечик, что ты плачешь? Плачем лета не вернешь.
Посажу тебя, пожалуй, не в карман, а в коробок,
Поживи на теплой печке, духом яблок подыши.
Тихой радостью осенней запасаться надо впрок,
Свежим сеном и листвою устилая дно души.
Тучи толстые нахлынут, и, когда посыплет снег,
И когда не остановишь ни на чем усталых глаз,
Ты напомнишь мне кузнечик, мой зеленый человечек,
Тишь, луга, ржаное поле… Это будет в самый раз.
Поплотней прикроем двери да растопим нашу печь –
И погреемся немного у веселого огня.
Ах, кузнечик, я не в силах это лето уберечь.
Как товарищ по несчастью понимаешь ты меня!

Отличный поэт тот, читая которого, забываешь о существовании всех других.

2.

Хотя, в разговорах о Сергее Чухине, неизменно возникает имя Николая Рубцова, причем, зачастую, отмечается, что да, мол, хороший поэт, но в «тени Рубцова», «под влиянием Рубцова» и т.д., мне ближе мнение Ольги Фокиной, высказанное на одном из вечеров памяти Сергея Чухина. «Как поэт он сложился задолго до знакомства с Рубцовым. Просто, очень близки они по времени, по теме…» (И по кладбищу близки, в метре могила от могилы…) «В стихах Рубцова ощутим религиозный и трагический взгляд на мир. А Чухин – это, прежде всего, открытая, чистая душа, и в жизни он такой был и в своих стихах», - делился со мной мнением другой человек (близко знавший Чухина, но Рубцова, по его словам, он видел только «лежащим в гробу»), в прошлом художник, а ныне церковнослужитель.

Познакомились они, по словам учитателя русского языка и литературы Погореловской средней школы Валентины Анатольевны Халуевой (поклон ей за школьный музей Сергея Чухина, который должен ведь когда-нибудь перерасти в «настоящий» профессиональный музей поэта) зимой 1964 года в Вологде, на одном из литературных семинаров. «Они даже немного повздорили по поводу стихов Рубцова… В следующем, 1965 году Сергей был принят на очное отделение Литературного института, где Николай Рубцов учился заочно. На очное отделение вологжан поступило трое – Нина Груздева, Николай Кучмида и Сергей Чухин. В первую же свою сессию Николай Рубцов зашел в комнату к Сергею в компании старшекурсников, появилась гитара, читали стихи. С этого вечера завязалась дружба двух поэтов». Потом уже знакомство и в Вологде продолжалось, и в дружбу переросло. Точно известно, что Рубцов неоднократно приезжал в Погорелово в родительский дом Чухина, ездили они и в Дмитриевское к бабушке Сергея Валентиновича, наверняка и до бывшей деревни Будихино доходили.

Жители Погорелово утверждают (это же мнение высказывал в одной из статей исследователь творчества Рубцова В. Белков), что именно там, под впечатлением прогулок по парку, оставшемуся от усадьбы дворян Зубовых, написал Рубцов одно из лучших своих стихотворений…

Ночь на родине

Высокий дуб. Глубокая вода.
Спокойные кругом ложатся тени.
И тихо так, как будто никогда
Природа здесь не знала потрясений!

И тихо так, как будто никогда
Здесь крыши сел не слыхивали грома!
Не встрепенется ветер у пруда,
И на дворе не зашуршит солома,

И редок сонный коростеля крик…
Вернулся я – былое не вернется!
Ну что же? Пусть хоть это остается,
Продлится пусть хотя бы этот миг,

Когда души не трогает беда,
И так спокойно двигаются тени,
И тихо так, как будто никогда
Уже не будет в жизни потрясений,

И всей душой, которую не жаль
Всю потопить в таинственном и милом,
Овладевает светлая печаль,
Как лунный свет овладевает миром…

Хотя стихотворение называется «Ночь на родине», а «малой родиной» Рубцова считается село Никольское Тотемского района, приметы «высокий дуб, глубокая вода» и время написания указывают именно на Погорелово. До сих пор стоит над прудом в погореловском парке высокий дуб-ветеран. А парк этот (остатки его, конечно, на самом-то деле) совсем рядом с домиком Чухиных, и бывая там, в гостях у друга не посетить эту местную достопримечательность Рубцов не мог. Это точно. Там, в парке, он может, лишь уловил настроение, какую-то строчку, а написал стихотворение позже. Скорее всего, так. И если бы Сергей Чухин сделал лишь это – привел своего друга Рубцова в этот парк, дав тему для гениального стихотворения, то и тогда он был бы достоин доброго слова и светлой памяти…

Но и еще одно из самых известных стихотворений Николая Рубцова связывает молва (какие же могут быть в вопросах творчества документы) с именем Сергея Чухина, уже в связи с поездкой их к бабушке Чухина в деревню Дмитриевское…

Зеленый цветы

Светлеет грусть, когда цветут цветы,
Когда брожу я многоцветным лугом
Один или с хорошим давним другом,
Который сам не терпит суеты.

За нами шум и пыльные хвосты –
Все улеглось! Одно осталось ясно –
Что мир устроен грозно и прекрасно,
Что легче там, где поле и цветы.

Остановившись в медленном пути,
Смотрю, как день, играя, расцветает.
Но даже здесь… чего-то не хватает…
Недостает того, что не найти.

Как не найти погаснувшей звезды,
Как никогда, бродя цветущей степью,
Меж белых листьев и на белых стеблях
Мне не найти зеленые цветы.

И в этом, стихотворении, с некоторой натяжкой, но можно найти, «приметы»: они ехали на пригородном автобусе, до села Новленское, а потом уже, оставив за спиной «шум и пыльные хвосты» большой дороги, шли «многоцветным лугом» до деревни Дмитриевское… Да ведь разве ж Чухин не тот самый друг, «который сам не терпит суеты»?..  

И не перекличкой ли с Рубцовым звучит стихотворение самого Сергея  Чухина:


*   *   *
Н. Рубцову

Уходим за последними грибами
Под крапающим изредка дождем.
Хотя прекрасно понимаем сами,
Что ничего сегодня не найдем.
Уходим за последними грибами,
И для согрева пробуем бежать,
И сигаретки теплые губами
Стараемся подольше подержать.
На пустоши давно ли огребали
Просушенное сено… А сейчас
Уходим за последними грибами –
За первыми ходили и без нас.  

Если уж говорить о «влияниях», то на Николая Рубцова дружба с Чухиным, знакомство с его творчеством (а Рубцов был и «общественным редактором» первой книжечки Сергея Чухина) тоже ведь повлияло, как и на каждого из нас влияет так или иначе все, что происходит вокруг нас. И не повлиял ли на обоих еще больше, чем они повлияли друг на друга, например, Афанасий Фет. А Пушкин? А Есенин?..  Так что, пусть кто хочет - ищет «влияния»… А не лучше ли читать стихи, не рассчитывая поэтов на первый-второй, и радоваться, благодарить судьбу за то, что есть они у нас - и Чухин, и Рубцов, и Есенин, и Фет…

Всегда очень тепло вспоминает о своей дружбе с Сергеем Чухиным и замечательная поэтесса Нина Груздева: «Мы в литинститут поступали с Серёжей Чухиным. Были очень дружны… Однажды нас пригласил к себе домой Александр Яшин. Он даже в своих воспоминаниях о нас писал. Мы, конечно, надеялись, что он устроит нас куда-нибудь в журнал. Мои стихи он отобрал, а у Сергея ничего не взял. – Вспоминала Нина Васильевна в мае 2005 года (интервью с ней было опубликовано в «Литературном маяке». – С Чухиным мы, вообще, не разольёшь водой были, куда я, туда и он. Про нас всякое говорили, а мы просто дружили. Он любил другую девушку, и я другого любила. А однажды Чухин сказал: «Нина, я тебя так уважаю, что если скажешь, что тебе что-то нужно за сорок километров – побегу и принесу». Рубцов тоже часто приходил ко мне. Мы очень все трое дружили, понимали, кто чего стоит…» Есть у Нины Груздевой и стихотворения посвященные Сергею Чухину. Одно из них заканчивается словами:

Как тебя сегодня не хватает, -
Истинного друга моего!

Но я хочу привести полностью другое стихотворение Нины Груздевой, в нем, кроме посвящения нет прямых указаний на личность Сергея Чухина, но в нем само настроение и «груздевское» и «чухинское», в нем понимание самой сути, самого «вещества поэзии» Сергея Чухина:

*   *   *
Сергею Чухину

Почему мне одной
В этой комнате тесно,
Хоть просторна она,
Будто весь белый свет?
Все звучат и звучат
Приглушенные песни,
Кто-то должен прийти,
Но кого-то всё нет.

Мне бы просто уснуть,
Мне бы просто растаять
И уйти от всего,
Что тревожит меня,
Но летят и летят
Журавлиные стаи,
Мне тревожные окна
О чём-то звенят.

А родной небосвод
Облаками весь выстлан.
Ни к чему мне уют,
Если нет в нем тебя!
И качает прилив
Мою тихую пристань,
И гудки пароходов
Призывно трубят.

И летят журавли
В край далекий и южный –
Все к теплу,
Только мне оставляя пургу.
Мне не надо тепла,
Ничего мне не нужно,
Только дайте мне песню –
Без нее не могу!

И будто откликается на голос друга-поэта Сергей Чухин:

Подберу струну, что всех нежнее,
Пусть она подольше говорит…

3.

Познакомился я с его поэзией довольно поздно, уже после армии. Хотя еще в школе полюбил Рубцова, Есенина, помню, как был потрясен рассказами Василия Шукшина. Твердил Евтушенко: «Я разный, я натруженный и праздный»… Вообще, читал много и беспорядочно. Но был по словам школьного библиотекаря «лучшим читателем», она специально и новые книги для меня, помнится, оставляла… Звали нашего школьного библиотекаря, женщину удивительно скромную и добрую, Антонина Дмитриевна. И тоже, гораздо позже, уже познакомившись с творчеством Сергея Чухина, из какого-то случайного разговора узнал, что фамилия Антонины Дмитриевны – Чухина. Жена Сергея Валентиновича. И ведь ни разу почему-то не предложила она мне, уже интересовавшемуся поэзией, сборник стихов своего мужа. Почему? Не знаю? И ведь это о ней, для нее, писал Сергей Чухин:

*   *   *
Половодья лихая путина
Затопила дороги мои.
Напиши письмецо, Антонина,
Прилетели ли там соловьи.
Напиши, как они обручали
Зорьку вечера и рассвет,
Как в открытые окна ночами
Горько пахнет черемухи цвет.
Это май виноват, подружка,
А все прочее ни при чем,
Что сгорает твоя подушка
Под горячим под правым плечом!
Выйди из дому – встретишь диво, -
Все равно тебе не уснуть! –
Посмотри, как луной окатило
От крыльца уводящий путь.
Протяни же призывные руки
К сильным рекам, на север, туда,
Где кончается время разлуки,
Убывает оно, как вода.

Сергея Чухина не стало в октябре 1985, где-то в это время и началось мое юношеское увлечение поэзией… Вот поэтому и не давала его стихи мне Антонина Дмитриевна. Да, наверное, поэтому… В ее жизни после Сергея Валентиновича, как теперь понимаю, радости было не много. Я хоть успел спасибо ей сказать…

Воспоминаний о Сергее Чухине написано уже много, в основном, друзей-писателей. Очень хорошо написал о нем Василий Елесин в очерке «Гонимый ветром и судьбой» (рукопись воспоминаний Василия Елесина о писателях вологжанах, на мой взгляд – главный его писательский подвиг, еще ждет своего часа, пока публиковались лишь фрагменты). И я сейчас обращусь к этому очерку: «Умер Сергей неожиданно и трагично… Вечером 16 октября 1985 года, когда Сергей направлялся домой из редакции, при переходе улицы его сбила машина. Как это ни странно, при нем не оказалось абсолютно никаких документов, отчего и был он зарегистрирован в морге, как «неизвестный». Таких неопознанных хоронят через две недели за казенный счет. Табличка «Здесь похоронен неизвестный» была уже заготовлена и для Чухина. Не опознай его накануне похорон жена, так и остался бы он «пропавшим без вести».

К великому сожалению, за двадцатый век многократно подтвердились слова Некрасова: «Русский гений издавна венчает тех, которые мало живут». Вот и на Вологодчине совсем молодым погиб Ганин, в тридцать пять лет убили Рубцова, в сорок лет – Чухина. Конечно, след в поэзии они оставили блистательный, но сколько горечи приносит мысль, что лишились мы непревзойденных шедевров из-за ранних трагических смертей самых одаренных сынов земли нашей…»

Как тут не вспомнить чухинские строчки:

Незарытым на земле
Не оставят тело.
Незарытым на земле
Остается дело.

И тело не осталось незарытым, и дело его – стихи, книги, остались с нами, навсегда…

Я помню, как впервые (никогда раньше не читал его стихов), раскрыв наугад сборник стихотворений Сергея Чухина, прочел:

*   *   *
Друзей потянет кочевать,
А ты у осени попросишь
Бумаги лист, оконца просинь
И деревянную кровать.

Листва засыплет водоем,
Придет спокойная погода.
Пройдет скрипучая подвода –
И день потянется за днем.

Настроив душу на добро,
На чистоту лесной бересты,
Понять природу так же просто,
Как птице обронить перо…

С тех пор, как молитвой, как поэзией других любимых поэтов, живу и его стихами.

Я не знал лично Сергея Чухина, но «памятью сердца», о которой писал Константин Батюшков, я всегда помню его, он будто постоянно где-то рядом со мной…Нет-нет да и отвечу на чьи-нибудь поучения: «Пойду-ка я куда-нибудь гулять, всему учен, да не всему научен»; или предложу приятелю: «Поехали! Не все ли нам равно, куда-нибудь в деревню, не далече, где не горчит, а радует вино, где не стучат под вечер в домино, где умных лиц не делают при встрече…»; бывает, в отчаянии, проговорю в себе: «Мне тяжело, когда, верно привычке, вокруг снует холодное жулье. И подбирает разные отмычки к моей душе, чтобы взломать ее», но сам же себе и отвечу: «Мне тяжело… Ну а кому легко!»; и еще укреплю себя его словами: «Но в эту жизнь вглядеться надо, и это высшая награда – глядеть открыто ей в лицо!» И как завет ношу в себе: «Чтоб целый мир согреть – души не хватит. А между тем, ее должно хватить».  

Кому-то еще предстоит собрать все, уже многочисленные воспоминания о Сергее Чухине, все стихотворения посвященные ему, еще ждет своего исследователя архив, в котором и письма и, возможно, черновики. Все это будет. А я просто хотел признаться в любви к замечательному русскому поэту Сергею Валентиновичу Чухину.
 

"Мой новый друг..." О Белозерске, о поэтах и библиотекарях...

«Мой новый друг…». О Белозерске, о библиотекарях и поэтах …

Пригласили в Белозерск на литературный фестиваль, я с радостью согласился  и вскоре ехал в автобусе в город, само название которого – древность и поэзия. «… и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске…», - кажется так в «Повести временных лет».

А за окном проплывает русская осень. Леса ещё в основном зелёные, лишь чуть-чуть рыжиной тронутые… И вдруг выступила на опушку розовая трепещущая осинка, мелькнула белоствольная в жёлтой листве берёза…

В огородах уже пусто, одиноко торчат на грядах крепкие кочни капусты.

На берегу реки, у самой воды, как бурые камни – утки, сбиваются в стаю, готовясь к отлёту…

Поля в серой стерне. То и дело с краю дороги, или прямо у леса – легковые машины. Счастливые люди ходят по лесам в поисках грибной удачи. И она в эту пору не минует их!..

Вот уже миновали широкую холодную Шексну, в объезд Череповца свернули в сторону Белозерска. И всё те же леса, поля, деревеньки…

… И вот я в Белозерске. На автовокзале меня встретили работницы библиотеки…

Спасибо вам – провинциальные и сельские библиотекари и музейщики! Вы поддерживаете огонь культуры, книги, слова за почти символическую зарплату, в отрыве от многих благ цивилизации; иногда вам кажется, что ваша работа никому не нужна, но вы преодолеваете отчаяние и трудности и делаете своё скромное и такое великое дело. Благодаря вам горит, не гаснет в ночи пошлости и масскультуры русский огонёк…

Я поселился в скромной и тихой гостинице «Русь», и вскоре уже шёл, вооружившись фотоаппаратом и диктофоном по улице… Дзержинского, пересекает её Коммунистическая, есть еще улица Фрунзе…

Очень уж, видно, хотелось, идеологам прошлого искоренить дух истории в Белозерске. А чего добились, где они те идеологи? Только остались нелепые в этом древнем городе названия улиц по именам людей никогда здесь небывавших. Но белозецры (самоназвание – «белозёра») помнят и старые названия. И эти названия уже возвращаются на стены домов. Вот меня сразу привлекла табличка на доме: «Улица Дзержинского, бывшая 2-я Спасская» Это потом уж я узнал, что в этом доме живёт моя однофамилица, поэтесса и директор Центра ремесел Татьяна Ермакова.

Через дорогу  одноэтажное кирпичное здание, сразу видно, что старинное, но недавно отремонтированное. На нем табличка: «Объект культурного наследия регионального значения «Дом начальника дистанции», 1846 год», а  рядом надпись: «Центр культуры имени Сергея Викулова».

Я зашёл в центр имени Викулова, где меня радушно встретила сотрудница центра Елена Борисовна. Она и рассказала, что создала этот центр дочь поэта Полина Сергеевна. Теперь это действительно очаг культуры, где собираются литераторы, художники… Здесь, можно сказать культ журнала «Наш современник», который возглавлял Сергей Викулов.

А на столе в читальном зале лежит раскрытая книжка, я поглядел обложку: Юрий Казаков «Двое в декабре». Один из самых-самых любимых моих писателей…

В больших книжных шкафах книги, в основном из личной библиотеки Сергея Викулова, многие с автографами. «У нас уже сложилась традиция, - рассказывает Елена Борисовна, - посетитель берет книгу из шкафа и загадывает желание. Если книга с автографом, то желание сбудется. Я достал с полки сборник Виктора Астафьева, а там надпись крутым Астафьевским почерком: «Дорогому Сергею – ясноголосому Росейскому поэту. Ярких стихов ему! Многих сил ему! Большого полета! В. Астафьв. Урал. Г. Чусовой, апрель 62 года»…

Я возвращаюсь к гостинице… Во дворе небольшого синего дома с тамбличкой «Музей поэта Сергея Орлова расставлены скамьи, палатка, звучат советские военные песни, и источает аромат солдатской (но не из топора!) каши полевая кухня. И я зашел в гости…

Наталья Васильевна, смотритель музея до начала праздника еще и проводила меня в соседнюю Спасскую церковь, отомкнула замок на двери в колокольню, по узкой крутой леснице мы поднялись на самый верх. И я увидел весь город и озеро. И бодрящий холодный ветер наполнил мне грудь…

А директор музея Ксения Павловна Тараканова уже принимала гостей школьников, которые усаживались во дворе. А вскоре начался и очень интересный рассказ о танках и танкистах. Михаил Иванович Верещагин не только рассказывал, но и показывал модели танков, которые он сам сделал. Что про ребят говорить, я то раскрыв рот слушал…

Рассказывали ребятам-школьникам о Герое Советского Союза белозере Иване Малоземове и о Сергее Орлове. И как это замечательно, здорово, что здесь помнят и рассказывают детям о том, что поэт Сергей Орлов был танкистом, горел в танке, выжил…

Все помнят его строчки «Его зарыли в шар земной…» А ещё среди сотен (наверное, даже тысяч) его стихотворений есть и такое «Монолог воина на Куликовом поле», напоминающее об историческом факте – подвиге Белозерской дружины на Куликовом поле… Как близко здесь всё – история, поэзия, подвиг. Это Белозерск!

Сергей Орлов

Монолог воина с поля Куликова

«…Лежат князи Белозерски, вкупе побиены суть…»
Сказание о Мамаевом побоище

Их четырнадцать было князей белозерских,
Я пятнадцатый с ними,
Вот стрелой пробитое сердце
И моё забытое имя.
И стою я в полку засадном
Вольный воин, как терний сильный.
Сотоварищи мои рядом,
Нету только ещё России.
Нет России с песней державной
С моря синя до море синя,
Ни тесовой, ни златоглавой,
Нет ещё на земле России.
Есть земель вековая обида,
Есть рабы, восставшие к мести:
Чем так жить – лучше быть убиту,
А для нас это дело чести.
Всё сомнут лохматые кони,
По степи помчат на аркане,
Но на нас наткнётся погоня,
Ну а мы отступать не станем.
Конь мой гривой мотает рыжей,
Прыщут тучей на солнце стрелы,
Кычут коршуны, кружит крыжень
А какое до них нам дело!
Как орда Мамая качнётся,
Как мы ляжем костьми на поле, -
Так Россия с нас и начнётся
И вовек не кончится боле.

… А потом экскурсию по музеям провёл для меня Михаил Иванович Верещагин, который собрал и создал многие экспонаты в этих музеях. Лучшего экскурсовода мне бы и не найти.

Мы поднялись на крепостной вал внутри, которого Преображенский собор. С вала открывался вид на озеро и город. И пока мы шли Михаил Иванович показывал мне, где какие башни стояли… А вечер опускался на город, и становился город похожим на сказку…
Мы расстались с Михаилом Ивановичем и я еще пошёл по набережной обводного канала. Да, прямо как в Питере – Обводной канал (вдоль озера в Шексну, прорыли его в сороковых года 19 века после того, как в шторм утонули в озере несколько судов). Вода в канале стоялая, а за неширокой перемычкой уже гладь всего озера.

К недавнему юбилею города набережную реконструировали, она и внешне стала похожа на набережные в Санкт-Птеребурге – гранит, чугунные решетки, красивые фонарные столбы… Справа канал, а слева сначала череда отреставрированных старых зданий, в которых когда располагалась администрация по строительству и эксплуатации канала, а дальше какие-то неказистые бараки и даже остов сгоревшего дома… И вдруг – дворец из синего стекла и ещё каких-то неведомых мне материалов. (Как узнал позже – дом главы. Ну, много работает человек, хорошо зарабатывает, имеет право…)

Уже и совсем стемнело, но почему-то ещё не загорались фонари. И только вдали то ли на самом конце косы уходящей в озеро, то ли на островке мигал зелёным огнём электрический маяк.

Но вот зажглись и фонари, и сразу стало всё иначе – высвеченная брусчатка набережной и ограда, и в темноте весь остальной мир, только светлые удлинённые отражения фонарей на воде канала.

На полукруглой площадке набережной слышны голоса… Я подхожу – рыбаки. Удочки кидают тут под фонарями.

- Клюет?

- Понемножку… - отвечает несвежий мужичок, таких мужиков в каждом городе и в селе много. - А бывает и по три кило сороги прямо тут налавливаю! – добавляет гордо.

Его напарник молчит, смотрит в воду.

… Да ещё ведь и «Калину красную» снимал здесь Шукшин! Почему именно здесь он снимал свой фильм? Кто подсказал ему эти места? Я не знаю. Но, идя по набережной, я думаю о том, что здесь шёл Шукшин и тоже ведь думал о чём-то… И вот этот рыболов – это же типичный Шукшинский герой…


- А в озере ловят? - спрашиваю

- Частники ловят, конечно. Раньше был рыбколхоз и бригада была от рыбзавода. Не стало ничего. Я там и работал… Как у вас-то с работой?

Я пожал плечами:

- Смотря какая работа…

- А у меня никакая работа из рук не валится. 54 года, - зачем-то ещё сказал он. - А поеду в Питер, у меня там брат двоюродный, и друзья. Там работы много. А здесь ничего не держит.

- А семья?

- Я один, ничего не держит, - повторил он.

- Ну, удачи, - сказал я. А лучше бы промолчал. Грустно когда ничто не держит работящих (и спивающихся от безработицы и отсутствия смысла жизни) мужиков на такой-то земле, у такого-то озера!..

Пришёл в свой скромный гостиничный номер, попил чаю и перед сном ещё читал подаренный мне в музее сборник «Белозерье» - документы о городе и районе.

И вот читаю статью конца 18 века «Описание города Белозерска», авторство которой точно не определено. Вот некоторые выписки из этой статьи.

«Город Белозерск начальное основание принял по призыве новогордцами  от варян трех князей – Рюрика, Синеуса и Трувора – в лето от Рождества Христова 862…» Затем «был во владении Игоря и супруги его Ольги… После того сей град был во владении удельных князей под киевским самодержавством… Благоверный князь Глеб Василькович построил  в белозерске первый монастырь на усть Шексны-реки Святые и Живоначальные Троицы в лето 1251… По смерти ж его, Глеба Васильковича, княжение имел сын его Михаил; и у него был сын Федор… По них разделилося  Белозерское княжество на многие княжения… и княжение Белозерских князей продолжалось даже до Мамаева побоища…  По убиении же… белозерских князей городом и княжениями владел великого князя Димитрия Ивановича Донского сын Андрей Можайский и Белоезерский… По князе же Андрее сей город находился во владении  всероссийского князя Ивана Васильевича, сына Василья Темного, которым в 1489 году граждане белозерцы по причине бывшего тогда мору преселены с Шексны-реки на настоящее место, где и град сей стоит, огражденный регулярной крепостью…

Итак – старый город оставлен в истоке Шексны, а новый посьтрое вот здесь в конце 15 века…

«В 1678 году июля 10 дня приидоша на Белоозеро Польша и украйных городов людие, весь оной город пожгли, и людей множество посекли, и имения разграбили; после чего сей город населился из разных мест и городов людьми».

О, Русь моя! Сколько бед пропустила ты через своё золотое сердце. Но сколько бед, столько и побед!

И вот уже описание этого нового города, схожее с тем, что и я видел сегодня.

«Стоит же город на южной стороне бела-озера, по которому и звание свое получил. Сие озеро проистирается в длину на 50, а в ширину на 40, в округе же более ста верст; воду в себе имеет белу, густу и клейку. В него впадают двадцать шесть рек…, а из озера проистекает одна река, называемая Шексна, и впадает при городе Рыбном в Волгу.

Город стоит на высоте горы в преизрядном и увеселительном положении и украшается в летнее время проездом по озеру разных на парусах великих и малых судов; а в зимнее – ловлею рыбною большими тагасами в немалом количестве людей.

По нагорной городовой стене крепость обнесена земляным валом окружностью 530 сажен, а вышиною, кроме рва, восемь сажен…

С высоты той земляной крепости украшают вид изрядные здания церквей и домов, поля, луга, леса; в прудах и ключах чистая вода; а потом и прилежащие сельские строения. Паче всего имеет оной город благорастворенный воздух, и озеро взору представляет весьма приятное увеселение; когда с озера сделается северный ветер, то и в летнее время бывает немалая в городе стужа и самой холодной, но здоровой воздух; тогда по причине великого волнения рыбы не ловят, отчего временем и случается недостаток, после ж такой погоды лучший лов бывает».

А вот какую рыбу в то время ловили белозеры: «В озере ловится рыба: 1 – осетры, 2 – белуги, 3 – стерляди, 4 – белая рыбица, 5 – севрюги, 6 – сазаны, 7 – лещи, 8 – щуки, 9 – окуни, 10 – чеши, 11 – полани, 12 – сиги, 13 – сомы, 14 – налимы, 15 – торопы, 16 – головли, 17 – келчи, 18 – сопы, 19 – ряпуха, 20 – язи, 21 – вашкалы, 22 – песозобы, 23 – железница, 24 – снятки, 25 – реста, 26 – сороги, 27 – ерши, 28 – раки».

Да это ж поэзия! Вот это перечисление бывшей когда-то в Белом озере и Шексне рыбы – поэзия. Ныне она, ужалась до леща, щуки да сороги…

… Глаза мои слипались и я не уснул не узнав, какие птицы и звери водились в окрестностях Белозерска…

И сон мой в гостинице «Русь» был крепок…

А утром пошёл я в районную библиотеку, где скоро и должен был начаться литературный фестиваль Белозерье.

И опять шагал мимо церквей и купеческих особняков. В одном из таких особняков и библиотека… Где и был я приветливо встречен директором библиотеки Татьяной Александровной Шевыревой и ее заместителем Людмилой Леонидовной Чеботаревой и напоен чаем.

А вскоре начался и фестиваль, в котором участвовали литераторы из Белозерска, Липина Бора, Кирилловского района…

Я уже говорил о литературных, прежде всего поэтических традициях Белозерска. Орлова все знают, Викулова поэта и редактора тоже знают, а вот Леонида Беляева (1939 – 1997) знают гораздо меньше… пусть здесь будет вот это, о его родном городе:

Леонид Беляев

*   *   *
Древний видится вал,
Брежу озером Белым:
Месяц там не бывал –
Годом кажется целым.
Чтоб совсем не зачах,
Мне хоть изредка надо
Согреваться в лучах
Материнского взгляда,
Под сиянием звёзд
Побродить по бульвару
Между лип и берёз
С лёгкой грустью на пару.
Я приеду опять
В тихий час листопада.
Буду яблоки рвать
Из отцовского сада
И ловить пескарей
В нашем старом канале.
Лишь бы только скорей
Эти дни наставали.
Здесь я сын, а не гость,
Я не за день, не за год
Пропитался насквозь
Соком северных ягод.

Алексей Шадринов – юноша-поэт, гений пролетел как птица певчая над родиной и упал подбитый, в 19 лет погиб вдали от родного Белозерска, армейская «дедовщина» сгубила парня…

Алексей Шадринов

* * *

Холодный воздух - хрупкая слюда -
Кладет на волны радужную млечность.
Понять ли мне, о чем поет вода,
Куда она змеится бесконечно...

К чему весной утиный хоровод
Заводит песню, звонкую, как трубы,
Вода поет, и жизнь пока идет,
Всё никуда и всё из ниоткуда.

Рыдают гуси, клином размежив
Поля небес, изрытых облаками.
Моя душа над родиной летит,
Обняв ее бесплотными руками



Звучали стихи и проза участнкиов Лито «Белозерье» (возглавляемого талантливой поэтессой и журналистом Лидией Мокевской) и их гостей из Липина Бора, и даже отрывок из пьесы местного автора показали местные артисты, но я пока не буду о них писать. Они хорошие, но ведь Орловы и Шадриновы не каждый год родятся…

А обращусь к ним и ко всему Белозерску словами Лёши Шадринова:


«Мой новый друг! Мне сладостно и больно.
В моей мольбе земного счастья суть:
Я так хочу, чтобы потоком вольным
Такой же мир в твою нахлынул грудь!»

 

Верное слово

Дмитрий Ермаков
Верное слово
«Мощь и величие русского языка являются неоспоримым свидетельством великих жизненных сил русского народа, его оригинальной и высокой национальной культуры и его великой и славной исторической судьбы».
В. В. Виноградов


Как-то беседовал со своей знакомой…

- Посмотрите, сколько тюремного жаргона вокруг. И звучат эти выражения, между прочим, на самом высоком уровне. Или – словам с нормальным содержанием придается уже другое значение, какой-то циничный оттенок… - говорила она. - Сам язык беднеет. Многие хорошие слова вообще выходят из обихода. Например, слово «великодушие». Будто бы и качества такого не стало. Выпячиваются совсем другие качества, а с ними и  слова, их обозначающие – так меняется система ценностей. Грустно от этого всего… Я не помню точно, но знаю, что на государственном уровне принимался закон о защите русского языка. Интересно, поддерживается ли этот закон, тем, кто его подписывал?

Я нашел закон, о котором шла речь, приведу выдержки из него. Желающие прочитать закон полностью, легко могут найти его в интернете.

«Федеральный закон Российской Федерации от 1 июня 2005 г. N 53-ФЗ «О государственном языке Российской Федерации»…


Статья 1. Русский язык как государственный язык Российской Федерации

1.В соответствии с Конституцией Российской Федерации государственным языком Российской Федерации на всей ее территории является русский язык…


3. Порядок утверждения норм современного русского литературного языка при его использовании в качестве государственного языка Российской Федерации, правил русской орфографии и пунктуации определяется Правительством Российской Федерации.

4. Государственный язык Российской Федерации является языком, способствующим взаимопониманию, укреплению межнациональных связей народов Российской Федерации в едином многонациональном государстве.

5. Защита и поддержка русского языка как государственного языка Российской Федерации способствуют приумножению и взаимообогащению духовной культуры народов Российской Федерации.

6. При использовании русского языка как государственного языка Российской Федерации не допускается использование слов и выражений, не соответствующих нормам современного русского литературного языка, за исключением иностранных слов, не имеющих общеупотребительных аналогов в русском языке…

Статья 3. Сферы использования государственного языка Российской Федерации

9) в деятельности общероссийских, региональных и муниципальных организаций телерадиовещания, редакций общероссийских, региональных и муниципальных периодических печатных изданий … , за исключением случаев, если использование лексики, не соответствующей нормам русского языка как государственного языка Российской Федерации, является неотъемлемой частью художественного замысла…

(Позволю себе комментарий к этому разделу закона: вот мы и видим, как «частью художественного замысла» сплошь и рядом становится откровенная гнусность и прикрывается она вот этим самым пунктом девятым статьи 3.)


Статья 4. Защита и поддержка государственного языка Российской Федерации

В целях защиты и поддержки государственного языка Российской Федерации федеральные органы государственной власти в пределах своей компетенции:


7) осуществляют контроль за соблюдением законодательства Российской Федерации о государственном языке Российской Федерации;

8) принимают иные меры по защите и поддержке государственного языка Российской Федерации.

Президент
Российской Федерации
В. Путин»

Так что, действительно, есть закон.

О том, как меняется значение привычных слов…

Мне как-то один писатель (!) сказал: «Думаю, что сегодня Есенин не написал бы строчку «… голубую оставил Русь»… Всерьёз сказал. И разозлил меня.

Ну уж нет! Вот это слово: «голубой» - всегда обозначавшее небесную чистоту, нежность (купола Богородичных храмов на Руси традиционно – голубые), я педерастам не отдам. Я не принимаю эти «новые» (с ухмылкой) хамские значения исконных русских слов. Я всегда буду говорить «садитесь», а не «присаживайтесь»… Подмена понятий – это обман. Называют убийцу «киллером» - и вроде как он уже и не убийца, называют извращенца «геем» - и вроде как это уже нечто, имеющее право о себе заявлять…

Не поддаваться на этот обман! Называть вещи свои именами!  

Кроме жаргона, беда – «канцеляризмы». Деловые бумаги, инструкции и т.д. в большинстве своем пишутся на каком-то чудовищном, не русском, языке. Ну и пусть бы этот язык оставался в ведомственных бумагах – нет, эти канцелярские изыски вводят в широкое употребление. Это именно «канцелярский ум» смог придумать словечко - «обучающиеся»! Есть русское слово – «ученик». Во множественном числе –  «ученики»… Ведь по логике тех, кто учеников называет «обучающимися», учителя-то «обучателем» надо назвать!..  И вот уже на памятной доске на стене музыкальной школы № 1 Вологды читаем, что в этой школе «обучался» В. А. Гаврилин. Нет! Валерий Александрович там учился! У учителей!

А какая  «канцелярская крыса» всех сельских жителей России в «поселения» загнала? А? Где ты, «закон о русском языке»?! По всей строгости этого закона с таких «словотворцев» спросить бы надо…

А вот что моя знакомая сказала:

- Знаете, еще почему моему поколению легко было учить русский язык? Мы точно знали, что если так сказали по радио, если так написано в газете – то именно так и говорится или пишется правильно.

Верно! Утеряна культура издания журналов, книг, газет… Знаете, писатели или журналисты, которые писали с ошибками, были и раньше. Но были и квалифицированные редакторы и корректоры, через которых не могли просочиться стилистические, орфографические или пунктуационные ошибки. Сегодня ошибки-опечатки повсеместная беда, на которую уже и не обращают внимания (ну, подумаешь – опечатка), но вот так и происходит «снижение планки»...

Это проблема уже комплексная, системная…

Но, в конце-концов, ошибки можно исправить, правила вызубрить, можно в оправдание и слова Пушкина привести: «Как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки я русской речи не люблю»… Но «обмеление» языка, обеднение его как остановить? Меняется жизнь, уходят целые слои общества. Ведь, например, вместе с настоящим потомственным крестьянством уходят и слова, и язык беднеет. Вот что страшно. Теряем русскую песню, не слышим правильного произношения слов. Не читаем! Читающий человек (по-настоящему читающий, тот, который без книги не может жить) – он всегда и думающий человек, он всегда чувствующий язык человек. А если не только дети, а и их родители не читают?..  Так что, отношение к слову, к книге в семье – это очень важно.

Но важно и государственное отношение к языку, к слову… Вот – есть «Закон  о языке», но если он не выполняется, если его нарушают те самые люди, которые его подписывали, то его как бы и нет, закона-то…

И вот другое, именно государственное отношение к языку (не знаю уж был ли в то время закон подобный нынешнему закону о языке). В 1943 году в руки И. В. Сталина попадает труд известнейшего, но «опального» русиста (специалиста по русскому языку), будущего академика В. В. Виноградова под названием «Великий русский язык». Сталин приказывает – вернуть Виноградова из ссылки в Москву, присуждает ему Сталинскую (ныне Государственную) премию 1-й степени и делает его директором Института русского языка. Напомню – 1943 год. Вот это государственный подход! Вот это понимание того, что значит язык, слово. Надо ли объяснять, какая высота отношения к слову и языку на государственном уровне была задана…

И еще факт (из статьи о Ф. П. Филине на «википедии») – в 1944 году будущий известный языковед получил трехдневный отпуск с фронта (!) для участия в диалектологической конференции, которая проходила в Вологде. Порыться бы в наших газетах того времени, думаю, что в «Красном Севере» должна быть информация о конференции. Это же интереснейший факт! 1944 год, страшная война еще далека от своего завершения – в Вологде проходит диалектологическая конференция, в ней участвует отпущенный специально для этого с фронта военнослужащий… Невозможно победить такой народ. Наш народ, мой.

Невольно думаю: а сейчас – случись беда большая, хватил ли слов, хватит ли духа, чтобы написать, например, песню подобную песне «Священная война»?..

Я верю в мой народ, в мой родной русский язык.

В нужный момент в русском языке всегда находится самое нужное, верное, необходимое слово.


 

Послесловие к "Рубцовской осени"

Получил письмо, которое очень точно отражает суть, зачастую, потребительского отношения музыкантов к поэзии. Вместо того, чтобы пытаться подняться до уровня больших поэтов (или уж не трогать их) - пытаются переделать стихи "под себя", опошляют...


На концерте было… тихо!

Последний день «Рубцовской осени»  выдался как на заказ – небо синее, а вокруг концертной площадки замерли в своем последнем в этом году красно-жёлтом наряде деревья.

Я с удовольствием уселся на скамью. Огляделся…

Поначалу возникло некоторое неудовольствие – маловато зрителей. А потом успокоился – пришли именно те, кто всей душой любит поэзию Рубцова. А среди зрителей и выступавших были люди из Саратова, Петербурга, из других дальних мест…

И на концерте было тихо!

Звучали только песни Рубцова и аплодисменты. За всё длительное время концерта – ни одной реплики, никаких разговоров, всё внимание к сцене.

Тихо, как в храме!

А ведь и сам Рубцов любил эпитет «тихий»: «тихая моя родина», «тихий, как мечтание», «тихо ответили жители»…

Песен на стихи Николая Михайловича было исполнено немало – и хороших, и … разных. Разных в смысле степени таланта композиторов их написавших. Но разве запретишь человеку переложить на музыку понравившиеся стихи? Видимо, обманывает, кажущаяся предельная простота рубцовских строк. А в этой «простоте» глубокий смысл, постичь который не каждому по силам. Неудачи постигают композиторов тогда, когда они «омузыканивают» стихи явно не песенные.

Некоторые исполнители даже позволяют себе переделывать стихи Рубцова «под себя». Например, у Рубцова в стихотворении «… в Сиперово, в лес…», а спели «… за деревню в лес». Мол, кто знает, что такое Сиперово! Да и «Сиперово» - это так не музыкально!

А дело в том, что это не песенный текст, не частушечный. Это просто стихи. И стихи прекрасные.

Явно не песенный текст и другого, может, самого лучшего стихотворения Рубцова «Зелёные цветы», и не стоило музыканту тратить время, чтобы написать к нему мелодию.

Это при том, что Рубцов оставил много стихотворений, которые сам обозначил, как «песни», которые сам пел. Например: «Осенняя песня», «Зимняя песня», «Морошка», «В горнице» и многие другие…

Хотелось бы пожелать музыкантам быть более требовательными к себе. Ведь, как говорится, лучше меньше да лучше…

И всё же – на концерте было тихо! Это подтверждение истинной любви к поэту Рубцову.

Виктор Тарасевич.

Литературный маяк

Рубцовская осень

С 11-го по 13 сентября в Вологде проходил традиционный фестиваль "Рубцовская осень". Уже  18 год подряд. И вновь со всей страны (даже из Комсомольска-на-Амуре!) приехали в благословенную тихую Вологду "рубцововеды", "рубцоволюбы", поэты, музыканты, читатели и почитатели...

В первый день, как обычно, после посещения могилы Рубцова на Пошехонском кладбище Вологды, было открытие праздника у памятника поэту на берегу реки, вблизи того самого речного вокзала, с которого он так часто уезжал в Тотьму и дальше - в село Никольское... Звучали официальные речи, звучали песни...

... Иногда уже создается впечатление, что слишком много и многие говорят-говорят-говорят о Рубцове, на одно его стихотворение может уже по десять мелодий написано, вспоминают, придумывают. Договариваются уж до того, что "выше Пушкина и Есенина..."

Вот эта истерия вокруг имени Рубцова, мягко говоря, раздражает.

А с другой стороны: это ведь признание, истинно народная любовь. Когда хотят знать о любимом поэте всё-всё: где был, где жил... И вспоминают: кто и где его мельком видел, кому посчастливилось говорить с ним... Конечно же и легенды возникают! Но ведь легенды о мелких и неинтеренсых людях не рождаются в народе...

Так что - пусть будут и рубцововеды, и рубцоволюбы, пусть люди вспоминают любимого поэта, поют его песни, складывают легенды о нём.

С одним из ведущих на сегодняшний день рубцововедов России Леонидом Вересовым в первый день фестиваля мы побывали в педуниверситете - надо было видеть с каким интересом слушали Леонида девочки-первокурсницы! Когда-нибудь хотя бы одна из них будет рассказывать о Рубцове и своим ученикам...

А 12 сентября была организована поездка в Биряково... Биряково это село в ста с чем-то верстах от Вологды, когда-то даже столица Биряковского района, а ныне, как и многие подобные села на Руси - трудно живущее... Но живущее! Живое!.. А рядом с Биряковым - уже давно мёртвая деревенька Самылково - родина родителей поэта Рубцова. "Открыл" эту деревеньку тоже рубцововед, основатель Рубцовского центра в Вологде Вячеслав Белков (которого тоже нет уж в живых).

Вот теперь биряковцы приглашают гостей-туристов на "первую" родину Рубцова (малая родина - село Никольское, в котором жил Николай Рубцов в детском доме, куда возвращался из странствий, где жили жена и дочь). В Бирякове сохранился и родовой дом Рубцовых, перевезенный сюда из Самылкова еще в 30-х годах прошлого века.

Родители Рубцова уехали из Самылкова, как многие-многие крестьянские семьи, в "год великого перелома"... Вологда, Емецк, Няндома, Вологда - путь умножавшейся семьи под водительством неугомонного Михаила Андриановича Рубцова...

Знал ли сам Николай Рубцов о своей "биряковской родине", бывал ли тут? Биряковцы говорят, что знал и бывал. Леонид Вересов настаивает, что не знал и не бывал...

В этом ли дело по большому-то счету! Кровь, земля, родовая память - это же всё не пустые слова, а уж для поэта уровня Рубцова ("неведомый сын удивительных вольных племён"!) тем более. Проживи он дольше - обязательно бы нашел родину своих родителей (и оставил бы об этом документ для будущих рубцововедов)...


И вот в Бирякове открытие выставки вологодских и ленинградских художников , концерт для жителей села и целого автобуса гостей из Вологды. А среди гостей и племянники поэта, и его внучка. Чувствуют ли они голос родной земли? Наверное, чувствуют, должны бы...

Жаль только, что на этой земле перестало работать сельхозпредприятие (бывший совхоз) - невыгодно. Его председатель решил развивать туристический бизнес: на бывшем машинном дворе совхоза теперь музей советской сельхотехники, здесь же конюшни сделаны - туристы  могут покататься, обрудованы прогулочные маршруты по берегам чудесной речки Стрелицы, смотровые площадки. На Кульсеевской горе - место для костра... И подтаскивает дровишки к костровищу последний мужик из деревни Кульсеево, бывший работник совхоза... Грустно.

С Кульсеевской горы видны развали Спасского храма. Там крестились и отпевались многие поколения родичей и земляков великого русского поэта Николая Рубцова. Пока что не удается восстановить этот храм, но (не знак ли свыше!) обретен, найден в земле крест с этого храма. Хранится он пока что... в той самой бывшей совхозной мастерской. А в Бирякове несколько лет назад построен новый храм, и в нем единственная сохранившаяся из Спасского храма икона - святого Вассиана Тиксенского, местного уроженца... Икону сохранили добрые люди в самые глухо-советские "безбожные" годы.

Ну и еще знак - 12 сентября, день в который мы побывали в Бирякове - день рождения отца поэта М. А. Рубцова и день памяти святого Вассиана Тиксенского.

И когда уже в сумерках шли мы с Кильсеевской горы к автобусу, через некошеный луг, прибрежный ивняк, по мостику через шуструю речку... Уже поднимался туман, сумерки наступали...

"... И всей душой, которую не жаль
Всю потопить в таинственном и милом,
Овладевает светлая печаль,
Как лунный свет овладевает миром..."

... И не думал я, что буду писать о Рубцове. А написал небольшую повесть, которая в ближайшее время появится в одном из журналов. Леонид Вересов меня и сподвиг, подсказал интересный эпизод из жизни Рубцова и что-то захватило меня и не отпускало, пока не написал. Одной главой повести поделюсь здесь...


БЕРЕГ ЮНОСТИ
недокументальная повесть

1

Бело-серая чайка застыла в окне, будто пытаясь посоревноваться в скорости с поездом… И канула вниз, в колёсный грохот.
Состав проезжал по металлическому мосту, перекинутому с одного пологого каменистого берега широкой серой реки на другой.
- Онега, - сказал лениво усатый, пухлый, отёчный мужик с противоположной полки, глянув в окно, и отвернулся к стене, укрылся с головой потрёпанным пальтецом.
«Онежская губа рядом», - подумал Николай, вспомнив карту, которую рассматривал совсем недавно, получая расчёт в тресте «Севрыба». Карта висела на стене в коридоре треста: Архангельск, Белое море, Соловки, изрезанные заливчиками, устьями речушек скалистые берега, горловина выхода в океан, берега, будто изъеденные фьордами, Мурманск…
Всё это знакомо ему. Их траулер РТ-20 «Архангельск» таскал трал у Летнего берега, а потом был переход Баренцевым морем в незамерзающий Мурманский порт.
Снова чайка в окне, но её словно сносит ветром, к оставшейся позади реке… «Летели большие, клювастые птицы за судном, пропахшим треской», - повторил строчку, застрявшую в голове, но к которой не находилось продолжение.
… Когда поднимался трал, вода из трала рушилась в воду, пенилась, и пенилась единой живой массой рыба, и чайки, пронзительно скрипуче орали и пенились над тралом…
Всё это было, всё это теперь уже навсегда с ним, что бы там ни было впереди. А что впереди? Учёба в техникуме, если поступит, и жизнь – интересная, большая, хорошая… И поезд несёт его к этой жизни. И хотя небо сейчас серое, а поезд грязно-зелёный, в ритм перестуку колёс складывается: «Прекрасно небо голубое, прекрасен поезд голубой…»
В приоткрытое окно залетает пахнущий паровозным дымком влажный ветер…
- Сынок, прикрой-ка фортку-то, - просит бабулька с нижнего сиденья.
Николай задвигает форточку. И сразу становится душно, все поездные запахи – еды, табака, одежды, людей – лезут в нос. И Коля даже дышит какое-то время через шарфик (белое кашне – предмет особой гордости), потом привыкает к запаху.
А бабульке, приятно-округлой, седовласой – хоть бы что. Как и сидящему напротив неё скуластому востроглазому мужичку в сером свитере и в штанах, заправленных в сапоги, голенища которых собраны в гармошку. На кисти левой руки его – заходящее в море солнце и надпись «Север».
Старушка сперва с опасением посматривала на этого соседа, потом стала его расспрашивать о жизни и даже угостила лепёшкой, которую достала из плетёного пестеря, с плёной же крышкой.
И Николаю предложила: «Паренёк, на-ко, угостись». «Нет, спасибо», - торопливо ответил он и отвернулся.
«Парнишка-то скромный какой», - слышит Николай, как тихонько говорит бабулька тётке, сидящей через проход у противоположного окна. И добавила ещё, думая, что он не слышит: «Лопоухонькой. У меня внучок такой же».
Ох уж эти уши! Хоть приклеивай их к голове. Торчат, как лопухи, особенно, когда он стрижётся. Получив расчёт в тресте, он и постригся, и в баню архангельскую сходил…
А приблатнёный мужичок, освободившийся по амнистии, как стало ясно из разговора, от бабушкиного угощения, конечно, не отказался, уплёл лепёшку, запив холодным кипятком. Говорил он громко, развязно. Затягивал, но не заканчивал разные песни: «Эх, завтра я надену майку голубую, майку голубую, брюки клёш». Или: «Ты жива ещё моя старушка, жив и я, привет тебе, привет…» И пояснял бабушке:
- Это, мама, поэт Есенин, был такой, да…
Никакая старушка ему не мама, но он так её называет.
Коля вспомнил, как на траулере старший механик Капуста (фамилия такая!) под гармошку пел: «Клён ты мой опавший, клён заледенелый…», - и тоже говорил, что это Сергей Есенин. Коля тогда запомнил имя и решил для себя, что при первой же возможности пойдёт в библиотеку и спросит Есенина. В городе, где есть техникум, наверняка же есть библиотека…
Он тоже на гармошке-то играл, хоть бывало после смены в кочегарке и руки едва не отваливались. Играл. И частушки позабористее пел – он же матрос, а не какой-то там… «младенец». Очень тогда, в конторе «Севрыбы», обидело его это словцо, брошенное каким-то бывалым, конечно же, морячком. А начальник отдела кадров, глянув в его автобиографию, громко, чтобы и тот, что обидел его, и остальные слышали, переспросил: «Значит, отец на фронте погиб?» «Да». «И мать умерла?» Молча, кивнул. «Детдомовец?»
- Ну, к нам, если только помощником кочегара…
- Я могу, - Коля тут же заверил.
- Силёнок-то хватит ли…
- Давайте, возьмём, - сказал молодой, с озорными глазами и синим якорьком на правой кисти, матрос.
- Давай возьмём, - сказал и седоголовый коренастый матрос, оказавшийся кочегаром Иваном Васильевичем Коневым.
- Ну, давайте! - махнул рукой капитан.
И стал Коля Рубцов помощником кочегара…
- По тундре, по железной дороге…- пропел бывший сиделец. - Эх, мама, жил я на Северном Урале, долго и мучительно… Душа праздника просит, мама, - говорил он, охлопывая себя, что-то ища в карманах.
- Сиди, баламут, праздника ему хочется… - ненатурально сердито отвечала бабулька. - Тебя мать-то ждёт ли? - спросила.
- Ждёт.
- Так ты куда, сокол ясной, правишься-то?
- В Мурманск. Ташкент город хлебный, а Мурманск – город рыбный, - говорил он, произнося название неплохо знакомого Коле северного города с ударением на «а».
«А хорошо бы и в Ташкенте побывать! - подумал Николай. - И на Байкале, и на Алтае… Страна большая… Но сначала нужно специальность получить, чтобы не бродягой по стране ездить, а нужным человеком». Вот он и едет получать специальность. А там и горы, между прочим, есть – Хибины…
- Пойду-ка я к своим, в буру перекинусь, - поднялся неспокойный сосед с нижней полки и пошёл вдоль вагона, цепко вглядываясь в сидящих и лежащих  пассажиров, нагловато ухмыляясь, опять напевая что-то.
Тётка, что сидела через проход, пересела тут ближе к бабульке, заговорила негромко, но зло:
- Их там целый вагон – архаровцев. Сталин-то помер, так их и распустили, шпану-то. И зачем только?
- Так-так, - кивала сочувственно бабушка.
Она всем сочувствовала эта бабушка – и худенькому пареньку, что спит на верхней полке, и освободившемуся из лагеря уркагану, у которого же тоже мать есть, и этой тётке, переживающей за содержимое мешка засунутого на верхнюю полку и за деньги, рассованные по многочисленным карманам и складкам её юбки, кофты, жакетки…
- Так, милая, так… - кивает она.
- А у нас в деревне пастух коров доил, колхозных, в лес-то угонит да и подоит, а кто-то узнал, донёс – восемь лет дали. И, говорят,  таких не отпускают, только тех, у кого до пяти лет срок – во как! - возмущалась тётка.
И вдруг подал голос пухлый мужик со второй верхней полки:
- А кто у нас тут недовольный!
- А лешой бы тебя понеси! - откликнулась тётка и пересела на своё место, замолчала.
Коля уже и хочет спуститься, размять ноги-руки и понимает, что лучше лежать, дремать – так есть меньше хочется… Будет какая-нибудь станция – выйдет, подышит…
А за окном вырастают из-под земли огромные камни. И это уже не камни, а скалы, за которые, запустив корни в трещины, уцепились чахлые деревца. А вон-то и море же между скалами видно – стальную холодную гладь Онежской губы.

… И откуда, каким ветром занесло в их село Никольское, стоящее не берегу речки Толшмы, в тысяче вёрст от моря, романтику морских странствий?
Но знали они, мальчишки, что маленькая Толшма их впадает в судоходную Сухону, а Сухона, сливаясь с Югом, образуют могучую Северную Двину, а та несёт воду в Белое море, дальше уже – Ледовитый океан. И отпуская по весне, сделанные из щепок кораблики в бурлящие ручьи, устремлявшиеся к Толшме, верили они, что доплывут их корабли до самого океана… И  вот ему всего-то шестнадцать лет (или уже шестнадцать?), а он уже и по Двине плавал, и по Белому морю, и по океану…
Там, в Николе, выбежали как-то раз на улицу, а по ней идёт, чуть покачиваясь, в широких штанах, крепко печатая востроносыми ботинками снег, в чёрном бушлате из-под которого видна тельняшка, в бескозырке с развевающимися по ветру лентами… Спереди на ленте бескозырки золотые буквы: Северный флот.
Детдомовцы и моряка-то до этого разве что на картинке видели.
Он – Колька Рубцов – как и все остальные в длинном пальто, в сером, обмотанном вкруг шеи шарфе, в шапке с ушами, завязанными на затылке, первым восхищённый голос подал: «Дяденька, а вы моряк?» «Моряк, моряк… - усмехнулся: - Беги, давай, в дом-то, а то шнобель-то отморозишь!» Остальные тут набегают: «Моряк, моряк!..» «А у меня папа тоже моряк!» «Иди ты – моряк-с печки бряк!»
А моряк уходил вдоль по улице и в конце её толкнулся в калитку, и с крыльца, будто птица, раскинув крылья, метнулась к нему женщина.
Как же мечтал он, и другие мальчишки вот также когда-нибудь толкнуться в калитку родного дома – в таких же широких брюках, в бескозырке с лентой и золотыми буквами…
А ещё он читал книжки в школьной библиотеке – «Остров сокровищ», «Пятнадцатилетний капитан»… А фильм «Дети капитана Гранта» смотрели в клубе. И потом долго, как ненормальные или пьяные распевали: «А ну-ка, песню нам пропой, весёлый ветер, весёлый ветер, весёлый ветер…»
Да, ветер, ветер… Теперь уж узнал он, что ветер может быть и злым, и грозным, и добрым, и ласковым, и поплакать он может с тобой, и отстегать тебя холодными плетями шторма… «Может ветер выть и стонать, может ветер за себя постоять…» - слагаются слова и остаются в памяти… Вот будет у него свой угол – всё запишет. И может не хуже тех стихов получится, что читал на «Архангельске» команде. Мужики, похохатывая, повторяли его строчки: «Я весь в мазуте, весь в тавоте, зато – работаю в тралфлоте!», и особенно: «Избушка под названием «Пивная», стоит без стёкол в окнах, без дверей». Здорово получилось!
- Здорово ты, Колька! Молоток!
А кочегар Иван Васильевич, слушал как-то, как Коля напевал что-то под гармошку и сказал остальным, курившим на баке:
- Его, ребята, Бог поцеловал, у него душа песенная…
 

Литературный маяк

ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК
Встречи с Беловым
Не так уж много раз и видел-то я Василия Белова, еще меньше разговаривал. Но были, были случайные и неслучайные встречи, были и разговоры…

Я РУССКИЙ
1992 год, весна или лето. По улице Октябрьской навстречу мне идет Василий Белов (кто ж из вологжан не узнает его!). Я сперва промахнул мимо. Потом, кажется, и для себя самого неожиданно, остановился, оглянулся…
- Василий Иванович, здравствуйте, - подошел к нему.
- Здравствуйте, - голову чуть набок склонил и в голубых глазах заинтересованность.
- Василий Иванович, вы недавно выступали на радио и сказали, что в протестантизме чувствуется какая-то ограниченность.
- Да, сказал, - глаза сузились.
- Но ведь так можно сказать, что и в православии чувствуется ограниченность…
И тут, как в стихотворении Александра Романова «Очки Белова», «зрачки, что крючки» - будто вцепились в меня:
- Вы русский? - тоже, будто крючком вопросом зацепил.
- Да, я русский.
- Значит, вы ещё мало думали, - уже мягче сказал Белов, развернулся и пошагал своей дорогой.
Очень скоро я понял и его правоту, и причину некоторого его раздражения. Вскоре же написал я статью под названием «Я – русский», и она была опубликована в областной молодежной газете «Ступени».
Кажется, Василий Иванович забыл тот короткий разговор. А я помню.

ТАКОЙ ДЕНЬ
А уже познакомились мы в 1993 году, осенью. Проводился областной семинар молодых авторов. Именно на том семинаре Белов сказал: «Поздравляю общественность Вологды с появлением нового писателя – Михаила Жаравина». На том же семинаре, нам молодым авторам, говорил Белов: «Подумайте, вы вступаете на не просто опасный, а на смертельно опасный литературный путь…»
Белов говорил и о моих рассказах. Точнее – обсуждались некоторые мои рассказы (первые прозаические опыты), а Василий Иванович говорил лишь об одном из них. О рассказе «Такой день». И не только говорил, он на листочке с рассказом сделал две карандашные пометки. Слово «сел» исправил на «уселся», а еще одно слово обвел и стрелочкой перенес в другую часть предложения…
Одним из самых значительных в жизни стал для меня тот день.
Самым дорогим для меня стал тот листочек…

ВОПРОС
Вот уже после семинара он и стал меня узнавать. Никогда не сделает вид, что не заметил – подойдет, поздоровается, руку подаст, спросит о чем-то…
Я подрабатывал дворником. Участок мой – «Старый рынок». Половина шестого утра. Мету. Поднял опрокинутую урну, собрал рассыпанный мусор…
Гляжу: коренастый, в черном костюме, в темной рубашке идет энергично, будто по какому-то важному делу Василий Белов. Меня увидел:
- Привет! - улыбнулся, подошел, руку протягивает.
Я торопливо, смущенно, стягиваю грязную рабочую рукавицу…
Белов будто не заметил моего смущения, руку пожал, кивнул на мусор:
- Как думаешь, почему люди урны переворачивают? - Не дождавшись ответа, добавил: - Ведь добрые-то дела приятнее делать…
Я пожал плечами.
- Вот в чем вопрос! - подняв указательный палец, сказал Белов. Снова пожал мне руку и, деловито, пошел в сторону реки… Без двадцати шесть утра…
На всю жизнь мне вопрос задал.

«Как умею…»
Переполненный автобус. Белов сам протиснулся ко мне. Подал руку. Что-то спросил…
- Плохо пишешь, Вася, - подвыпивший мужик сбоку откуда-то сказал.
Сколько, наверное, таких вот «критиков» считало долгом своим поддеть Белова. «А просто так, чтоб не зазнавался». Лезли с дурацкими и просто ненужными разговорами, вопросами. Лезли-то, чтоб хоть так прикоснуться, стать и самим заметными хоть на мгновение, чтобы похвастать, может, потом: «Да я Васе Белову сказал…»
А он только усмехнулся тогда в автобусе:
- Плохо? Ну, как умею… - меня по плечу хлопнул: - Пока! - и неожиданно ловко и быстро протиснулся к выходу, в тот же момент автобус остановился, двери со скрипом раскрылись. Белов вышел. А тот «критик»… Я его  уже и не разглядел потом в автобусной толкучке.

ПОЖЕЛАНИЕ
Александр Цыганов спросил:
- Вы не могли бы помочь Василию Ивановичу получить книги из типографии?
Конечно! Конечно, я могу!
И вот «Нива» Белова стоит у «окна выдачи готовой продукции» областной типографии. Получаем перехваченные жестким синтетическим шпагатом упаковки. В них, судя по надписи на упаковке, «Рассказы о всякой живности». Подхватываем с ползущей ленты конвейера пачки и укладываем в багажник машины. Белов, Цыганов, я. Потом едем к гаражу Белова, где-то за «ликеркой». Перекладываем книги в гараж. И тут уж я, грешен, сам попросил у Василия Ивановича книжку. Он стал разрывать упаковку и об шпагат, не сильно, но порезал руку. Достал две книжки. Тут же подписал и мне, и Александру Цыганову…
Потом пешком шли в сторону дома Василия Ивановича, и он хвалился: «Я теперь каждое утро зарядку делаю! Вот такое упражнение делаю, и вот такое…» Тут же посреди тротуара и показывал, делал вращения и рывки руками. Люди оглядывались. «Хорошие упражнения?» - добивался от меня Белов (он, как мне кажется, с каким-то особым уважением относился к моим занятиям спортом и тренерской работе). «Хорошие, Василий Иванович, хорошие»…
«Диме Ермакову, с пожеланием хорошей литературной дороги», - написал он в той книжке. Спасибо, Василий Иванович, за пожелание…

ОДНАЖДЫ
Однажды зашел в помещение Вологодского отделения Союза писателей (три соединенных кабинета на Ленина-2). Сидит почему-то Василий Иванович, один. Палку в пол упер и обе руки перед собой на рукоять палки положил. Потому и запомнились его руки, кисти. Небольшие, как ни странно, пухловатые. И на одной (не помню правой или левой) бледно синяя старинная наколка: «Вася»…
И так мне стало… Думаю: «Если сейчас не скажу, будет ли еще случай…» Шагнул к нему: «Василий Иванович, спасибо вам за все».
Взглянул он на меня светло-голубыми глазами, покачал головой белой:
- Дима, и ты… Мне же стыдно…
«За что же стыдно-то, Василий Иванович?» Не спросил я его… А и не надо об этом спрашивать…

Были и еще встречи (даже однажды в квартире у Василия Ивановича побывал, бывал и в Тимонихе), были и разговоры…
Главное, что был он, Белов. И есть. И будет.


НА РОДИНЕ БЕЛОВА
1. ЖИВОЕ СЛОВО

  "На стене над моим столом фотография с картины художника Волкова: Пушкин, преодолевая боль, приподнимается на снегу и целится в международного проходимца, напялившего для маскировки русский гвардейский мундир. Настольная энциклопедия Битнера называет Дантеса не офицером, а дипломатом. Будущему владельцу роскошного замка всё равно было, кому служить: то ли Николаю I, то ли масону и предателю Франции Наполеону III.
Александр Сергеевич Пушкин умрет, ему осталось жить очень недолго. Возок ждёт, секунданты застыли в безмолвии. Пушкин целится во врага своей Родины. Я родился через девяносто пять лет, без мала целый век минул после той петербургской зимы, - но почему я плачу? Без слёз, сжимая поределые зубы… Плачу о матери и о Пушкине."
Цитата почти случайная из очерка Василия Ивановича Белова "Душа бессмертна" (на любой странице можно раскрыть любую книгу Белова и уже не оторвёшься). Но нет – не случайная, как не случайно всё в этом мире. Как и Пушкин, Василий Белов уже навсегда в русской жизни, как и Пушкин, "отстояв назначенье своё, отразил он всю душу России…", как и Пушкин, и до сего дня не даёт он спуска врагам России… И я стискивая тоже уж поределые зубы, плачу думая о Пушкине, или читая Белова, или глядя на его дом в Тимонихе… Но нет (не дождётесь!), то не слёзы слабости, то слёзы благодарной любви и светлой печали…
"Три года я с помощью моих друзей Анатолия Заболоцкого и Валерия Страхова спасал то, что осталось от нашей церкви. Однажды ранним утром, когда устанавливал самодельный дубовый крест, стоя на качающихся лесах, я взглянул окрест… То, что я увидел, никто не видел не менее ста тридцати лет. Птицы летели не вверху, а внизу. Подкова озера, окаймлённая кустами и мшистыми лывками, оказалась маленькой и какой-то по-детски беззащитной. Вода без малейшего искажения отражала голубизну бездонного неба. Всё вокруг было в солнечном золоте, в утреннем зелёном тепле, в тишине и в каком-то странном и даже счастливом спокойствии. Могилки внизу с голубыми, неверно сбитыми крестиками, обросшие тополёвой дикой молодью, занимали совсем немного места среди полей и лесов, уходящих далеко в дымчато-золотой горизонт. И они поредели, родные леса! Горизонт растворялся в сиреневой дымке, поглощенный и объятый безбрежным, бездонным небесным куполом".
Не с высоты церковного купола, но довелось и мне увидеть и блёсткую подкову озера, и заозёрную деревеньку с серебряными банями, и леса, и поля, которые, по словам Белова, пахались ежегодно, как минимум, полторы тысячи лет. В 1995-ом их впервые не обработали, не распаханы они и в 2007-ом…
И, заплутав в сумерках северной светлой ночи, потеряв тропу, продирался я с товарищем через те буйные, путающие ноги травы… А и хотелось пасть в те травы, на ту землю…
Пробравшись вдоль оврага, за которым густились деревья и кусты и виднелись очертания храма, мы выбрались на твёрдую дорогу… Тишина была, великая тишина над родиной Белова… И я вдруг осязаемо ощутил абсолютное счастье. Счастье то можно было даже потрогать…
Потом, уже днём, увидели вблизи церковь, восстановленную трудами Василия Ивановича и его друзей, могилки под деревьями. Тут и деревянный крест, и могильный камень с надписью: "В 37 лет она стала солдатской вдовой"… Мама Белова…
А как долго ехали мы в Тимониху. Сначала по асфальтовому шоссе, потом по бетонке, потом уж по грунтовой дороге. Поля, леса, деревни, речки… Вот откуда, из самых глубин северной Руси, явился и сам Белов, и вывел в мир своих героев. Иван Африканович Дрынов,  дедко Никита Рогов, неутомимый строитель мельницы Павел Рогов, Олёша Смолин… Всех и не перечислишь. Ведь только в "Канунах", первой части великого романа-трилогии "Час шестый", десятки героев.
Великий подвиг Белова – запечатленные души, лица, будни и праздники русских тружеников: плотников и землепашцев, священнослужителей и учёных, солдатских вдов и ребятишек, заменивших в тяжкой мужской работе погибших на фронте отцов…
Набираю на компьютере цитаты и вижу, как густо подчёркивает машина  беловские строчки зелёным и красным. Ну не помещается живое русское слово в компьютерные рамки.
Живое русское слово – родная стихия Василия Белова, и он щедро делится с читателем этим великим счастьем – говорить и мыслить на русском языке.
Горжусь, что живу в одно время и на нашей общей земле с Василием Ивановичем Беловым.
Недавно мне вновь посчастливилось побывать на родине Василия Ивановича Белова – в деревне Тимонихе Харовского района Вологодской области…

2. ТИМОНИХА

Уже бывал я там несколько лет назад. Даже что-то писал… Как передать словами то,  что почти неуловимо органами чувств – состояние души, духа… Как передать, что хотелось раствориться в этом тумане, задернувшем поля, дорогу и озеро от посторонних глаз…
Большой дом, жернов, вкопанный у крыльца, и  низкая входная дверь, и высокая крутая лестница, ведущая в избу… Сразу за входной дверью, налево от лестницы – вход в какое-то хозяйственное помещение, а там деревенская утварь, и на каждой вещи бумажка с надписью – «корчага», «пестерь», даже косточки-«бабки», игра в которые так ярко описана в «Канунах», сложены в чугунок и подписаны. Чтобы знали, чтобы помнили… Пусть это кажется наивным, пусть. Белов делал и делает свое великое дело. Он сохраняет  Родину. Для всех нас.  И хочет, чтобы мы не только по его книгам, но и воочию увидели и корчагу, и пестерь. Если мы забудем их – мы потеряем что-то очень важное, может, даже главное, без чего уже не сможем называться русскими и просто людьми. Я верю в это, этой вере научил меня Белов.
Обычная северная русская изба с хозяйкой-печкой посредине, вокруг которой и кипела жизнь. Теперь уже и здесь, как и во всей Тимонихе, как и во всех-то русских деревнях жизнь лишь временами вскидывается – то приездом самого Белова, то его сестры или племянницы с детьми, то вот таких гостей, как мы в тот день…
Всё здесь ещё живо – и как бы хотелось, чтобы не стал просто музейным экспонатом этот дом, эта деревня, в которой уже никто не зимует, да и на лето приезжают в три или четыре дома… Я бы умер, просто бы лег и умер за то, чтобы все это жило и впредь живой, а не музейной жизнью… Друг мой попросил воды у племянницы Василия Ивановича – Екатерины и пил её, колодезную, из ковша. А потом мы (я, Ирина, Андрей) шли по затуманенной дороге мимо силуэта восстановленной силами Белова и его друзей церкви, мимо погоста, где лежат его земляки и его мать… Шли к озеру. «Что с тобой, Андрей? Что?» - спросил я (видел, что… что-то случилось с ним). «Знаешь, у меня была давняя мечта – приехать или придти в Тимониху, подойти к калитке у этого дома и попросить воды, попить, поблагодарить и уйти. И всё». Счастливый человек! Но и я счастлив – я читаю Белова, я видел его и даже не раз говорил с Василием Ивановичем, я иду по дороге, по которой ходил сам Белов и его друзья – Яшин, Шукшин, Передреев… «Тихая моя родина» – вслед за Беловым и Рубцовым шепчу я…

И мы уедем из Тимонихи в город, как ушёл когда-то подростком сам Белов, как ушли из своих деревень миллионы русских крестьян. И как и они, я буду носить свою родину, свою Тимониху в сердце…
 

Начнем с Белова

А хочется мне начать разговор здесь с Василия Ивановича Белова.

Крупные произведения Василия Белова (романы, повести) всем известны, рассказы печатались в книгах, которые издавались тиражами в сотни тысяч экземпляров. А вот публицистика Белова, разлетевшаяся по газетам и журналам, ещё не вся собрана…

Давайте вспомним две статьи Василия Ивановича на одну очень важную тему. А потом и продолжим эту тему «своими словами»…

Василий Белов


Спасем язык – спасем Россию

Разговор о языке — очень серьезный разговор. Достаточно вспомнить Евангелие от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Язык — это народ. Когда я говорю о спасении России, я говорю о спасении языка.

Спасать прежде всего нужно кириллицу, потому что начинается наш разгром с того, что кириллицу в России вытесняет латинский шрифт. Я вам напомню о том, что разрушение Югославии началось именно с этого. Все началось с безобидных вывесок, с безобидных объявлений на латинском шрифте — и кончилось (да еще не кончилось!) видите чем. Страшные вещи происходят: кириллица вытесняется насильно, целенаправленно.

Конечно, язык зависит от уровня общей культуры, народной нравственности прежде всего. Но нельзя забывать, что разрушение русской национальной культуры, языка и музыки было запланировано. Никакой стихийности тут нет, все шло так, как было задумано, — уничтожение нашей государственности, нашей нравственности, нашего языка, нашей культуры. И тут нечего хитрить, нечего бояться, надо прямо сказать, что мы порабощенный народ; может, пока порабощенный не до конца, но порабощенный, надо это признать и исходить из этого. Как освободиться от гнета, от ига, надо думать сообща, соборно. И если мы будем думать, то обязательно придем к тому, что освобождение может быть только на основе православной веры.

Наша культура, наша духовность где-то во времена Пушкина пошла по двум направлениям: светская культура и культура чисто духовная, религиозная. Они как бы разошлись, и один, — чаадаевский или декабристский путь, а другой — путь наших священнослужителей, духовенства. Это было трагическое и, как мне кажется, искусственное разделение.

Нельзя делить культуру на культуру Пушкина и культуру Игнатия Брянчанинова. Конечно, они и сами в своем роде хороши, но у них один источник. Этот источник — русский народ и Православие. И когда я читаю сейчас аскетические опыты святителя Игнатия — я восхищаюсь чистейшим русским языком. За век с лишним ничего не сделалось с этим русским языком, он такой же чистый и сейчас. Язык Игнатия-святителя — это превосходный язык, в него ничего не привнесено грязного и нечистого, я бы сказал, иностранного. Мысли выражены очень четко.

О плановом уничтожении языка можно говорить очень много. Но достаточно сказать о словарях наших. Словарей должно быть столько, сколько нужно, должны быть сотни самых различных словарей. А у нас же вроде бы какая-то норма существует на них.

И какие это словари?

В словаре Даля 220 тысяч слов, хотя в нем отражена отнюдь не вся русская лексика. Я знаю десяток или два коренных русских слов, которых нет в словаре Даля.

А в словаре Ожегова? Там ведь всего лишь около 80 тысяч слов. Вот как у нас получается: из двухсот двадцати тысяч слов сделали всего восемьдесят. Да и то половина с пометками: «устарелое», «областное», «просторечное», «специальное» или еще какое-нибудь. Так и прививали у нас недоверие к собственному языку.

Но ведь произошли изменения не только в словарном, лексическом составе, произошли изменения в пунктуации, синтаксисе. Ведь язык — это такая разнообразная стихия! В нем нельзя сводить все только к одной лексике. И здесь наблюдаем явное обеднение языка.

Язык обеднен не только по количеству слов, он еще обеднен и интонационно. Он утратил ритмичность и тональность.

Говорить об исключении иностранщины из нашей лексики вполне правомерно. И нечего этого бояться. Надо безжалостно исключать «чужесловы» из нашей речи. Безжалостно выбрасывать. А нам прививают намеренно эту лексику. Я понимаю, когда пишут медицинский рецепт на латыни. Но когда журналисты намеренно всовывают в статьи иностранные термины, нарочно, как бы презирая русский язык, это те журналисты, которые вообще не любят Россию и которым все равно где жить и как говорить, лишь бы было сытно. И сами лингвисты? Они на самом коренном русском слове могут поставить пометку: разговорное, областное.

С В. Н. Крупиным мы были в Японии, оказались в гостях у одного профессора, и он нам показывает сборник «русских» частушек, изданный в Израиле. Забыл фамилию израильского профессора, который писал предисловие. Частушки абсолютно похабные. Весь сборник целиком похабный. Я смею вас уверить — это не народные частушки. Есть люди, которые специально сочиняют эти мерзопакости, а выдают за творчество народа. Или берут действительно народные частушки, но что стоит человеку, искушенному в сочинительстве, переделать текст и из нормальных стихов сделать похабщину? Издают целые сборники большими тиражами и распространяют по всему миру. А на основании подобных сочинений делается вывод, какой русский народ паскудный. И тот же японский профессор воспринимает эти частушки как народные. А нашим доказательствам, что это не народное творчество, по-моему, он так и не поверил.

Что нас ждет дальше, я боюсь и говорить. С таким словарным запасом, как у нашего президента, мы далеко не уедем. Ни одной пословицы русской Борис Николаевич, по-моему, не знает. Ему пишут референты, которые тоже не знают языка. Одним словом — смердяковщина. Она пришла, конечно, не сейчас, но сегодня особенно свирепствует. Бессмертен «иностранец Иван Федоров» из «Мертвых душ» Гоголя. Вся Вологда и вся Москва завешаны этими «иностранцами», этими вывесками.

Уничтожение русского языка идет одновременно с уничтожением русского народа. Самое главное сейчас — спасение самого народа, который покорен неизвестно кем, какими силами, который идет на поводу неизвестно у кого.

Нужно разбудить спасительное чувство национального достоинства.


ЗАБВЕНИЕ СЛОВА

«Не надо паники — язык сам очистится от пены!» — на весь мир вопит профессор-филолог. Собираясь в очередной раз реформировать русскую орфографию, он решил успокоить общественность. Не верьте доктору филологии! Не верьте ни одному его слову... Этот «доктор наук» такой же, как и все либеральные реформаторы. Как, например, Заславская или какой-нибудь Гайдар. Лучше бы их, таких реформаторов, совсем не было. Реформаторство, читай, не улучшение, а уничтожение чего-либо, любимое дело подобных «докторов наук». За соросовскую подачку они сделают что угодно. Реформы их шиты белыми нитками. Дай им волю, они отреформируют даже «Маленькие трагедии» Пушкина, отреформируют арию Сусанина Глинки, да так, что ни от Александра Сергеевича, ни от Михаила Ивановича ничего не останется. Обоим гениям не поздоровится. При этом будут внушать обывателям: не надо паники! В руках таких реформаторов, в их загребущих руках буквально все: академии всякие, телеканалы всякие, газеты всякие, еженедельники всякие...

А о языке... Ну что о нем говорить? Премьер Касьянов, к примеру, не склоняет существительные, оканчивающиеся на «мя». Да и сами «доктора-филологи» боятся просклонять хотя бы для опыта какое-нибудь трехзначное числительное. «...Ничего особенно страшного я здесь не вижу, — нахально твердит филолог, отвечая на вопрос о рекламе. — Пусть экспериментируют, шутливая реклама ведь более действенна». Пусть экспериментируют? Нет, не пусть!

Корреспондент спрашивает: «Вот будем мы, насмотревшись телевизора, часто говорить «сникерсни». Повлияет это все же на культуру речи?»

«Да никак не повлияет! — смело заявляет реформатор Леонид Крысин. — Останется слово в пределах рекламы, а потом будет благополучно забыто». Увы, все это не так... Слово-то навсегда, может, и не останется, зато останется ублюдочный способ мышления. А в каких пределах? И на какой срок? Бог знает. Не собираюсь я спорить с членом орфографической комиссии доктором филологии Леонидом Крысиным, он все равно вывернется, на то он и «доктор филологии». Или просто не заметит моего мнения, как не однажды бывало… Все равно академика Велихова не научить правилам шестого класса. Тем более он считает, что иногда слова вполне можно и нужно заменять обычными цифрами. В наше время такое цифровое новшество уже и делается сплошь да рядом. Пардон, еще не сплошь! Вместо цифр чаще используются пока аббревиатуры… Аббревиатурный вирус проник даже в поэзию «Наша классика Пушкин и АКМ», — говорит Марина Струкова, лучшая поэтическая представительница современной литературы. О поэтических эпигонах и говорить не стоит.

Ничем не оправданный оптимизм либерально-демократических перестройщиков сказывается в замалчивании опасностей, грозящих русскому языку. Патриотическая печать закрывает глаза на эти опасности, из-за угла грозящие русской культуре и всей России. И реформаторы-перестройщики отнюдь не зевают. Пока русские люди ловят ворон, Греф и Чубайс «чинят мину под фортецию правды» (так выражался Петр I). Они, то есть чубайсы, уже припасли нам жилищную реформу. Реформу-катастрофу. Но людей успокаивают. Дескать, не надо паники. Что им стоит «отреформировать» и язык русский?

Пока разговоры только об орфографии, но и с ее помощью можно сокрушить язык. Безобидная болтовня в печати — это дымовая завеса. Тихой сапой проникли в наш быт и более опасные вещи.

Людей приучают думать и чувствовать по-новому, то есть не по-христиански и не по-русски, а по-демократически. Имеются в виду скрытый цинизм, тайная похабщина, внедряемые в головы и сердца журнальной и газетной публикой.

Начинали наши враги с анекдотов, а докатились до открытой похабщины. Поглядите страницы «Московского комсомольца», так любимого многими москвичами. Уже и человеческие страдания, смерть, горе родных и близких осмеяны журналистами этого толка! Задача их проста и коварна: всех приучить к тому, что в похабщине нет ничего дурного. Чтобы не возникал у читателей даже позыв к полемике, чтобы отсечь с ходу любой спор на эту тему! (Об этом вражеском способе я говорил еще в 1971 году.) Позвольте использовать собственную цитату: «В самом деле, стоит кому-то заявить, что слово Останкино склонять совсем не обязательно, как открываются прекрасные возможности для полемики. Полемика в данном случае не нужна, спорить абсолютно не о чем, но я уже участник полемики, я участник спора, следовательно, незаметно для себя признал правомерность и жизненность спора». На мой взгляд, такой способ называется провокацией. Не надо к этому слову никаких кавычек! И приучили ведь товарищи из «Московского комсомольца» с помощью этого метода даже яростных патриотов, даже депутатов-политиков, чуть ли не к мату приучили! Теперь уже почти никто не стыдится таких выражений: «наша партия не будет ложиться под...» и т. д. Не замечают многие, и даже порядочные журналисты, из какого лексикона подобные выражения.

Соревноваться с мадам Новодворской продолжает Хакамада (тоже мадам). Не только порядочные газетчики, но и приличные писатели уже не стыдятся пользоваться проституцкой лексикой. Искусились даже иные писатели, великолепные знатоки русского языка.

Скажут: это сатира. Я не могу отнести к сатирикам Николая Васильевича Гоголя, но Михаила Евграфовича Щедрина почему бы не кликать сатириком? Скажите, много ли похабщины у Салтыкова-Щедрина, а уж на что едок и зол. Так что дело совсем не в сатире. Мне представляется, что русский мат — этот наш национальный позор, этот ядовитый, стегающий всех подряд бич не достоин ни любого, уважающего себя литератора, ни любого газетчика. Но газетчики, может, потому и циничны, что им хочется стать писателями, а писатели оттого и похабны, что им хочется выглядеть не хуже Гоголя. Не знаю, не знаю...

Наверняка полемисты вспомнят тут А. С. Пушкина. Кто-кто, а Пушкин-то знал, что чужебесие не приводит к добру. Однако же Пушкину до московских дамочек весьма и весьма далеко — это, во-первых, во-вторых, он искренне всю жизнь каялся за грехи ранней молодости, и царь простил ему даже богохульство. Так что ссылка на Пушкина тут не годится. Даже превосходный стилист Хемингуэй для русских тут не пример. Это ведь он называл обычную физическую близость противоположных полов великим и ничем не заменимым словом «любовь». Мы, русские, пользуемся этим словом в молитвах...

Подумаем на досуге, к чему или к кому приравнял человека Нобелевский лауреат? Вовсе не сравниваю таланты всемирно знаменитых литераторов, сравниваю мировоззрение православного Пушкина с менталитетом западника и протестанта. Слово «любовь» у Пушкина звучит чаще, чем слово «свобода». Так же ли часто звучит слово «свобода» в католических и протестантских молитвах? Этого я не знаю, т. к. не знаю католического и протестантского молитвословия. Но можно предположить и без точного подсчета: у реформаторов-то только и на слуху эта самая «свобода»...

Если же продолжить разговор об орфографии, то снова надо вспомнить об элементарной грамотности: о падежах, о знаках препинания, о спряжении глаголов, о многом еще. Где ставить точки, запятые, двоеточие и многоточие, где необходимо тире, а где ничего не надо. Я не говорю, что русский язык прост. Я говорю о грамотности, которая необходима и Путину, и Касьянову с их безграмотной командой. Иначе они всю жизнь будут переделывать (реформировать) и уничтожать наш язык — тот самый язык, о котором с таким благородным пафосом говорил Тургенев. Сохраним язык — сохраним всё!
>

Новости
23.09.2018

Назначен руководитель департамента культуры Москвы

«Литературная газета» поздравляет Александра Кибовского с назначением на должность министра правительства Москвы, руководителя департамента культуры столицы.
20.09.2018

Ограблен директор музея-квартиры Александра Солженицына

СМИ сообщают, что некий (уже задержанный полицией) гражданин Армении сумел мошенническим путём выманить 12 млн рублей у директора мемориального музея-квартиры А. И. Солженицына.

Все новости

Книга недели
Палата № 26.  Больничная история.

Палата № 26. Больничная история.

Олег Басилашвили.
СПб: Лимбус Пресс, ООО «Издательство К. Тублина», 2018.
– 240 с. – 3000 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Болдырев Юрий

Скрытый дефолт

Два десятилетия после дефолта 1998 года. К десятой годовщине опубликовал в «ЛГ» ...

Акоев Владимир

«Толстяк», уходи!

Ядерное оружие против мирных людей использовали дважды в истории. Первый раз – 6...