Литературный маяк

"ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК" - август

Вышел из печати очередной, августовский номер литературного приложения к газете «Маяк» - «Литературный маяк».

В этом номере материалы посвященные юбилеям Ивана Дмитриевича Полуянова и Михаила Николаевича Сопина. Очерк Дмитрия Ермакова «От устья к устью». Большая подборка стихотворений поэта из Великого-Устюга, члена Союза писателей России Василия Ситникова, книга которого «Созвездие Волка» сейчас готовится к изданию.


https://vk.com/doc320010262_437789988?hash=65192789a722ed94ec&dl=fe025eaeb6538fff96

ЛЮБЕЗНЫЙ ЧИТАТЕЛЬ...

Готовлю августовский номер "Литературного маяка". Написал колонку редактора...


Любезный читатель, здравствуй.

Хочу в этой колонке сегодня вспомнить Михаила Сопина (1931 - 2004). 12 августа ему исполнилось бы 85 лет.

Михаилу Николаевичу Сопину досталась трудная судьба, и ответственное звание Поэта.

Родился он на Курщине в 1931 году.  Война прокатилась через его родные места огненной лавой. С Красной Армией, сыном полка, он дошёл до Берлина.

А после войны была первая судимость за хранение оружия (а оно в то время было везде). Вторая… Тоже не за политику. Как сам позже, усмехаясь, говорил: «Хулиган я». Времена были жёсткие, и пришлось будущему поэту, опять же по его словам: «жить на Северном Урале долго и мучительно». Он отбывал срок в Пермских лагерях. Позже написал:

«Стой, человек!.. Застыл я, не дыша…
Ржавь проволоки, вышки да берёзы…
Я камень сдвинул, а под ним душа,
Прильнул к травинкам, зазвенели слёзы».

Там, где, кажется, о душе и творчестве меньше всего думается, Михаил Сопин стал поэтом. Позже судьба привела его в Вологду, где стали появляться его книги, пришло признание…

Не о своей «судьбинушке» он страдал, не себя жалел. Боль Родины прошла через сердце поэта. В его судьбе и поэзии отразилась судьба страны и народа…

Михаил Сопин

* * *
Иду среди скопищ и сборищ
Глупцов и пророков.
Иду издалёка,
Бог знает, в какое далёко.
И темную ношу несу я,
И светлую ношу.
И друга в печали,
И недруга в скорби не брошу.
Под таинством неба иду я,
По таинству поля.
Людская неволя во мне
И Господняя воля.

Так и мы идём «под таинством неба». И все в одну сторону. Дай же нам, Бог, «и друга в печали, и недруга в скорби не бросить»…

Вечная память Русскому Поэту Михаилу Сопину.

МИХАИЛ СОПИН: «Россия – это бессмертие» (12 августа исполнилось бы 85 лет поэту Михаилу Сопину)

Михаил Николаевич Сопин родился в 1931 году на Курщине. Отец – испытатель на Харьковском танковом заводе, мать – рабочая.
Пережил оккупацию – частично в Харькове, частично в селе, вблизи которого проходил фронт Курской битвы. Посильно оказывал помощь выходившим из окружения в 1941-42 годах. Принимал участие в боях в армии генерала Москаленко. Дошел до Потсдама. Отца потерял еще в 1938 году, а в войну – деда, младшего брата, некоторых товарищей детства.
В послевоенный период трудился в колхозе, закончил ремесленное училище, работал на заводе токарем.
В первый раз был арестован за хранение оружия в 1951 году, отбывал на строительстве Волго-Балта. Вторично – по ст. указа от 4.06.47. Срок в 15 лет отбывал в пермских северных лагерях («Красный Берег» и другие). Последние пять лет – на поселении Глубинное Чердынского района (предприятие «Спецлес»).
В лагере закончил заочно десятилетку, немного учительствовал (по вечерам, «без отрыва от основной трудовой деятельности»), но по несогласию с требованиями дирекции школы отказался. Там же, в лагерях, начал всерьез писать стихи.
По отбытии срока переехал в Пермь. Трудился сантехником, имел семью, двух сыновей (старший сын Глеб погиб в армии в 1990 году). Но его не печатали. Однажды в отчаянии обратился к известному критику В.В. Кожинову, и тот Сопина поддержал, но оказалось, что для того, чтобы эти пожелания превратились в действие, нужно переехать в Вологду.
В Вологде получил поддержку местной писательской организации. В 1985 году вышел его первый сборник «Предвестный свет», в дальнейшем – сборники «Судьбы моей поле», «Смещение», «Обугленные веком», «Молитвы времени разлома», «Свобода – тягостная ноша». С 1991 года – член Союза писателей России.
Умер 11 мая 2004 года. Похоронен в Вологде.

… Я познакомился с ним в середине 90-х. Прочитал первые, изданные в Вологде книжки. Многие строчки из этих книжек сразу в память врезались… «Стой, человек…//Застыл я не дыша…//Ржавь проволоки, вышки да берёзы…//Я камень сдвинул, а под ним душа, //Прильнул к травинкам – зазвенели слёзы»… Или: «… Только что же ты, Родина, что же…//Никогда я не бил наугад.//Я по крику, по хрипу, по стону//Различу своего и врага»…

Однажды знакомый писатель спросил: «Хотите познакомиться с Сопиным?» «Хочу», - я ответил. И вскоре мы встретились. Сопин назначил время (был яркий весенний или летний день) и место – в центре Вологды, на площади Революции…

По фотографии я знал его: седые волосы, впалые щеки, глаза... Взгляд его был – протыкающий. Ладонь – острая, узкая, сухая и твердая.

- Сними с себя маску поэта и покажи всем свою рожу! - первые его слова. (Я тогда ещё и стихи писал). И дальше, не давая опомниться, сказать что-то: - Писать нужно так, как будто держишь в руке гранату с выдернутой чекой! Писать без внутренней силы – все равно, что читать «Отче наш» с матюгами!

Надо ли говорить, что я был поражен. А он (потом уж я узнал) всегда так – сразу главное, сразу – в душу.

О чем-то мы говорили… Я не помню. Да еще его фраза: «Я жил на Северном Урале – долго и мучительно». Подписал он, очень сдержанно и две книжки свои книжки…

И потом встречались, разговаривали. Он хорошо относился ко мне. Но всегда в нем чувствовалась энергия взрыва, та самая «граната с выдернутой чекой».

Было какое-то собрание литераторов, и один из авторов представил свое (очень слабое) произведение под названием, - ни больше, ни меньше, - «Дюймовочка». «Это не Дюймовочка, а дерьмовочка!» - первым сказал Сопин. Он был прав, и что там еще было обсуждать?.. В тот же вечер он, нечаянно, не то что бы обидел, задел меня. Я вышел на крыльцо (дело было в одной из библиотек Вологды), и тут же за мной выскочил Михаил Николаевич. И он извинился. Смеялся, хлопнул меня по плечу, предложил выпить…

Я не мог стать его другом – в силу возраста, многих других причин. Но Михаил Сопин стал для меня очень важным, дорогим человеком.

Я помню его последнее выступление в филармонии на кануне или в сам День Победы 2004 года. Оказывается, привезли Михаила Николаевича уже из больницы. Туда же и увезли сразу после выступления. Было видно, что он болен. Но он исполнял свой солдатский долг. И исполнил его до конца. Он умер 11 мая 2004 года.

В фильме Александра Сидельникова, замечательного режиссера, убитого снайпером в октябре 93-го у «Белого дома» «Вологодский романс», Сопин сказал, кажется, так: «Россия – это, все-таки, бессмертие». Поэт Михаил Сопин – неотделимая часть бессмертной России.


Михаил Сопин

* * *
Иду среди скопищ и сборищ
Глупцов и пророков.
Иду издалёка,
Бог знает, в какое далёко.
И темную ношу несу я,
И светлую ношу.
И друга в печали,
И недруга в скорби не брошу.
Под таинством неба иду я,
По таинству поля.
Людская неволя во мне
И Господняя воля.


1941

Ни седоков,
Ни окриков погони –
Видений бег?
Сквозь лунный хуторок
В ночное поле
Скачут,
Скачут кони
В ночное поле.
В призрачность дорог.
Вбирает даль,
Распахнутая настежь,
Безумный бег,
Срывающийся всхлип.
Им несть числа!
Ночной единой масти
Исход коней
С трагической земли.
Багровый свет –
То знаменье иль знамя?
Предвестный свет
Грядущего огня...
Я жив ещё
И до конца не знаю,
Как это всё
Пройдёт через меня.

* * *
В каком это будет году?
Буранами,
Яровью ль синей
Я прежней Россией пройду,
Представ перед новой Россией.
Упрека не выскажу я,
Свободный от плёток,
От клеток.
Я клял тебя –
Раб пятилеток.
Я был им.
И жил не живя.
Привет тебе, век, исполать,
Приветь меня, вечного мима!
О чём не пришлось мне желать –
Всё мимо:
Ни дома, ни дыма.
Бог с ним, двум смертям не бывать.
Успеть бы к родимой купели.
Не стоит меня отпевать.
Ещё в колыбели отпели.
Дождями прибьёт лебеду.
Домой,
Через степь,
По туману
В простор на закат я пойду
И степью туманною стану.

2.

Осень 2015 года в Вологде издана новая книга Михаила Сопина. Вот что пишет в предисловии к книге вдова поэта Татьяна Сопина: «Регулярно записных книжек М. Н. не вёл. Заготовки к стихам и мысли он записывал где попало: на полях и оборотной стороне машинописных листов, на конвертах, обрывках бумаги… Ему хорошо думалось на ходу, но он плохо видел, а очки на улице не носил. Во время прогулок мы брали с собой записную книжку, которую несла я, и время от времени останавливаясь, Миша говорил: «Запиши!» Причём, записывать надо было сразу, а то шли вариации, и случалось, первый вариант (может, лучший) мы уже не могли вспомнить… Мы нашли красный глянцевый блокнот, и я стала заносить туда афоризмы, шутки, мысли, которыми, бывало, так и сыпал Михаил под хорошее настроение. Там же находили приют заготовки для стихов и рецензий… Когда Миши не стало, я переписала Красный блокнот по разделам. Добавила яркие фразы из «заготовок»… Так подборка стала обретать глубокий, порой трагичный характер…»


Михаил Сопин

У придорожья времени
(из книги «Вмерзая памятью»)


* * *
Скуден дух?
История права,
Отторгая мёртвые слова.

* * *
Мне по силам –
До смерти нести расчехлённое знамя.
Как с пылающей памятью жить мне?
Земля, помоги.

* * *
Какой команды ждать ещё нам?
Народ бессмысленно сердит.
Душа кутёнком истощённым
В бездонность Памяти глядит.

* * *
Война, война.
Распятый страхом тыл
Застыл.
Мой длится путь по лихополью.
Я общества щадящего не помню.
Безвременьем убитых не забыл.

* * *
На столетье вперёд мы устали…

* * *
… Но в сердце смертном
Три колодца
Материковой глубины:
Былое – без конца и края,
Грядущее – без берегов,
И нынешнее – где сгораю
От брани братьев и врагов.

* * *
Мир проигрывает раунд.
Хлеб золой боёв пропах.
Мои мысли отмирают.
Мои просьбы догорают
На обугленных губах.

* * *
За сто лет выплакано столько слёз, что к прошлому, наверное, можно плыть на лодке… Слёзы – признак человека: и радость, и скорбь тоже.

* * *
Строят невольники волю
Не на года, на века…
Пафос, запёкшийся болью
В светлых зрачках дурака.
* * *
Вы слышите – были мы, были
Кочующей горсточкой мыслящей пыли…

* * *
Почти бессмертна и почти жива
У придорожья времени трава.

* * *
Я видел жизнь
Без войн, без зон, без плача…
Мне снился сон.
А наяву – иначе.

* * *
Тягостен не столько сам крест, сколько наши представления о нём. С другой стороны, крестная наша ноша становится двигателем жизни. Большею частью мы живём догадками о самих себе – о своих радостях и страданиях. Надо знать, что страдания – это невостребованная радость. Они будут мучить тебя, пока не поймёшь: что же жмёт, давит, почему так тяжко… За этим последует осознание, что крест – это жизненная энергия. Она заставляет искать, работать.

* * *
Хочешь быть понятым – стремись быть понятым, ибо от косноязычия уже дышать в этом мире нечем.

* * *
Грустно, что для любви отпущено так мало времени. Больше для её уничтожения… Пока.

* * *
Мы расстаёмся,
Двигаясь по кругу –
Внушал себе, трусливому вралю!
Так долго надо жить,
Чтобы друг другу
Сказать три слова:
Я
Тебя
Люблю.

* * *
Недолюбленность дышит нам в затылок. Надо понимать, что людей с таким грузом много, но они лишены умения выразить себя словом…

* * *
Букв на чистой бумаге полоски – отголоски, от нас отголоски…

* * *
Стихи надо писать так, будто держишь в руке гранату с выдернутой чекой.

* * *
Одиночество – как профессия… И в этой профессии рождается поэзия.

* * *
В робе потёртой,
Без имени-отчества
Бродит по жизни
Моё одиночество.

* * *
Две свечи в ночи – уже перекличка: «Я есть. Иди. Смотри».

* * *
И скользя в перемётном снегу, я по вымыслу жизни бегу.

* * *
Не надо мне побед, в которых Бога нет!

* * *

Ты один, я один, каждый смертный один!
Вместе – пасынки века.
Я ищу тебя средь лиховертных годин –
Где ты, Сын человека?

* * *
Жизни отдай всё, а смерти поможет мгновение.


* * *
Дождик. Ветер. Ливень. Иван-чай.
Провода от влаги поседели.
Я кому-то говорю: прощай!
Времени?
Безвременью?
Себе ли…
 

ВСПОМНИМ АЛЕКСЕЯ ГАНИНА

Сегодня день рождения русского поэта Алексея Ганина. Не юбилейный. Но ведь не только в юбилеи надо вспоминать поэтов...



Ганин Алексей Алексеевич (28 июля (9 августа) 1893, д. Коншино Вологодской губернии — 30 марта 1925, Москва) — русский поэт и прозаик, близкий друг Сергея Есенина.

Ганин стал вторым после Н. Гумилева поэтом, павший жертвой большевистского террора и первым открывшим черный список всех остальных уничтоженных после него новокрестьянских поэтов. 2 ноября 1924 г. Ганин был арестован в Москве, предварительно ему в карман подбросили листки с «тезисами» «Мир и свободный труд – народам», содержащие откровенные высказывания против существующего режима. Было сфальсифицировано дело «Ордена русских фашистов». Алексей Ганин был расстрелян 30 марта 1925 года в Бутырской тюрьме в числе семи человек, составляющих группу «ордена», как его глава. Прах его погребён на территории Яузской больницы.


Алексей Ганин

РАЗУМУ
1
Мой бедный шут, мой поводырь слепой,
Мы подошли к вратам последней тайны,
А ты кричишь и тешишься игрой,
Как в первый час Зари моей случайной.

Но час Зари сгорел в дыханьи Дня,
И День ушел по облачным карнизам.
Ты не узнал творящего огня
И не коснулся края светлой ризы.

И в нашем храме жертвенник угас,
Поднялся дым и серые туманы.
И Ты в бреду пустился в дикий пляс,
Закрыл алтарь и опьянел обманом.

Дрожа, одел узорчатый колпак,
А мне — венец с кровавыми зубцами,
И пел, смеясь, что весел только мрак,
кривил лицо и звякал бубенцами.

2
От боли в сад, где скрылся вечный День,
Моя душа лучом от нас умчалась,
И я, как прах, а Ты — кривая тень,
В туманах лжи, злословя, закачались.

Мы прежнее сожгли и убежали прочь
В кричащий путь искать иные храмы.
За нами вслед плыла глухая ночь,
Свивая небо пухлыми руками.

Во чреве Ночи корчился набат.
Дышали вихрями всклокоченные Грозы,
Разинув пасть, рычал чугунный Гад,
Глотая звезд спадающие гроздья.

Тянулись ввысь обозами гроба,
Из саванов глядели мертвых лица.
Оскалив рты, кивали черепа,
И с черным карканьем носились птицы.

Но твой колпак струил все тот же звон,
И страшных тайн Ты в пляске не заметил,
Провел меня по странам всех времен,
И каждый шаг огнем и кровью метил.

Ворвался в храм с гремушкой небылиц,
Где вечность держит солнечную чашу
И медом жизни кормит райских птиц,
И бросил яд, чтоб вечность стала краше.

<Я — бог богов>, в безумье начертал
На свитке времени, печаль свою лелея,
Мою любовь, как ненависть развеял
Дробил миры и червем уползал.

И вновь бежал, ныряя в тине мглы,
На красный дым вселенской печи,
Где Духи мук сжигают лик земли,
И новый крест мне взваливал на плечи.

3
Мой бедный Шут, кончай свой дикий пляс,
Кончай игру холодными огнями,
Мы все прошли. И вот последний час
Звенит в замках тяжелыми ключами.

Стонала дважды судная труба,
Наш путь крестом встает в плавучем мраке.
Из тайных врат глядит на нас Судьба,
И луч Души на камнях чертит знаки.

Врата скрипят. Несется бледный Конь.
Мы в желтом пламени последнего порога.
Молись, мой Шут, снимай свой балахон
И жги колпак за скорби в жертву Богу.




* * *

Гонимый совестью незримой
За чью-то скорбь и тайный грех,
К тебе пришел я, край родимый,
Чтоб полюбить, прощая всех.

В твоих полях, в твоем покое,
В шелковых мхах твоих ланит
От Зла и каменного воя
Я думал сердце схоронить.

Я думал бред души неверной
Стряхнуть в безвременной поре
И за лесной твоей вечерней
Молиться радостной Заре.

Украдкой выгоревать стоны
Под синью звездного шатра
И расплеснуться красным звоном
В твои певучие ветра.

Но кто-то дико заглумился
Над сном и сказкой вековой,
И новым перстнем обручился
Я с той же скорбью полевой.

Опять над Русью тяготеет
Усобиц княжичий недуг,
Опять татарской былью веет
От расписных, узорных дуг.

И мнится: где-то за горами,
В глуби степей, как и тогда,
Под золочеными шатрами
Пирует ханская орда.

Опять по Волге, буйно-красен,
Обнявшись с пленною княжной,
В узорных челнах Стенька Разин
Гуляет с вольной голытьбой.

И широко по скатам пашен,
Разнесшись в кличе боевом,
И днем и ночью грозно пляшут
Огонь и Смерть в краю родном.

А по лесам, где пряхи Ночи
Сплетали звездной пряжей сны,
Сверкают пламенные очи
И бич глухого Сатаны.

Умолкли песни голубые,
И с травяной твоей спины
Сорвали ризы парчевые
Твои неверные сыны.

И ты исстеганные руки
Возносишь к правде неземной,
И злей смеется крестной муке
И добрый друг, и недруг злой.

Неотвратимо роковое
В тебе гнетет твоих сынов,
Но чует сердце огневое:
Ты станешь сказкой для веков.
1917-1918

РУСАЛКА

I

Русалка — зеленые косы,
Не бойся испуганных глаз,
На сером оглохшем утесе
Продли нецелованный час.


Я понял,— мне сердце пророчит,
Что сгинут за сказками сны,
Пройдут синеглазые Ночи,
Уснут златокудрые Дни.

И снова уйдешь ты далече,
В лазурное море уйдешь,
И память о северной встрече
По белой волне расплеснешь.

Одежды из солнечной пряжи
Истлеют на крыльях зари,
И солнце лица не покажет
За горбом щербатой горы.

II

Косматым лесным чудотворцем
С печальной луной в бороде
Пойду я и звездные кольца
Рассыплю по черной воде.

Из сердца свирель золотую
Я выкую в синей тоске
И песнь про тебя забытую
Сплету на холодном песке.

И буду пред небом и морем
Сосновые руки вздымать,
Маяком зажгу мое горе
И бурями-песнями звать.

Замутится небо играя,
И песню повторит вода,
Но ветер шепнет умирая:
Она не придет никогда.

III

Она далеко,— не услышит,
Услышит,— забудет скорей;
Ей сказками на сердце дышит
Разбойник с кудрявых полей.

Он чешет ей влажные косы -
И в море стихает гроза,
И негой из синего плеса,
Как солнце, заискрят глаза.

Лицо ее тихо и ясно,
Что друг ее, ласковей струй,
И песней о вечере красном
Сжигает в губах поцелуй.

Ей снится в заоблачном дыме
Поля и расцвеченный круг,
И рыбы смыкают над ними
Серебряный, песенный круг.

IV

И снова горящие звуки
Я брошу на бездны морей.
И в камень от боли и муки
Моя превратится свирель.

Луна упадет, разобьется.
Смешаются дни и года,
И тихо на море качнется
Туманом седым борода.

Под небо мой радужный пояс
Взовьется с полярных снегов,
И снова, от холода кроясь,
Я лягу у диких холмов.

Шумя протечет по порогам,
Последним потоком слеза,
Корнями врастут мои ноги,
Покроются мхами глаза.

Не вспенится звездное эхо
Над мертвою зыбью пустынь,
И вечно без песен и смеха
Я буду один и один.

1917

У КОСОГОРА
Сегодня целый день я пил Твое дыханье,
Я — радостный гусляр таинственного сна.
И дивно было мне в бреду очарований
твердить священное — Весна.

В ответ на лепет мой река взыграла пеной,
с зеленого холма откликнулся родник;
и золотом текли блуждающие тени,
и радовался День. И первый цвет возник.

О имени Твоем сегодня Вечность спряла
в душе моей любви Тебе крылатый стих;
и слушал разум мой, и сердце повторяло
узорную молву влюбленных губ моих.

И слушали леса. И хвойными глазами,
закинув шлем, глядели в небеса,
как жаворонок вил певучими крылами
певучее гнездо у тучи в волосах.

Все ждет Твоих чудес. Незримое обличье
яви скорей Земле, оденься в плоть и кровь.
Да будет весела земля в веселье птичьем,
в цветах произрастив зеленую любовь.

Да снидет на поля Твой голос ароматом,
чтоб корня горький сок во злаке медом стал;
и мир о имени Твоем крылатом
взывать не уставал.

* * *

Кто-то тихо пропел за полями, промелькнул у реки в камышах,
И как прежде взмахнула крылами, зоревыми крылами душа.

Кто рабу на певучей вершине повелел, как огню вострубить
В ухо вербы и вечности синей безымянную песню судьбы?

Вон на рожь и на серые камни, в крыльях ветру, на дрему воды
Опрокинулось Солнце руками целовать золотые следы.

И опять от Заката к Востоку, оглашая Восток и Закат,
И лучи, и ручьи, и потоки по холмам и оврагам журчат.

Как в венчальных одеждах невеста, раскидалась цветами земля.
И, встревоженный радостной вестью, я ушел в голубые поля.

И на зов мой веселье вернулось из-за рек, из-за темных лесов.
И на солнце любовь улыбнулась, и на сердце распелась любовь.

Не Тебя ль по лазурному перстню, по горящим губам узнаю.
Ах, прими, обойми мою песню и воскресшую душу мою.

Пусть невечно веселье земное, обманулся, кто радостью пьян.
И растает в полуденном зное все, как сон, как вечерний туман.

Знаю, ждешь седовласое Время, и опять над верхушками гор
Пронесется губящее стремя и взмахнется ревнивый топор.

Будет пусть. Перед рощей кудрявой над безлетьем мелькающих лет,
Осененный бессмертьем и славой, Я целую Твой ласковый след.

Переливами песенной бури откликаясь на песни морей,
Звездной рожью по звонкой лазури за Тобою уйду на заре


ПРЕДУТРИЕ

Ушла слепая Ночь, а День еще далеко,
Еще блуждают сны и не родился звон.
Роятся лики звезд в молочной мгле востока,
Звезда зовет зарю взойти на небосклон,
С небес из чьих-то глаз роса, пахучей меда,
Струится в синь травы, чтоб грезил мотылек.
Цветы ведут молву про красный час восхода,
Целуется во ржи с колосьем василек.
На туче золотой застыли Серафимы,
И песнь, как тишина, плывет из красных гнезд.
Багрян костер зари... И в голубые дымы
Оделася земля, проникнув к тайнам звезд.
По скатам и холмам горбатые деревни,
Впивая тишину, уходят в глубь веков.
Разросся темный лес, стоит, как витязь древний,
В бровях седые мхи и клочья облаков.
Раскрылись под землей заклятые ворота,
Пропел из глубины предсолнечный петух,
И лебедем туман поднялся от болота,
Чтоб в красное гнездо снести свой белый пух.
Немы уста небес. Земля вздыхает кротко.
Взмахнула где-то Ночь невидимым крылом.
И ласковый ручей, перебирая четки,
Поет, молясь судьбе, серебряный псалом.
И будто жизни нет, – но трепет жизни всюду.
Распался круг времен, и сны времен сбылись.
Рождается Рассвет, – и близко, близко чудо:
Как лист – падет звезда, и солнцем станет лист.

ИВАН ПОЛУЯНОВ - певец природы, знаток истории

6 августа исполнилось бы 90 лет замечательному русскому писателю, вологжанину. Ивану Дмитриевичу Полуянову (1926. 08. 06 – 2008. 01. 08). Многим поколениям читателей он известен и памятен, как автор рассказов и повестей для детей, прекрасный знаток и певец природы. Его «Месяцеслов» - это глубокие и точные рассказы о природе, сведения о том, как жили наши предки, приметы, пословицы, поговорки на каждый месяц. Почти тридцать лет Иван Полуянов писал монументальное историческое полотно «Самозванцы». И. Д. Полуянов был членом Союза писателей СССР с 1957 года, он автор двух десятков книг, изданных в различных издательствах страны, совокупный тираж которых превысил полтора миллиона экземпляров.

«Вот недооцененный писатель!» - воскликнул однажды при упоминании имени Ивана Полуянова известный писатель Владимир Личутин. Будем же помнить и ценить.

Иван Полуянов

Рыжики

Знал я одно местечко, хранил и берёг. Было за что: попадёшь туда — корзину сполна наберёшь. Одних белых грибов. Одних рыжиков. Поднимешься на бугор в сосняк — пойдут белые. Спустишься вниз к сырой моховине — изволь, рыжики россыпью. Говорят: «Делу — время, потехе — час». Тут же нередко бывало наоборот. Грибы собираю час, остальное время гуляю как хочу. Стали мне знакомыми земляничные поляны, приметные муравьища и даже старушка жаба. В пещерке между корнями она пряталась. «Почему меня не любят?» — вопрошали её печальные глаза. Бурая, вся в бородавках, жаба неуклюже вылезла из-под корневищ, когда я подходил к ёлке, и глаза у неё были печальные и мудрые, а на спине хвойные иголки.

Славное было грибное угодье.
А явился раз... Где мои белые? С корнем выдраны. Где рыжики? Сапогами моховина истоптана, окурки набросаны...

Очень не везло в тот день. Сколько лесу обошёл, а в корзине перекатывались по дну три подосиновика. Без счастья и по грибы не ходят. Попадал я то в болото на гари, то в глухой ельник или заросший высоченной травой березняк, где заведомо и поганки не растут. Наконец на вырубке застрял: ни взад ни вперёд. Коряги, валежины. Кустарник частый, как гребень. Не до грибов, лишь бы выбраться! Положим, повернуть назад я мог. Набрать сыроежек, опят можно было возле шоссе. Но что лучше: сыроежки или белые грибы и рыжики? То-то и оно. Ведь что за прелесть были белые-то в моём местечке! Помню, утро было прохладное, руки зябли. Нашёл я боровиков на пригреве, все круглоголовые, лобики у них умные, крутые. Загорелые этакие крепыши на толстых ножках. Солнцем их хватило, были они тёплые, брал и ладони о шляпки грел!
И как-то жаба там — к спинке хвойные иглы налипли? Старая она, старая, одышкой страдает.

Отчаянно я продирался сквозь кусты, подогревая свою решимость воспоминаниями о былых удачах, и не предвиделось конца-краю вырубке, заколоженной, закоряженной...

Что и было бы со мной, да лоси помогли!

Как так?

А вот как. Набрёл я в кустах на вырубке на лосиную тропу и пошёл по ней. Известно, лоси зря ноги мять не станут, их дороги самые прямые и удобные. Только, что лосям удобно с их ногами-ходулями, не всегда нам годится. Кочки, валежины. Крапива... Пришлось помучиться, пока тропа лосей вывела в лес.
Точь-в-точь такой же был высокоствольный этот лес, как и заветное моё грибное местечко: повыше поднимешься — белые грибы; вниз, к ручью спустишься — рыжики россыпью.

Скоро корзина стала располнёхонька. Выбрал я валежину, чтобы отдохнуть. Ну-ка, кто здесь будут мои знакомые? Синички — озорные белощёкие непоседы. На кустах попищали, повеселились — и порх, улетели. Бабочка, жёлтый махаон, опустилась на лиловый цветок лесной герани, свела крылышки шалашиком, тоже, знаете, знакомиться не желает...

Вдруг мимо, шагах в полутораста, по просеке важно и медленно прошли лоси. Лосиха с двумя лосятами. Она бурая, в белых таких чулках, её телята рыжие. Посмотрел я на них, как за мамой шествуют: ну и рыжики!

Это по их тропе я вышел из лесу. И то сказать: лоси не меньше нашего любят грибы. Они грибознаи, каких поискать: из болот к рыжичным местам идут за многие километры. Однако отнюдь не значит, что, идя их тропой, всегда к грибам летом выйдешь. Если и выйдешь, то убродишься: великаны-грибознаи — ходоки, им и десять вёрст не околица! Просто повезло мне: без счастья, как говорится, и по грибы не ходить.

ОТ УСТЬЯ К УСТЬЮ

ОТ УСТЬЯ К УСТЬЮ
Круги моего интереса к Усть-Печеньге сужались постепенно…
Увидел интереснейшие краеведческие статьи и книги Александра Кузнецова и захотел познакомиться с ним – благо, интернет нынче даёт такую возможность. Познакомились, и я узнал, что живёт он в Усть-Печеньге.
Познакомился с прекрасным художником Евгением Молевым, и оказалось, что одна из главных его работ  «Над Русью облака» сделана в Усть-Печеньге. Репродукция этой картины появилась на стене в моём «кабинете»-кладовке: серебристые избы на зелени травы, проблеск реки, дома заречной деревни, белоснежный храм, облака – объёмные серебристо-белые… Я ещё не был там, а уже видел всё это…
Поездка в Усть-Печеньгу становилась неизбежной.
В середине июля, договорившись с Кузнецовым, мы с женой ехали в автобусе «Вологда-Тотьма»… Об этой дороге, о деревнях, и посёлках, лугах, лесах, о широкой Сухоне, о холмах и речушках… О людях, с которыми уже встречался на этой дороге – хоть книгу пиши...  
И всю дорогу такие же, как на картине, низкие пухлые облака плыли навстречу нам.
Мы вышли на остановке «Красный Бор», не доехав до Тотьмы километров двадцать. И только сейчас я понял, что уже бывал на этом перекрёстке…
В одну сторону от большака на указателе значилось: «Усть-Печеньга – 17 км», в другую - «Красный Бор – 6 км».
Тридцать с лишним лет назад я бывал в посёлке Красный Бор. И даже не раз бывал я там, в семье друзей моего брата Коли. В первый раз именно с ним. Помню, как ходили на охоту на речку Тафту, ночевали в доме в пустой деревне. Второй раз – с братом Володей. Возвращались домой с корзиной грибов. Прямого автобуса до Вологды почему-то не было, мы добрались до Кадникова, и там нам пришлось ночевать.  В пекарне! Нас просто пустили переночевать в пекарню… Запах и вкус горячего хлеба, угол для ночлега – то, чем поделились с нами совершенно незнакомые люди… Вот какие приключения уже бывали со мной на этой дороге…
А сейчас мы с Ириной  стояли на обочине, со всех сторон был лес, нас радостно атаковали слепни и оводы, до Усть-Печеньги было семнадцать километров, а Александр Кузнецов должен был подъехать на своей машине лишь через полчаса (видимо, водитель автобуса  спешил, и мы приехали гораздо раньше указанного в расписании времени). Мобильная связь благополучно не работала.
Решили не ждать, а двигаться навстречу. И мы шли по плотно-укатанной, сухой грунтовой дороге, отгоняя ольховыми ветками крылатых паразитов. А мне вспоминалась дорога моего детства – от деревеньки Суворково до Грязовца, такая же в то время безасфальтная. Автобусы почему-то часто не ездили, и приходилось идти пешком, надеясь на попутку. И дистанция-то почти такая же была – 18 километров…
Мы с Ирой шли и шутили, что, мол, к четырём-то и так дойдём – на 16 часов была назначена встреча с читателями в библиотеке деревни Усть-Печеньги (всё время тянет назвать селом, но официально – это деревня).
Впрочем, шли мы недолго, вскоре нас встретил на машине Александр Васильевич, и продолжился наш путь к заветной Усть-Печеньге уже на колёсах.
Лес по сторонам дороги молодой, лиственный. «А это всё бывшие вырубки. Здесь же всё леспромхозы были, - рассказывает Александр Кузнецов. - И Красный Бор леспромхозный посёлок. Бор-то давно уже вырубили, посёлок остался… Вот по этой дороге лес и везли к Сухоне, а там в воду…»
Природа возвращает своё – вырубили лес, прошло 50-40-30 лет, и вот уже новый лес. А в тени берёз и осин подрастают ели да сосны, пройдут ещё годы, и снова  будут шуметь боры… Всё возвращается… Всё ли?..
Мимо пустующих животноводческих помещений («Бывшие колхозные телятники», - пояснил Кузнецов) въезжаем в Усть-Печеньгу.  Ряды изб, огороды, храм, облака… Всё как на картине Евгения Молева. А вот современное белокирпичное здание Дома культуры. Дальше тоже из белого кирпича – магазин. Это всё построено, конечно же, в «застойное» время начала 80-х прошлого века.
Аккуратные двухэтажные «учительские» дома, в одном из которых и живут учителя Кузнецовы. Рядом и здание школы – большое и пустое. Была средняя школа – и нет, закрыли… А на пороге квартиры нас уже встречает гостеприимная хозяйка, жена Александра Кузнецова – Татьяна…
После обеда, пока ещё было время до встречи в библиотеке, в сопровождении Александра Васильевича идём в деревню, мимо высоких с обширными дворами настоящих северных домов, мимо чудо-церкви Покрова Пресвятой Богородицы, на берег скромной красавицы труженицы Сухоны…
Здесь я прерву свой рассказ и приведу текст брошюры «Деревня Усть-Печеньга», написанный Александром Кузнецовым.
«Устье, Усть-Печеньга, Устье Печенгское – все эти имена относятся к одной и той же деревне. Возникла она не раньше XVI века на левом берегу Сухоны или на «ходучей стороне» (по этому берегу шёл «бичевник» -  дорога бурлаков, тянувших суда и баржи. – Д. Е.), как его называли в старину. Топоним Печеньга в переводе с древнего финно-угорского языка на русский означает «Сосновая река». Вероятно, начало русскому селению напротив устья Печеньги у высокого берегового обрыва, поросшего вековыми соснами, дал церковный погост, вокруг которого постепенно стали появляться крестьянские дворы.
На самом же деле люди выбрали это примечательное место ещё в каменном веке. Мезолитические и неолитические стоянки существовали здесь в 6 – 4 тыс. до н. э. На окраине современной Усть-Печеньги археологи  нашли также следы поселения железного века, которое датировали началом 1 тыс. н. э. До русских по берегам Сухоны и её притоков жили финно-угорские народы…
Впервые Устье Печенгское упоминается в писцовой книге Окологородской волости 1623 года. Тогда в деревне кроме деревянной Покровской церкви было 6 дворов черносошных крестьян да 1 двор бобыля (безземельного человека), в которых поживало 11 «людей» (т. е. мужчин). Во второй половине XVIII делилась отдельная Усть-Печенгская волость, а деревня стала селом – волостным центром с церковью. По материалам Генерального межевания 1780-х годов в нём насчитывалось 6 дворов, в которых по ревизии числилось 18 мужчин и 16 женщин… В 1856 году в деревне было уже 14 дворов с 92 жителями, в 1908 году – 33 дома и 192 жителя, а в начале XXI века – 72 жилых и дачных дома, где зарегистрировано 240 жителей.
В годы советской власти Усть-Печеньга стала центром Усть-Печенгского сельсовета и колхоза «1-е Мая». Долгое время последним руководили Н. Н. Юрзин и В. Н. Никулинский. Из бывших председателей сельсовета можно назвать имена М. В. Кулаковой, Н. А. Волокитиной. (Пусть, пусть и здесь прозвучат фамилии этих незнакомых мне, но достойных людей – кто-то помнит их, кто-то вспомнит. – Д. Е.).
В 1974 году взамен старых деревянных было выстроено новое кирпичное здание школы, которое стало настоящим украшением деревни. По многу лет директорами школы работали М. П. Коточигов, А. В. Протопопова, Т. И. Протопопова.
С 1989 по 2007 год школа давала среднее образование. В настоящее время МБОУ «Усть-Печенгская школа» и детским садом «Улыбка» руководит директор Л. Г. Игнатьевская. В деревне есть библиотека, фельдшерско-акушерский пункт, почтовое отделение, три магазина.
Бывшие колхозные земли вошли в состав агрофирмы «Устюгмолоко». С 2006 года, после ликвидации Усть-Печенгского сельсовета, деревня Усть-Печеньга относится к МО «Калининское».
Рядом с Усть-Печеньгой нет больших массивов сельскохозяйственных угодий, а многие жители находили себе работу связанную с рекой или лесом, поэтому в народе говорили: «Устьяне – не крестьяне». Бытует ещё в деревне и такая любопытная поговорка: «От Мыса до Покрова – тридцать три рова». Рвами здесь называют глубокие овраги, рассекающие обрыв над Сухоной. Мыс – соседняя с Устьем деревня. Точное количество оврагов между Покровской церковью и мысом никто не считал, однако примечательно, что в поговорке использовано сакральное число 33!»
Зачем я почти полностью привёл здесь текст Александра Кузнецова? А чтобы напомнить ещё раз всем нам, что у каждой русской деревни есть своя древняя и новейшая история, в каждой жили и живут замечательные люди, и даже поговорки в каждой деревне есть свои. А деревень в России (бывших и ныне живущих) сотни и сотни тысяч – они-то и есть глубинная, материковая Россия, благодаря которой живут большие города и столицы, которые, впрочем, тоже были когда-то деревнями…
… Прекрасен Покровский храм! Хотя строился он с большими перерывами, отчего в нём и смешались «тотемское барокко» и «псевдорусский стиль», все части столь соразмерны, а весь храм так органично вписан в ландшафт, что «разностилевость» архитектуры не сразу и замечается и является, скорее, художественной особенностью.
Храм, в отличие от многих и многих, не закрывался, не использовался под хозяйственные нужды (почти повсеместно наши  церкви-мученицы использовались сначала под пересыльные тюрьмы, потом под склады, МТС и т. д.), в нём совершались службы, сюда стремились верующие изо всех окрестных и дальних сёл и деревень. Сейчас постоянного священника в Усть-Печеньге нет – приезжает на праздничные службы, но храм и прихрамовая территория в полном порядке.
В порядке и соседние дома, с резными наличниками, с палисадами и ухоженными огородами. Жаль, что не стало в Усть-Печеньге школы, что магазинов уже не три, а два, что во многих домах живут лишь в летнее время… Но жизнь ещё крепко, как сосны на Сухонским берегу, держится за эти места и, даст Бог, не оставит их!
Целая стая мальчишек и девчонок на великах, трезвоня звонками, обгоняет нас на спуске к реке – внучата к бабушкам-дедушкам приехали, и то хорошо!
… Сухона здесь широкая и спокойная… Когда-то, не так и давно, она тащила плоты, по ней шли гружёные стройматериалами, товарами баржи, плыли неторопливые теплоходы и почти летала быстроходная «Заря». Все знали, что водный транспорт – самый дешёвый и экономичный. Десятки, сотни мелких катеров, лодок сновали по реке. Люди рыбачили, люди ездили отдыхать семьями на речки-притоки Сухоны… А помните у Рубцова: «В леса глухие, в самый древний град / Плыл пароход, встречаемый народом…» По Сухоне, от самой Вологды до самого Великого Устюга плыли пароходы-теплоходы с писателями: и тот же Рубцов, Яшин, Романов, Белов, Чухин… - выходили на пристанях, встречались с людьми. Сухона помогала донести до людей и слово писателей… Говорят, что и в Усть-Печеньге приставал такой теплоход, и кое-кто из писателей захаживал в Покровскую церковь…
Река работала. Работало Сухонское речное пароходство. Кто бы мне объяснил – почему самый экономичный вид транспорта стал невыгоден? Последний экономический подвиг руководства пароходства перед окончательным крахом – строительство на территории конторы и мастерских многоквартирных домов. Так что крах пароходства – для кого-то наверняка стал широким шагом к обогащению…
Гладь реки пустынна, мощное движение воды невидимо глазу. Отраженные облака плывут в береговой оправе... Может, и реке надо отдохнуть. Может. Но после отдыха нужно снова работать, иначе, как в любом живом организме – застой и болезнь. Пора Сухоне снова браться за дело! Я убеждён, что когда снова поплывут по ней баржи со стройматериалами и теплоходы с писателями, всё наладится и на берегах: и колхозы (как их ни назови) заработают, и люди в городках и деревнях будут оставаться жить, и школы не будут пустовать…
Рыбак, обычный мужик в броднях и брезентовой куртке, привязывает деревянную вёсельную лодку к стволу ивового куста, вышагивает на берег, здоровается.
- Есть чего? - спрашивает Александр Васильевич.
- Нет, - коротко отвечает рыбак, наверное, потому что рядом мы – незнакомые ему люди…
От реки поднимаемся через сосновую гриву по береговому откосу к деревне. Вскоре в библиотеке, которая находится в том самом Доме культуры из белого кирпича, я встречаюсь с читателями…
Слава вам сельские библиотекари и работники культуры! Низкий поклон! Спасибо и лично Ольге Николаевне Немировой (и всем библиотекарям сельских и районных библиотек, которые организовывали мои встречи с читателями). Попробуй-ка, собери посреди лета людей в библиотеку. Собрала.  Спасибо.
Я люблю эти маленькие библиотеки, где можно ходить между стеллажами, брать книгу, листать, ставить обратно и брать другую… О, запах книжных страниц! Ты – запах детства, запах мечты, запах счастья…
Я люблю этих людей, которые всегда приходят на встречи, слушают, задают вопросы. В самой уж так называемой «глубинке» есть они – книгочеи… Я не понимаю авторов, которые заявляют, что они, мол, «для себя» пишут. Я пишу для читателей, вот для этих самых людей, которые отложив свои дела, пришли, чтобы познакомиться со мной…
И мы знакомимся, разговариваем…  А потом ещё осматриваем местный музей, в котором, конечно, традиционная лодка-долблёнка из цельного осинового ствола, кросна, прялки, посуда… Всё это надо помнить, знать, хранить, чтобы не потерять самих себя.
Здесь же и постоянная выставка картин местного художника Валентина Николаевича Бараева. Человек он флотский. Художник, как говорится – «самоучка» (но научился очень даже неплохо!) Много картин посвященных морю, много, конечно, и здешних пейзажей. А места такие! Не зря же здесь и знаменитые наши живописцы работали: Владимир Корбаков, Валерий Страхов. О Евгении Молеве я уже говорил.
Валентин Николаевич живёт в соседней и совсем недалёкой деревне Мыс, той самой до которой по местной поговорке 33 «рова». Вечером мы и пошли в гости к художнику. Оврагов я не заметил – дорога вполне приличная, ровная и совсем недалёкая – мимо пустующей школы, вдоль Сухоны. И вот на угоре гордо стоит этот дом, первый в деревне. Здесь уже ждёт нас хозяин. На стенах в доме картины, фотографии, на столе – всё, чтобы хорошо «посидеть», чтобы развязался язык… Мы разговариваем, и, «как живые в наших разговорах» – Рубцов, Романов, Белов, Леонид Беляев…
- Вот здесь у меня и Страхов сидел, и Молев, - говорит хозяин.
В окно, через деревья видна Сухона, тихий вечер…
Мы прощаемся. И в душе остаётся тёплое чувство от знакомства с ещё одним хорошим человеком. Но и горчинка, горчинка… Недавно ушла из жизни его жена, и вот сейчас он останется один в этом доме с картинами и фотографиями… Помогай ему Бог!
Идём по сумеречной дороге, и Александр Васильевич рассказывает, что здесь, неподалёку, с учениками находил стоянки древних людей и обещал дома показать изделия из кремня. И я завидую его ученикам! Бывшим ученикам…
… Уже утром мы осматриваем небольшую коллекцию и я впервые в жизни беру в руки то, что раньше видел лишь за музейным стеклом –наконечники копий и стрел, скребки для обработки шкур. Люди, жившие здесь несколько тысяч лет назад, были не глупее нас. И уж, точно, рукодельнее многих из нас. Попробуй-ка ударом камня о камень сбей такие аккуратные чешуйки. Или скребок – он же сам в руку (и именно в женскую руку моей Ирины) ложится, там даже выемки для пальцев сделаны… И они красивы эти наконечники и скребки, да-да, они изящны, потому что красота и практичность неразделимы. Так было тысячи лет назад, так и сейчас: некрасивое – бесполезно… И я силюсь понять – кто они, те люди, что жили вот здесь, на берегу этой самой реки, видели такие же рассветы и закаты? Жили, любили, рыбачили, охотились, мечтали, конечно же о счастье… Не были они никакими «дикарями»…
Обратно надо было ехать через Тотьму. Александр Васильевич подвёз нас до самого автовокзала. Там мы и простились с ним и с Татьяной.
Купив билет до Вологды, мы ещё прогулялись по Тотьме, ставшей за последние годы нечужой мне – здесь были встречи в библиотеках, отсюда ехали мы в деревню Николу, «где кончил начальную школу» Николай Рубцов… К нему, к Рубцову сидящему на берегу Сухоны, и пришли. Тоже посидели на скамеечке… «Зачем ты, ива, вырастаешь над судоходною рекой…»  Нет, Николай Михайлович, не судоходная ныне Сухона…
А на автовокзале нечаянная радость – встречаем наших друзей из Николы: Ольгу и Викторию Мартюковых, маму и дочку. И нам привет из Николы, и от  нас – привет Николе…
Речка Толшма, на которой стоит деревня Никола (село Никольское), тоже приток Сухоны… Все мы связаны реками, каналами, озёрами, все на одних берегах живём. И если я еду, например, в Кириллов (к моему другу отцу Владимиру), то через канал и дальше по речке Порозовице я могу попасть в Кубенское озеро, из него в Сухону, из Сухоны, например, в Лежу и дальше в речку моего детства Ёду… Не только города и деревни связаны реками, но и времена жизни связаны ими же…
Но не по реке, а по дороге едем мы в Вологду. За окном промелькнул указатель на Усть-Пенченьгу… Леса перемежаются полями, деревни – на взгорках и по берегам речек… И снова луга, и леса… Просторно и не тесно на нашей земле. И вспоминаются строчки ещё одного поэта, нашего земляка: «Вижу чудное приволье, / Вижу нивы и поля… / Это русское раздолье, / Это русская земля»…

… А через день еду в Великий Устюг, правда, уже один. По той же самой дороге – через Сухону, минуя Сокол и Кадников, с остановкой в Воробьёве, где тоже не раз бывал я на «Романовских чтениях»…
Рубцов писал, что «дороженька» до Устюга  лежит «через город Тотьму и леса». Так и было. А нынешняя дорога минует Тотьму. Лесов, правда, и по этой дороге ещё хватает… Вот мелькнул памятный перекрёсток, на котором только два дня назад стояли с Ириной, проехали и отворотку на Тотьму… В Устюг, в Устюг, в Великий Устюг… Что-то сказочное, древнее в этом имени… И что-то родное.
В Великом Устюге я до этого бывал дважды, оба раза зимой. Давно. И поездки тогда были почти случайные, не принёсшие знакомств.
Сейчас я ехал на представление книги Николая Алёшинцева в центральной районной библиотеке. Книга хорошая, о которой я уже написал небольшой отзыв, и готов был с удовольствием и сказать своё мнение. А ещё вёз газету «Маяк» с большой поэтической подборкой Николая Алёшинцева, где были, например, такие стихи:
Или письма мои не находят тебя,
Иль слова в них жестоко тебе досаждают.
Не гудят поезда, на секунды деля
Твою ночь. Ничего я, родная, не знаю.
Не могу ничего ни понять, ни забыть.
Стынет сердце в снегу беспросветной разлуки
Мне бы птицей о лёд, мне бы волком завыть
И сломать от бессилья ненужные руки.
Только вдруг всё не так. И навязчивый сон
Хочет просто убить и любовь, и надежду.
Отвернусь от зияющих тьмою окон
И поверю, что всё остаётся, как прежде.
Просто письма мои не находят тебя,
Равнодушной душе они только игрушка.
И грустишь ты, ревнуя меня и любя,
Доверяя печали и слёзы подушке.
И зовёшь. И не надо мне больше равнять
Свои муки с печалью моей ненаглядной.
Надо всё превозмочь, надо сердце унять,
Обгоняя ветра, мчаться к ней безоглядно.
Прилететь, постучаться в неведомый час,
И, когда торопливо откроются двери
И слезинка блеснёт из распахнутых глаз,
Прошептать: "Я люблю". И понять, и поверить.

Как же не поехать в гости к автору таких стихов!
Ещё в девяностые годы я узнал и полюбил поэта из Великого Устюга Василия Ситникова, видел его лишь мельком на выступлении в Вологде в драмтеатре (был, кажется, юбилей Вологодской писательской организации). Твердил как заклинание его строчки:
«Пусть слово тяжёлым колосом
Взрастёт, на миру уронено.
Зачем говорить в полголоса –
Мы у себя на родине!»
И сейчас я надеялся, наконец-то, познакомиться  и с Василием Харлампиевичем.
Незадолго до этой поездки я прочитал повесть устюжанки Любови Даниловой «Каменная птица папороть». Давно я не читал с таким интересом (на эту повесть я тоже написал отзыв)… Впрочем, надо тогда называть всех литераторов Великого Устюга (большинство из них члены  литературного объединения «Северок»). Но я назову тех, кого знаю (да не обидятся на меня остальные): Ольга Кульневская, хороший очеркист, интересный поэт, талантливый организатор; замечательные поэты из Красавина Вера Багрецова и Андрей Климов; яркий публицист и автор лирической прозы Антонида Смолина; молода поэтесса Елена Филимонова… Некоторые из них лишь по какому-то недоразумению (на мой взгляд) не являются членами Союза писателей… Впрочем, это отдельный разговор…
Я ехал в автобусе и думал обо всём этом, о встрече с Великим Устюгом и его людьми…
И вот эта встреча случилась… Автобус пересёк мост через широкую в низких пологих берегах Сухону.  Николай Созонтович Алешинцев  встречал меня на остановке. С ним был его друг Анатолий Серафимович Чуркин. Позже я узнал, что он, как и Алешинцев, много лет отдал работе в сельском хозяйстве, а потом ещё был депутатом и председателем местной Думы. Вы знаете, я верю депутатам, которые ездят на «Нивах». На «Ниве» и возил нас по Устюгу Анатолий Серафимович.
Город не сразу открылся мне – новый район, где я вышел из автобуса не особо выразителен – обычные кирпичные постройки. И всё-таки, малоэтажность домов и неширокие улицы уже создавали некий городской уют. А когда наша «Нива» выехала в старый город, а затем на набережную, восторг наполнил душу…
Николай Созонтович и здесь уже дарил и подписывал книги своим многочисленным знакомым и друзьям. Подобной популярности, как у него я ещё не видел. Оба неполных дня через каждые несколько метров Алешинцев с кем-то здоровался, обнимался, разговаривал, все были ему рады и готовы помочь. А ведь он и не в самом Устюге живёт, ещё несколько десятков километров до его деревни…
… Передо мной развернулась во всей мощи (совсем неиспользуемой ныне) Сухона – чуть дальше, левее, она сольётся с Югом и даст начало великой реке Северной Двине… Последствия весеннего наводнения уже не видны, хотя они, конечно, серьёзны, об этом рассказывали мне устюжане… Храмы выстроились в ряд по набережной – как готовые к отплытию корабли. Но нет, им стоять на своих причалах, возносить к небу кресты, благословлять странствующих и путешествующих. Отсюда уходили встречь солнцу Дежнёв, Хабаров, Атласов… Во многом, благодаря вологжанам, тотьмичам, устюжанам приросла Россия Сибирью и Дальним Востоком…
И, между прочим, отсюда в начале прошлого века перебрался в Вологду мой дед Семён Платонович Ольшуков. Не чужая мне эта земля. Может и поэтому так напрягаются скулы и холодеет в груди, когда смотрю в заречную даль, иду по этим тихим приветливым улицам…
И вот началась встреча читателей с писателем Николаем Алешинцевым и представление его новой книги. Как тут не порадоваться за товарища – полный зал людей, книги нарасхват, выступления музыкантов, добрые слова земляков…
А рядом со мной сел Василий Ситников… И в зале были и Любовь Данилова, и Ольга Кульневская, и Андрей Климов…
И я тоже сказал, как мог, о замечательном писателе Николае Алешинцеве и его прекрасной книге «Никитино счастье»…
Вся эта поездка, эти встречи и разговоры стали и моим личным счастьем.  

Мы часто говорим о том, что надо беречь истоки… Конечно! Но и устья надо беречь, и русла. (По одной из версий, название «Русь» произошло  именно от «русла»: страна «русл», рек).
Россия – храни свои истоки, береги свои русла и устья! Храни себя, храни…  

Вологда – Усть-Печеньга – Тотьма –  Вологда – Великий Устюг – Вологда.
Июль 2016.

ВАСИЛИЙ СИТНИКОВ: "СОЗВЕЗДИЕ ВОЛКА"

Готовится к изданию поэтический сборник Василия Ситникова «Созвездие волка».

Василий Харлампиевич Ситников, живёт в городе Великом Устюге Вологодской области. В центральной печати публикуется редко. Автор нескольких книг, член Союза писателей России.

… Глядя на макулатурные завалы в книжных магазинах больших и малых городов, невольно думаю: «Неужели никогда не достигнут этих прилавков и стеллажей книги Василия Ситникова и подобных ему талантливейших авторов из глубинки?» Жалко читателей… Но, может, хоть здесь кто-то прочтёт.

Даю предисловие к сборнику, написанное земляком Василия Ситникова прекрасным писателем Николаем Алешинцевым, и подборку стихотворений…

«Пусть слово тяжёлым колосом
Взрастёт, на миру уронено!
Зачем говорить в полголоса –
Мы у себя на родине!»

Д. Е.
Отражение
Сборник Василия Ситникова «Созвездие Волка» настолько полное, масштабное произведение о судьбах и чувствах человеческих, что, знакомясь с ним, ловишь себя на мысли, что говорить-то больше не о чём, все сказано; и достаточно просто, читая страницу за страницей, наслаждаться поэтическим даром и силой образов.
Множество подзаголовков, конечно, ориентируют нас на определённую тему, но и без них понятно: главная тема – жизнь, без прикрас и измышлений. Чувствуется авторский настрой: не казаться, а быть. Забегая несколько вперёд, могу утверждать, что это удалось, - стихи полновесны, откровенны и мужественны. А ещё они дань памяти дорогим сердцу людям и ответ на вопрос: «Почему характер, творчество и жизнь сложились именно таким образом?» Деревенское детство – школа суровая с мозолями на руках, со следами родительской вицы на некоторых местах и самоутверждение, через риск и смелость, граничащую с отчаянием. А ещё это тайная, ежеминутная родительская боль о своих взрослеющих детях. Лишь взматерев, окрепнув сердцем, начинаем мы открывать тайные, добрые страницы великой нежности и любви наших матерей и отцов. Каемся, что не разглядели вовремя, и уж несём свет их любви до последних своих дней.
В подобных статьях можно, наверное, говорить о высокой эрудиции, об умении видеть прекрасное в обыденных вещах, о жадной, всепоглощающей любви к жизни и Родине, о крестьянской мудрости и воинствующей доброте поэта. Можно, но надо ли? Проще открыть новую главу замечательной книги «Ранним утром сквозь дым и туман».
С первых строчек щемящая, но такая нужная человеку боль, без которой, в общем-то, и жизнь не жизнь.
«Покидая родную сторонку,
Пролетает гусей караван.
Вновь иду от знакомой девчонки
Ранним утром, сквозь дым и туман».
Всего три четверостишья, а способны охватить всю гамму человеческих чувств, и так это просто и проникновенно для нас.
«Рад, что крышею стало небо,
А периною – тёплая ночь».
Неблагодарное дело объяснять стихи, они в этом не нуждаются, да и не высказать так, как это удалось Василию Харлампиевичу.
Мы и не будем этим заниматься. Мы будем читать всё подряд, с каждой строчкой всё более признавая совершенство и силу поэтического таланта. Но для нас и это не главное. Куда важнее, да, собственно, и нужнее, какие чувства распахнутся в душе нашей навстречу мыслям и горячим, словно только что из сердца, словам и строчкам.
Великое таинство сопереживания происходит в нас как бы помимо нашей воли. Мы плачем и смеёмся и, может быть, как никогда раньше, приближаемся к высокой радости ощущения себя Человеком.
Вся поэзия Василия Харлампиевича буквально пронизана добротой и нежным шёпотом любви, но иногда взбунтуется сердце от увиденного, и параллельное пугачёвскому, есенинскому и шукшинскому бунтарство перехлестнёт границы общепринятых норм, и не сострадание, а самая настоящая злость выплеснется в строках, «обрывая постромки».
«В мире нет постоянства.
Разве что на Руси
Бесшабашное пьянство
Будет судьбы косить.
Так же будут чинуши
Обирать мой народ.
Власть тереть будет уши,
Как сегодня их трёт…
Ей дремать не пристало,
Ведь на то она власть.
Будет жертвовать малым,
Чтоб великое красть.
И опять кто-то будет
На этапной версте
С вечной верою в чудо
Умирать на кресте…»
Но в отличие от записных «правдолюбцев» поэт не рисуется умением «резать правду-матку», нет. Если бы не тревожные мысли о судьбах людей, родных полей и золотого Красного острова, если бы за святой крест российской власти не хватались порой бездари и лживые самохвалы, стал бы он бередить и без того не заживающие раны России? Никогда! Но «плачет сердце». А у нас, когда плачут, говорят правду, чистую, как слёзы. И горькую. Как человек православный, поэт верит в Бога и в то, что наделённая великой силой самоочищения земля не только очистится сама, но и нас сделает лучше.
«Языками ветров
С нами Бог говорит…
Не утрачен ничуть
В этой шири безмерной
Исцеляющий дар
Первозданных красот.
Только эта земля
Нас очистит от скверны,
Только эта земля
Нас простит и спасёт».
Читайте «Созвездие Волка», это поэзия о нас с вами, это зеркало, всматриваясь в которое, можно снова пережить радости детства, испытать сердечное волнение первой любви и погрустить о скоротечности жизненного времени.
Николай Алешинцев, член Союза писателей России.

Василий СИТНИКОВ
СОЗВЕЗДИЕ ВОЛКА

ПРАДЕД
Рдяной ярью небосвод
Волны красит,
Васька Ситников идет
На баркасе.
Смоляниста тетива,
Парус грубый.
И пылает голова
Красным чубом.
Под веслом бурун кипит,
Синь во взоре.
Церковь Вздвиженья стоит
На угоре.
Островерхая веха
Кажет косу.
Волны, будто лемеха,
Порют плесо.
Сохнут снасти по бортам
В струпьях тины.
В бочках солью пролита
Осетрина.
Стерты в кровь
Его багровые руки.
И до Устюга всего –
Две излуки.

ПРИТЧА
  В. Ельтипифорову
В те крутые времена
Звездные
В селах жили мужики
Грозные,
Бородищами трясли
Рыжими,
Соглядатаев с земли
Выжили.
Не беда, что на портках
Латины,
Но зато не за корысть
Сватаны.
И в нужде своей цвели
Гордые
Да косили на господ
Мордами.
Счастье мерили одной
Мерою,
И звалась она светло –
Верою.
А сейчас те времена
Минули.
Мужики, что тюфяки,
Хилые,
Так и стынут на ходу
С холоду,
Перед каждым гадом гнут
Головы.
До жидовских каблуков
Ластятся,
Суета, а не любовь
На сердце.
Разобщились на мирки
Узкие,
А еще себя зовут
Русскими.

х х х
Я родом оттуда,
Из давности давней,
Судов перегуды
За пристанью дальней.
Кругом лес и поле,
И чистые реки
Животворили
Добро в человеке…
Еще не померкли
Любовь и надежда,
О людях судили
Не по одеждам.
И самой хорошей
Под россыпь гармошек
Плясала певунья
В платье в горошек.
И, словно на диво,
На девичьи плечи
Смотрел я ревниво,
Частушкой привечен.
И рдел от волненья…
О, добрый рачитель,
К чему наставленья,
Молчите, молчите…

БАЙКА
Дед мой ростом был в две сажени,
В жены бабку брал со Мезени,
К Соловкам ходил на баркасе,
Всю избу резьбой разукрасил.
Сам себе и бондарь, и плотник,
А еще играть был охотник.
Только во рожок заиграет,
В небе птица стаями грает.
В плеса рыба прет косяками,
В поле всходы твердь просекают.
Бабка рвет с огня, ломит круто,
Сорок дел свернет за минуту,
А потом плясать да кружиться,
Спать на руку деду ложится.
Ой, черны, черны бабки очи,
Голубы, нежны с дедом ночи.
Сыновья пошли – крепышами,
Буйный дедов нрав воскрешая.
К родовой землице с поклоном
Выйдет дед в рубахе посконной,
Побредет в луга мимо прясел,
Радугой-дугой опоясан,
Коронован синью небесной
Под соловью, звонкую песню,
В могуте при силе и воле,
Поклоняясь небу и полю…
Но стряслась беда, в непогоду –
Утопил рожок в мутных водах.
Занесли пески ту вещицу,
Не поется деду, не спится,
Сыновья закисли от скуки,
Опустили головы внуки.
И брожу я полночью весней,
Все ищу ту, дедову, песню.


х х х
    Н. Шарыпову

Нож кидали в дверь, крошились щепки,
В косяки летели топоры,
Синевой лучились из-под кепки
Озорные детские «шары».
Сколько было вольностей в рассказах
Беззаботных братьев и сестер.
Или жгли огонь у нефтебазы,
Или жгли под банями костер.
На плоту катались и на льдине,
Медяки долбили на кону,
И душа была уже в помине,
Когда я однажды утонул.
Был спасен друзьями.
Здравствуй, утро.
На коня да по раздолу вскачь.
Оттого и не слыву я мудрым,
Что всегда был весел и горяч.
Взорваны пакеты и патроны,
У ружья утеряно цевье,
Молча у родительской иконы
Я храню невежество свое.
Вьется по забору хмель мой тонкий,
Пущенный собратом на распыл.
Здесь когда-то я любил девчонку,
Безответно, преданно любил.
Милый друг, какие наши годы,
Пусть давно подточены виски,
У кострищ разнузданной свободы
Прорастают новые ростки.
И когда плывет над нами утро,
Вновь коней я погоняю вскачь.
Оттого и не слыву я мудрым,
Что всегда был весел и горяч.

х х х
На полях пробились всходы,
Лес очнулся ото сна,
И несет куда-то воды
Беспокойная весна.
То ли к небу,
То ли к морю,
То ли к серым островам.
Я своим дыханьем вторю
Песням, звукам и словам.
А когда промчатся птицы
Вдаль. Захочется и мне
Неба чистого напиться
И растаять в тишине.
1967 г.


х х х
    «Мы все в эти годы любили,
А значит, любили и нас».
     С. Есенин

В мире цветущего сада
На самом краю села
Когда-то со мною рядом
Девчонка одна жила.
Взволнованный голос звонкий,
Волос навесной туман.
Смеялась моя девчонка,
Сводила меня с ума.
А годы летели быстро,
И так уж устроен свет –
Ушел я служить танкистом
В свои восемнадцать лет.
Два года – такая малость,
И все же не дождалась.
И только слегка усталость
В глазах ее пролилась.
А там, где пел голос звонкий
И с яблони падал цвет,
Смеется другая девчонка
В семнадцать девичьих лет.
1970 г.

х х х
Когда ночь сомкнется над лугами,
Когда все в округе будут спать,
Легкими, незримыми шагами
Подойдет к моей кровати мать.
Подойдет, ни слова не уронит,
Только будет мять платок в руке,
Я коснусь морщинистой ладони
И прижму ее к своей щеке.
Посмотрю в глаза ей теплым взглядом,
Трону припорошенную прядь.
Мне, признаться, ничего не надо,
Надо, чтобы улыбнулась мать.
1972 г.




СИНЯЯ ПЕСНЯ
«По лесам, по полосам, босиком…»
 О. Фокина
   
Мы шагали по траве босиком,
Ты играла голубым васильком,
Ты смеялась надо мной, а мне вслед
Лился песен переливчатый свет.
В синем небе плыли вдаль облака,
Синей лентой извивалась река,
Синим шариком вращалась Земля,
А на ней синели синью поля.
Пели ветры, выпадали дожди,
Ты кричала: «Подожди, подожди».
Ты вздыхала: «Ах как время идет».
А я мчался все вперед и вперед.
Синей песней унеслось счастье вдаль,
Мою радость заглушила печаль,
Погрустнели голубые глаза,
А на небе разразилась гроза.
В синей речке разгулялась вода,
Ты ушла с другим навек, навсегда,
Ты ушла – исчезло все, как во мгле,
И остался я один на земле.
Я хожу-брожу у нашей реки,
На меня с тоской глядят васильки,
Тихо шепчут мне: «Не думай о ней».
А я думаю сильней да сильней.
А на сердце неуемная дрожь,
Может, ты меня, как в юности, ждешь?
И кричу я в поднебесную высь:
«Дорогая, если любишь, вернись».

х х х
Взрослый ребенок, чего тебе хочется?
Думы свои без утайки поверь,
Жизнь проживешь ты без имени-отчества,
Полную светлых надежд и потерь.
Волей судьбы тебе мало обещано,
Вскоре и сам ты начнешь понимать,
Мир невелик и что лучшая женщина –
Это твоя поседевшая мать.
Встретишь весну с голубыми рассветами,
С песней наполнишься верой святой,
Будет любовь, и, наверно, поэтому
Будешь ты долго шагать за мечтой.
Да возгорится же заревом пламенным
Жизни твоей предначертанный путь,
Только не будь ты спокойным и каменным,
Несправедливым к другому не будь.
Стынут снега над родимыми далями,
Тополь к щеке тонкой веткой приник,
Что ж ты молчишь, утомленный печалями,
Взрослый ребенок – мой робкий двойник.

х х х
Дед говаривал:
«Делай сразу,
Основательно,
Не спеша,
Чтобы было
Приглядно глазу,
Чтоб возрадовалась
Душа.
Плуг берешь,
Так паши не мелко,
Сруб ведешь,
Так чтоб ровен паз.
Делай сразу.
На переделки
Просто времени
Нет у нас!»


ОКНАМИ К СОЛНЦУ

Вскипели наши берега
В житейском оживленном гаме,
От рек отпрянула тайга
И утвердилась за холмами.
Топор играет под рукой,
Душа взволнованно смеется,
Мы ставим избы над рекой
И окна прорубаем – к солнцу.
х х х
На листву упали солнца нити,
Заискрилась радугой роса.
Вы меня в объятия примите,
Голубые, добрые леса.
Вы меня примите как родного,
Чтоб в душе повеяло весной,
Дайте вволю воздуха лесного,
Угостите ягодой лесной.
Под густые птичьи перезвоны
Распахните лучшие места,
Чтобы я мог слышать шелест кроны
И дыханье каждого куста.
Пусть в речушке сумрачные тени
Предвещают призраки беды,
Я тихонько встану на колени
И коснусь ладонями воды.
Вместе с чистым, серебристым светом
Почерпну студеную струю
И, вобрав в себя щедроты лета,
Перед зимней стужей устою.

х х х
Пойдем, пойдем,
Мой друг хвостатый,
Туда, где грузди
Да опята.
Лежат веками
Валуны.
Изрыли взгорье
Кабаны,
Бобровый всплеск,
Барсучьи норы,
Светлы прозрачные
Озера.
Просторен дол,
И берег дик,
Лишь журавлиный
Дальний крик
Подвержен
Приближенью вьюг…
Пойдем, пойдем,
Мой старый друг.
х х х
Саше
   
Холодные камни в холодной воде,
И тина раскинула гриву,
Да щука, ударив хвостом по звезде,
Пошла… и пошла по заливу.
А там, за болотом, хохочут сычи,
Крадется лисица к палатке.
Мой друг, скинув старую куртку, молчит
И греет над углями пятки.
О лодку стучит приливная волна,
Качая прибрежные сети.
А клюква в глазах и крупна, и красна
Сквозь ярую сутемень светит.
Мы завтра чуть свет
Под глухой этот стук
Возьмем на заплечья корзины,
Чтоб было чем встретить друзей и подруг
В суровые здешние зимы.


х х х
По утрам над лугами туманы клубятся,
Серебрятся усталые плесы излук,
Высоко-высоко гуси-лебеди мчатся
К чужеземному югу от северных вьюг.
Чуть прикрывшись рукой, я слежу за отлетом.
Их медлительный крик огласил небеса.
И сверкают в безбрежье полей позолотой
Угнетенные грустью пернатых леса.
Я войду не спеша в эти тихие чащи,
Окунусь в их росистую, чистую глушь
И в томлении светлом со всем уходящим
На мгновенье застыну в преддверии стуж.
Эта легкая стынь затяжного восхода,
Эти серые нити нависших дождей
И прозрачных озер задремавшие воды
Чем-то делают мир и добрей, и нежней.
Эта нежность меня до забвенья наполнит,
Возрождая, из мглы забытья поведет.
Неужели меня еще кто-нибудь помнит,
Неужели меня еще кто-нибудь ждет?

х х х
Так было много лет,
Так есть,
Так дальше будет,
Сомкнется тесно невезений круг,
И женщина любимая разлюбит,
И не придет остывший к встречам друг.
И только ветер ворохами листьев
Швырнет в полуоткрытое окно,
Напоминая с онемевшей выси,
Что все в былое кануло давно.
И в этот миг вне всяких сожалений
И наваждений мелочных обид
Я не спеша подброшу в печь поленьев
И свет зажгу,
Пусть он горит, горит.
Его лучи,
О, как хочу я верить,
Раскалят сердце милой добела.
И лучший друг, тихонько скрипнув дверью,
Войдет и спросит: «Как твои дела?»

х х х
Вечереть ныне рано стало,
Воздух полднем едва согрет,
В родниках твоих глаз усталых
Отражается лунный свет.
Льется он, изначально-древний,
Воплощая земной покой,
Над уснувшей моей деревней,
Над притихшей моей рекой.
Где в густых теневых отливах
Вровень с легкой речной волной
Грустно ветви склонила ива,
Притомленная тишиной.

х х х
Ты не слушай меня, не слушай,
Не теряйся в созвучьях слов,
Это ветер осенний сушит
Белоцветье весенних снов,
Это дождь запоздалый тушит
Сокрушенных надежд огни.
Ты не слушай меня, не слушай,
Лучше в душу мне загляни.

х х х
Старых изб придорожная грусть,
Вереи завихренного дыма,
В нас все та же острожная Русь,
Бесшабашьем щедра и ранима.
С отголоском мятежным вдали
На кровавом распятье заката,
Если узников в прошлом вели,
То сегодня увозят куда-то.
Пусть судьбой предначертанный путь
Оборвет эту длинную повесть,
Оживленно вздохнет во всю грудь
Мой последний, заждавшийся поезд.
Ты чуждаться меня не спеши,
Но когда все же это случится,
Без тревоги мне вслед помаши
Той косынкой из синего ситца.
Я по ней не спеша отыщу
Карих глаз отгоревшее пламя,
И тогда все на свете прощу,
На прощанье взмахнув кандалами.

х х х
 Л. Тепловой

Даже нож, мой последний заступник
Мне сегодня не в силах помочь.
Ухожу, как матерый преступник,
В августовскую черную ночь.
Обегаю случайных прохожих,
Сторонюсь света встречных машин,
На моей перекошенной роже
Мертвый оттиск глубоких морщин.
Ожиданием скованы плечи,
И в надсадном броске сознаю,
Что никто никогда не излечит
Безутешную душу мою.
Видно, ношу хватил с перехлестом
И понес через суетность лет.
Впереди все так ясно и просто
И возврата к исходному нет.


х х х
От тех берегов, где нас предали,
От тех берегов,
Где тешились нашими бедами
В азарте торгов.
От нежных и лживых возлюбленных,
Продажных друзей,
С надеждой во взорах обугленных
Навстречу грозе…
Туда, где просторы не меряны,
Ни вглубь и ни  вширь,
Для возрожденья доверия,
Для утвержденья души…
Чтоб в дружбе вовеки не ведали
Позорных оков,
От тех берегов, где нас предали,
От тех берегов.


О счастье
  Б. Шустрову

Собирали ягоду на болоте,
Клюкву краснобокую да бруснику.
Лес стоял разубранным, в позолоте,
Где-то тихо тетерев ровню кликал.
Поскользнулась ноженька, подвихнулась,
Разлетелась ягода врассыпную –
По замшелым ляжинам – не вернулась,
И оставил ягоду на весну я.

х х х
   Насте

Север на стеклах узорчивость выпалил,
К дому снегирь прилетел гостевать…
«Бабушка, бабушка, снегу-то выпало,
Санки и лыжи пора доставать…»
Кружится, вертится, просто не верится,
Старая ель налегла на смычок…
«Бабушка, бабушка, что там за деревцем?»
«Милая внученька, это волчок».
«Бабушка, бабушка, кони все резвые,
Сани расписаны, звон под дугой».
«Тихо, извозчики ныне не трезвые,
Не кнутовищем, так могут ногой…»
«Бабушка, бабушка, кто тебя кликает?
Знать, издалека тебя узнают?»
«Полно, родимая, время двуликое,
Это святые над миром поют.
То в гулкой свите ликующих ангелов
Юный Архангел на белом коне,
Мчит, разгромив силы темные – наголо,
Царствие Божие чудится мне…»
«Бабушка, бабушка…»


х х х
Быть может, я живу
Не так, как хочется.
Пою не то,
Не той иду стезей,
Спаси меня, Господь,
От одиночества,
Продажных
И расчетливых друзей.
Избавь от невезений
И неверия
В живую силу
Преданной души,
И если чем-то грешен
В полной мере я,
Прости тот грех
И строго не взыщи.
Когда хватнем спиртного –
Все мы гении,
Свои права
Качаем во хмелю.
Дай, господи, здоровья
И терпения
Той женщине,
Которую люблю.
Чтобы не сбил нас с ног
Бумажным молотом
Какой-нибудь
Высокочтимый тать.
Чтоб на земле стоять,
А не на золоте,
И, сотворив свой путь,
Землею стать.


х х х
Сижу за решеткой
В темнице сырой.
 Нар. песня
   
Глубоко сижу
Под запорами.
Надо мной в ражу
Крячут вороны.
Ты не крячь, не крячь,
Птица черная,
Уведет палач
Под топор меня.
Уведет палач,
Срубит голову,
Чтобы ты не пал,
Ворон, с голоду.
Там, где будешь ты
Тело рвать, терзать,
Расцветут цветы –
То мои глаза.
Расцветут цветы,
Зашумит трава –
То мои мечты,
То мои слова.
Мимо друг пройдет –
Да поклонится,
Мимо враг пройдет –
Посторонится.
А пройдет моя нареченная –
В волоса вплетет
Ленту черную…

 
х х х
Было так, а может быть, приснилось,
Жег глаза назойливый рассвет,
Голова на землю покатилась,
Оставляя в травах алый след.
Вздрогнули взволнованные толпы,
Встрепенулась с крыши стая птиц,
Но под робкий ропот слышен топот,
Посвист стрел из каменных бойниц.
Наша жизнь всегда была в размахе,
Подымались мы под звон мечей
С головой, отрубленной на плахе,
На своих же лютых палачей.
Рвали цепи в сумрачных темницах,
Отряхали руки от оков,
И пылали гневом наши лица,
Стон стоял, и кровь лилась за кровь…

х х х
Гляди на огонь, гляди,
Пока есть запал в груди.
Безумству мечты радив –
Гляди на огонь, гляди.
Рыдает осенний дол,
Качается в сенях пол,
И ветер в трубе гудит –
Гляди на огонь, гляди.
В нем прошлых веков настой,
В нем песни твоей настрой,
С ним пришлая боль в груди –
Гляди на огонь, гляди.
И меч по руке, и щит
Заправский кузнец скует.
Кто в этом огне сгорит,
Тот заживо не сгниет…
Гляди на огонь, гляди…

х х х
У нас темно-русы волосы,
Искры в глаза заронены,
Зачем говорить вполголоса,
Мы у себя на Родине.
Нам ли в раздольных вотчинах
По закоулкам прятаться,
С правотой отточенной
От наговоров пятиться.
Жили всегда в открытую,
Чтили отцов обычаи,
Это каким открытием
Святость их обезличили?
Страх вселили, метания
В наши сердца холодные,
Или выжить желание
Выжало злость природную?
Пусть слово тяжелым колосом
Взрастет, на миру уронено.
Зачем говорить вполголоса –
Мы у себя на Родине.

х х х
В именах бытует воля предков,
Праотцова вера в сыновей.
Зарождались имена из пепла
Родины истерзанной моей.
Их сметала конница Батыя,
Рушили германцев племена.
Но в священном имени Россия
Воскресали наши имена.
И когда в минуты потрясений
Я смотрю в заснеженную даль,
То звучит во мне Сергей Есенин
И Рубцова тихая печаль.
Кто не принял этой светлой грусти,
Селами оплаканной навзрыд,
Тот не нашей крови,
Тот не русский,
Хоть и русским именем прикрыт.



х х х
    В. Коротаеву

Напевала мать
Мне про Чуйский тракт,
Песней душу
Детскую ранила.
Было, было так,
Только не слыхать,
Чтоб ту песню
Спели по радио.
Фронтовик отец,
В песнях тоже спец,
Пел про Порт-Артур
С легким вызовом.
Только песню ту
Ни один певец
Не исполнит
По телевизору.
Наша жизнь смешна.
Убегаем в рань
Влиться в новый день
С перегрузками.
Тяжела мошна,
А дела-то дрянь,
Коль забыли мы
Песни русские.


ПИСЬМА НА ЛИСТЬЯХ
 Н. Фокину

Никому ничего не желаю,
Кроме мира, любви и участья,
Пусть у каждого в доме сияет
Огонек неразменного счастья.
Пробегусь, соберу по оврагам
Залежалые желтые листья
И, стряхнув с них застойную влагу,
Отпишу всем поклонные письма.
Лисий хвост ли мелькнет за кустами,
Облетит ли крапивное семя,
Я прощаюсь с родными местами,
Видно, время пришло, видно, время.
И тебя, старый друг, не забуду,
Как, бывало, мы песни певали,
Потянуло предзимней остудой
На пустынном твоем сеновале.
Над пустырным подворьем широким
Небо птичьим расколото криком,
Льется Русь в глубину твоих окон,
А она велика и велика.
У нее нет иных назначений,
Кроме как избежать межеваний,
Слишком много мне выпало терний,
Потому и устал от желаний.
Да и что пожелать, если в поле
Под дождем догнивает солома,
И душа о прощении молит
На развалинах отчего дома.


х х х
Зарубцую последнюю рану,
Заврачую душевный недуг,
Финский нож из кармана достану
И заброшу в старинный сундук.
Вы, собратья, меня не судите,
Вы меня не корите, друзья,
Мое солнце качнулось в зените,
По холмам тихо тени скользят.
Над рекой моей тучи да тучи,
По реке все валы да валы,
Мы от ветра колючего жгучи
И от чистого снега белы.
Нашей тертой, мужицкою костью
Перепахана плотно земля,
Плачут, плачут на старом погосте
У забытых могил тополя.
Нет, никто никогда не изменит
Сути жизни во веки веков,
Знать, недолго собакам на сене
Осаждать вольный нрав мужиков.
Так давно ожидаемой вестью
Разбивается скорбная грусть,
И звенит потаенная песня,
Будоража усопшую Русь.






ПАСХА
   В. Ширикову

Бессмертен Царь Царей
Сын Божий.
Всесилен щедростью большой.
И я иду по бездорожью
К нему с открытою душой.
Туда, где песней взгорок вскружен,
Качель взлетает до небес,
И, жаворонками разбужен,
Светло звенит весенний лес.
А молодняк густых подлесий
Лучами радужно обвит.
И я кричу: «Христос воскресе
Во имя счастья и любви!»
1994 г.


х х х
Ни на шаг от избы с печкой,
Дым валит из трубы – свечкой.
Сяду, сяду чинить сети
Да мечтать о былом лете.
Над окном небосвод синий,
За окном – серебром иней.
А вокруг тишины – столько…
И придет ко мне друг – Колька.
Вскипячу, заварю чаю,
За бутылкой в продмаг счалю.
По пути на крутик юркну,
Позову другана – Юрку.
Будет питься до дна чарка,
Будет в сердце весна – жаркой.
Будет тысячу раз спето.
Ах ты, лето мое, лето.
Ах вы, други мои, други,
Не беда – холода, вьюги,
А беда, что в пылу весен
Научились смотреть косо…
Научились ходить скользко,
Ни о чем говорить – броско.
Но и все же, друзья, все же
Мы друг друга понять сможем…

х х х
  Памяти деда Зосимы

Скрипели уключин прибитые шкворни,
Давила удушьем небесная падь…
А туча – все ближе,
А ветер – проворней,
А молний – мечом не разъять…
О древнее, древнее русское счастье –
Один на один пред стихией стоять.
С бортов на шпангоуты сброшены снасти,
Чтоб после по ним не стенать…
Свинцово набухли упругие вены,
Под выгнутым днищем скользят валуны,
И ветер шипит,
И кровавится пена
На гребне взыгравшей волны…
2011 г.


ВОЗВРАЩЕНИЕ
     Памяти И. М. Медведева

По приезду стол накрыт,
Скатерть накрахмалена,
Дядька выпивший сидит
Под портретом Сталина.
Бьет лучом холодный свет
Из окна метельного,
Отсидел 17 лет
Делегат расстрельного.
Не очистился от бед,
Но пред главной выстоял…
Отсидел 17 лет,
Вышел по амнистии…
Дотянул до свояка
По Печоре выпрелой,
У своячницы клюка
Из руки аж выпала.
Испугавшийся свояк
Рваный фуфан выделил
И сказал Ивану так:
«Заночуешь, а с утра
Чтоб тебя не видели,
Рисковать не вправе я,
У меня – семья».
Будет вдумчиво молчать,
Долго ли, коротко ли –
Целый округ на плечах
«Поднимал» пред ходкою.
От баланды из плевел
С голодухи пучило,
Не одну собаку съел,
На людей обучену.
От вагонного зерна
Загибалась братия,
Где-то там ждала жена
У властей в проклятии,
Подрастали пацаны
У селян в немилости.
Нет на них его «вины»,
Дай, господь, им вырасти…
Вертухаи начеку,
Все у них ухвачено.
Чуть не сбросили в реку
Вслед за раскулаченным…
Только друг и отвратил
Самосуд подъелочный,
Чтоб по этой вот идти
По родной, проселочной.
Чтоб на эту вот смотреть
На речушку синюю,
Чтоб душою просветлеть,
Утвердиться – именем…
Устоится тишина
По-над Красным островом,
Установок письмена
Отпадут коростами…
Новый вручат партбилет,
Стихнут партусобицы…
Как? За что? –
Ответа нет.
Дай Бог не озлобиться…



х х х
Ивы мои зеленые
В паводках отстрадали.
Вечностью притомленные,
Дышат покоем дали.
Словно судьбина черная,
В рытвинах, по-над логом
К Спасу Нерукотворному
Вьется моя дорога.
Сколько ж мы понаделали,
Чтоб претерпеть подмену…
Я еще помню белыми
Рваные эти стены…
Не преклонить бы голову
Пред сотворящим скверну…
Здесь, под небесным оловом,
Я еще свой, наверно…
Не сожжена, не порвана
Связь под молвою острою
С этой родимой пойминой,
Что кличут Красным островом.
Где над речной разводиной
Кулик о пощаде молит…
«С чего начинается Родина?»
С Воли, родимый, с Воли…

х х х
Пала ночь.
Земля сошла с орбиты.
Разлетелись в прах материки.
Нерожденной жизни на защиту
Яростно вставали старики.
Молодые водку допивали,
Зрелые в безумии тряслись.
Рулевой споткнулся на штурвале,
И корабль стрелой рванулся ввысь.
От земли родимой, от покосов,
Долг забыв и род предав людской,
Мы уходим по небесным плесам,
По вселенской впадине мирской.
Оплевали дедовы иконы,
Запалили отчие кряжи.
Нас не взять ни словом, ни законом,
Потому что было много лжи.
Путь наш млечный время заметелит,
Наш корабль поглотит встречный мрак,
Что ж вы всполошились? Ведь хотели,
Чтобы все извечно было так…


х х х
Моему поколению
Все по колени.
Оно околело
От водки и лени.
Оно онемело
От лжи и неверия,
Оно ошалело
На мир смотрит зверем.
Под грохот тротила,
Под скрежет железа
Оно укротило
Души своей нежность.
То мечется волком,
То рыщет шакалом
По колким осколкам
Стекла и металла.
Плевало на гениев
Всех проявлений,
Моему поколению –
Не до поклонений.
Не верит ни в белых,
Ни в черных,
Ни в красных…
И все же мое поколение –
Разное…


ПОСЛЕДНИЙ МУЖИК
С. Мишневу

Закрыть бы глаза, не видеть,
Молчать, прикусив язык.
Другие, в лихом прикиде,
Пусть свой исторгают зык.
Свою многозначность множат
Над терпящим ложь листком.
Ведь это не каждый может
По жизни быть мужиком…
Не каждый придержит слово,
Чтоб в прошлое не стрелять.
Хоть слишком у нас сурова
К своим сыновьям земля.
Лишь небо звездой зажженной
Крапит свято нашу гать.
Стоим, пока наши жены
Нас держат, чтоб нам стоять.
Уйдем от родных причалов,
И тихо нам глянет вслед
Страна, которой не стало,
Деревня, которой – нет…


С РЫБАЛКИ

Это волки, это волки
За протокой тихо воют.
Снега колкие иголки
Забиваются за ворот.
Затянулась завершонка,
Отемнал совсем, поди же.
Слава Богу, есть пешонка,
Лыжи наст шершавый лижут.
Тропы – пень через колоду,
Чуть видны огни поселка.
Это волки, ходу, ходу,
Это волки, это волки…

х х х
Это моя дорога.
Я не сверну, не думай.
Здесь под звездой высокой
Правда моя и крест.
Что ж ты наперерез мне,
Словно волчара, «дунул».
Больно наглен и хваток,
Видно, не с этих мест.
Это моя дорога.
Пьяными вечерами
Выезжена брюхом,
Обшаркана каблуком.
Прочь с нее все капканы,
Ямины и арканы,
Чтоб без напряга слуха
Плюхать мог босиком.
В каждом листочке – солнце,
В каждой былинке – дума,
В каждой былине – вечность,
Стечность и ток былья.
Видно, слегка замкнуло,
Спрячь, не поможет дуло…
С этой, моей дороги
Ты уйдешь, а не я…



СОЗВЕЗДИЕ ВОЛКА
Меняю лежанки и путаю след,
Минуя силки и капканы.
Глаза рвет знобящий пронзительный свет,
И кровь бьет из вспоротой раны.
Еще я могу, задыхаясь, дышать,
Хоть знаю – исход мой заведом.
За мною охотник идет не спеша
По следу, по следу, по следу.
При встрече ему не придется решать,
Какую вбить пулю в «двустволку».
В холодное небо метнется душа
Навстречу созвездию волка…
И ты тихо вздрогнешь, кому-то трубя
О том, как серьезно ты занят…
Когда мир посмотрит с небес на тебя
Моими земными глазами.

х х х
Едет Фома,
Тяжела голова.
В старой телеге
Ивняк на дрова.
Рядом Валетка,
Калачиком хвост,
Топчет, гоняя пичуг,
Сенокос.
Сивка за ним
Затащиться не прочь…
Что-то не пишут
Ни сын и ни дочь.
Друг не заходит,
Недужит жена.
Недосыпь – полная
Ныне луна.
Часом вздремнуть бы,
Да сказ не про нас.
Лыко – на сдачу,
Дрова – про запас.
Косы отбить –
Сенокос на носу…
Ступица оду поет
Колесу…
Только в белесье,
Где храм над рекой,
Вечная память
И вечный покой…



КОБЯКОВО
Березы, кедры, тополя.
Осенний дол безмолвно дремлет.
И лишь о памяти моля,
Последний дом хранит деревню…

Сентябрь 2001 г.


х х х

Родились – дети,
Родились – внуки.
Ноги – корни,
И ветви – руки.
Не вырван бурей
И в грязь не сброшен –
Меня все – больше,
Меня все – больше…
Но горько видеть,
Как где-то рядом
Друг, содрогнувшись,
Вдруг начал падать…
И увлекая
Мои начала,
Светло
Подруга моя упала.
А без друзей
И любимых женщин
Меня все – меньше,
Меня все – меньше…


 х  х  х
Подо льдом удивительно чисто.
Рыбья молодь стоит в тишине.
Будто кто-то рассыпал монисто
На песчаном, просвеченном дне…
Подо льдом удивительно гладко,
Отутюжила «складки» вода.
Лишь замоина с цепкою хваткой
Не даёт здесь кидать невода.
Подо льдом, в этой глуби застойной
Чей-то смысл бытия, чей-то «дом»…
Подо льдом так светло и спокойно,
Под моим, нарастающим льдом…
20 ноября 2014 г.

"ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК" - ИЮЛЬ

Вышел очередной, июльский, номер газеты "Литературный маяк".

https://vk.com/doc320010262_437698486?hash=7ec82800671e5311a0&dl=7de3c404a530e0423d

Один из материалов представляю здесь.


Артём Кулябин

Холмы судьбы и памяти

В Соколе состоялся литературный вечер, приуроченный к 65-летию со дня рождения поэта Александра Швецова.

Больше пятнадцати лет прошло, как Александра Сергеевича нет с нами. Однако до сих пор его многогранное творческое дарование не получило должного осмысления как среди специалистов, так и среди читателей. Полузабыт, конечно, не он один. Но это слабое утешение. Есть, к счастью, учителя-энтузиасты, библиотекари, краеведы, которые заботятся о творческом наследии, готовы предоставить материал да и просто поговорить о талантливом земляке. Пять лет назад был издан библиографический указатель, посвящённый Швецову. Неоценимая вещь для исследователя: более трёхсот единиц, среди которых  отдельные издания, публикации в периодике и коллективных сборниках, переводы, газетные статьи, разноплановая литература о жизни и творчестве Швецова.

Подготовленный и проведённый сокольскими библиотекарями вечер «Мне бы жизнь свою прожить достойно» – ещё одно подтверждение того, что поэтическое слово хоть кому-то нужно.

Жаль, что совсем немного сокольчан пришло на эту встречу. Вероятно, это показатель отношения общества к литературе вообще. И если не «организовывать аудиторию» (есть такое понятие!) в наши дни на подобные встречи может вообще никто не прийти. Говорят, лето – время отпусков и огородов. Может быть, тогда всем на пляж отправляться или грядки полоть?..

Хорошо, что вспомнили поэта, прочитали стихи, поделились размышлениями о его творчестве. Библиотекари подготовили выставку литературы, на которой были представлены книги поэта, его публикации в прессе, материалы о нём. Особый интерес у зрителей вызвали издания с автографами автора – незатейливыми и в то же время трогательными.

О чем писал Швецов? При всём многообразии его творческих интересов «стержневой» оставалась тема России. Отсюда – историзм творческого мышления, стремление найти в прошлом объяснение современным событиям. Особенно это проявилось в лиро-эпике Швецова. Не случайно Александр Романов, рассуждая о поэмах из рукописи книги «Золотое крыльцо», составленной уже в 1983 году, отмечал: «Александр Швецов <...> вернее других вологодских поэтов чувствует, как трагизм в жизни взывает к историзму в поэзии <...> Русская история в ней совершенно живая - она движется не от нас, а к нам и в нас...»

И гениальное безымянное творение древнерусской литературы «Слово о полку Игореве» оказалось в рамках творческих интересов Александра Швецова. Он с неиссякаемой исследовательской энергией работал над проблемой авторства «Слова...» Удивительное дело: человек, не имеющий филологического образования (Александр закончил естественно-географический факультет ВГПИ), с головой погружается в проблему, над которой не один десяток лет ломают головы академики и профессора словесности. Откуда такое желание разгадать загадку этой такой далёкой и такой близкой книги? Сложно сказать. Возможно, уже тогда Александр чуткой поэтической душой уловил надвигающиеся грозовые перемены в жизни родной страны: распад СССР, кровавые междоусобицы, и на этом фоне призыв к единению, выраженный в «Слове...», приобрёл новое звучание. Поэт и время – тема вечная. Швецов обострённо чувствовал время.

Публицистика – ещё одна грань творческого дарования Швецова. Далеко не все, наверное, знают, как беспокоился поэт об охране окружающей среды, сколько писал в местной прессе о негативном воздействии на природу вредных производств. А как защищал памятники истории! В целом ряде статей прослеживается мысль о необходимости возвращения на родину русской философии, о своеобразии русской культуры, глубоко национальной по существу.
Сейчас уже невольно приходится думать о самом словосочетании «русский писатель», о его «политкорректности». Скажешь «русский» - и запишут тебя в шовинисты, антисемиты или – чего доброго – в скинхеды, и доказывай потом, что ты не верблюд. А ведь русский писатель потому и русский, что обращается к судьбе русского народа, к истории его, к лучшим его представителям. Точнее, не обращается, а живёт в нём – «в своём народе».

«В своём народе» жил и продолжает жить русский поэт Александр Швецов. Для него нет ничего более важного, чем

«...Оставаться с Русскою общиной
В мировом смешенье языков».




Александр Швецов

«Лишь бы вновь среди наших тревог
зазвучало Предвечное Слово...»



Рубеж

Отечество нам Царское село…
Пушкин

Старый тополь. Старая скамья –
Вся Россия, Родина моя.
И стоять мне до конца уже
На своем последнем рубеже…

Ничего, возьму пилу свою –
Распилю и тополь и скамью, –
Все, что так храню и берегу!
И – огня не одолеть врагу!
Лишь бы охранить без мандража
Неприкосновенность Рубежа…

Пусть и так: ни древа, ни скамьи –
Голо все! – ни друга, ни семьи.
Но уж такова она – душа:
Не дано ей жить без Рубежа!

Голо все… И все же, через год –
Ничего! Все снова прорастет!
Ничего! Возьму пилу свою –
И поставлю новую скамью!
Надо будет – снова все сожгу:
Ждать и верить тыщу лет могу.


*   *    *
И раб,  прикованный  к галере,
своим цепям бывает рад...
Когда в безверии и вере
Лишь вольной волей грезишь, раб!

Когда душой по-детски нежной
восточный ветер дунет лишь -
с какой немыслимой надеждой
на берег Родины глядишь!

И ради только этой цели,
живя в отеческом краю,
за окровавленные цепи
отдал бы волюшку свою.


*    *    *
Сижу безвылазно в квартире.
Такой вот рок,
такой чертог...  
И что там делается в мире —
мне вот уж год как невдомёк.

И ни зимы мне, и ни лета.
И даже кажется порой,
что даже – что года! –
столетья (!)
уже не властны надо мной.

*   *   *
Не надо, божатка, не якай
и зло на меня не гляди
за ярко наколотый якорь
на в общем-то штатской груди…

Не надо, божатка, пустое…
Ты в душу мою посмотри.
Уж если и есть что святое
оно не снаружи – внутри…

Как странники в старой
России, пытая себя за грехи,
Тяжёлые цепи носили,
Ношу по дорогам стихи…


Командировка

Теперь уж куда торопиться?
Да, впрочем, и не тороплюсь.
Сижу словно дикая птица
в гостиничном номере «люкс».

А что ещё надо в раззоре,
в житейскую эту грозу?
Да это лишь:    
дверь на запоре  
да строгие тетки внизу...
 
И прошлую жизнь не окликну,
И стану, возможно, иным:
И  к свету паркета  привыкну,    
и к люстре, парящей над ним...

Но, словно смущаясь обновой,
рукой отмахну всё равно
дымок сигаретки дешёвой
в раскрытое настежь окно.


*   *   *
Памяти друзей
 
На  кого опереться?  на что?
Лишь на память, она лишь – опора,
подзабытая мной, да и то –
сколько в памяти собственной вздора!

И хотя задыхаюсь уже,
это всё ещё – всё! – поправимо,
лишь  бы вновь оказаться  душе
под незримым  крылом херувима.

Лишь бы вновь среди наших тревог
зазвучало Предвечное Слово...
Был бы рядышком Чухин – помог,
и Рачков бы помог, безусловно.

Освятили бы песнею быт,
что существенней всё и дороже.
Но Сергей  Валентинович спит
Александр Николаевич – тоже.

Памяти Сергея Чухина

Мне сегодня не спать,
Перечитывать книги твои,
И опять, и опять
Перечитывать давние письма…
Не мешай мне, пожалуйста, матушка,
Дверь затвори,
Много лет
На свидание с ним
Торопился.
Полежи на диване,
Не стой надо мной.
Посижу, помолчу,
Погляжу на последнее фото.
… Только ветер гудел,
Да ещё за спиной
На диване скрипучем
Ворочался кто-то.


Холмы

Взбегу на холм…
Н. М. Рубцов

Перемелется всё…
Хоть уже и не верится.
С каждым годиком всё тяжелей
Эта самая
Двигает крыльями
Мельница…
Хоть бы ветер какой
посочувствовал ей!
Но куда там!
Ни облачка.
Ноченьки светлые.
Незамеченным
Ангелу в дом не войти.
И такое –
И в полдень, и в полночь –
Безветрие,
Что хоть сам ей
Тяжёлые крылья
Верти!..
И бессилие вновь,
И всё то же безверие.
Вьётся пыль над холмом,
Да на холм не взойти.


Земле Санникова

От бескормицы северных вьюг
Улетают пичуги на юг,
Год за годом свой путь повторяя,
Повторяю, – до южного края,
До килиманджарских пичуг.

А навстречу им – новый поток:
Ни на запад и ни на восток,
Повторяю, - потоком, не порознь, -
Хоть полнеба глазами окинь! –
Целит клювом на Северный полюс, -
Словно компасной стрелкою – клин.

Бог вам помочь, пернатый народ!
И какая вас память ведёт?!
Сколько лет пролетело? Миллионы!
Сколько раз обновилась Земля!..
Но как будто бы помню и я
Край неведомый, вечнозеленый…
И иду вот, иду – утомлённый –
Сколько лет уж! – в родные края.


 

ЛЮБЕЗНЫЙ ЧИТАТЕЛЬ...

Готовится к выпуску июльский номер газеты «Литературный маяк».
Написал колонку редактора…

Любезный читатель, здравствуй…

Июнь-июль для меня стали и временем потерь (горьких и невозвратных), и временем открытий, знакомств, радостей и печалей… В общем, как у всех… Жизнь продолжается!

Съездил я в сказочное место – деревню Усть-Печеньгу Тотемского района. Давно уже туда собирался. Подталкивало знакомство с художником Евгением Молевым, который одну из главных своих работ «Облака над Русью» писал именно там, на берегу спокойной Сухоны, видя перед собой замечательный Покровский храм… Звало туда и знакомство с интереснейшим человеком автором многих краеведческих книг Александром Кузнецовым, очерки которого публикуются и в нашей газете, звала и скромная сельская библиотека… И эта поездка случилась (я обязательно напишу о ней).

А завтра я поеду в Великий Устюг. Нет, не в гости к Деду Морозу, а на представление в библиотеке новой книги замечательного писателя Николая Алешинцева (о книге я рассказываю в этом номере)...

… 27 июня ушла из жизни Нина Васильевна Груздева. Я убеждён, что чем дальше она будет уходить от нас во времени, тем ближе и необходимее будет нам её творчество. Больше уже не «настигнет» меня телефонный звонок и её голос – иногда радостный, иногда требовательный или строгий… Но навсегда уже настигло меня (как и многих-многих) её поэтическое слово…

О, жизнь моя, -
часы песочные,
Во всех веках необходимые,
Такие хрупкие, неточные,
Но, как и жизнь,
неумолимые!
Средь мира
бодрствующе-спящего,
Средь суеты
и сора пошлого
Шуршат песчинки
настоящего,
Спешат из будущего -
в прошлое.
... И день зарею
начинается
Такой роскошной
и волнующей...
А жизнь моя
уже кончается...
А сколько там песчинок -
в будущем?


В этот  же день ушла из жизни замечательная женщина Галина Владимировна Кондратюк. Скромнейший и добрейший человек, всю жизнь она работала медсестрой, тысячам людей поставила уколы (в том числе и Нине Груздевой), облегчила боль, помогла… Ничего для себя не просила, никого не обременяла…

Прощайте, наши любимые. Нам жить дальше. Но и задумываться всё чаще и чаще – «а сколько там песчинок в будущем»?..


 

КНИГА О СЧАСТЬЕ (о новой книге Николая Алешинцева)

Книга о счастье
(о книге Николая Алешинцева «Никитино счастье»)

«… Нет, не по болтливости посвятил я скупые эти строчки судьбе одной из миллионов сельских жительниц. Мне выпала честь нести вместе с ними один, иногда непомерно тяжёлый, крест…»  Слова эти из очерка о доярке Татьяне Алексеевне, которым открывается новая книга Николая Алешинцева «Никитино счастье», могли бы показаться излишне красивыми… Если бы не знал я, что, действительно, всю свою жизнь Николай Алешинцев работал в сельском хозяйстве, рядом вот с такими людьми, как героиня очерка…
Он знает, о чём пишет, для чего пишет, поэтому нет лишних, «красивых» слов в его рассказах, очерках и повестях. Он, действительно, пишет «не по болтливости», а потому что молчать не может. Потому что, кто, если не он, расскажет об этих мужиках и бабах, о родном крае – его истории и природе, о жизни и смерти…
Николай Алешинцев пишет давно, и книги (поэтические и прозаические) у него уже выходили. Конечно же, не в центральных издательствах, потому что живёт он даже не в райцентре  на самом востоке Вологодской области – Великом Устюге, а ещё дальше, в деревне Чернево…  В такой «удалённости» есть опасность для творческого человека – оторванность от живого общения с коллегами, с редакциями (потому-то, наверное, и в Союз писателей довольно поздно приняли Алешинцева, и творчество его так трудно перешагивало за границы местной известности). Но есть в этой ситуации и большое преимущество – оно в той же, как ни странно, оторванности от коллег, редакций и т. д. - меньше пустых «литературных» разговоров, окололитературной суеты. А главное – жизнь на своей земле, доскональное знание этой земли и её людей – то, что не вычитаешь ни в каких книгах… Эта укоренённость в родной почве и даёт силу Николаю Алешинцеву жить и работать, осуществлять данный свыше талант.
Для меня, как состоявшийся писатель Николай Алешинцев начался именно с этой книги – «Никитино счастье». Предыдущие сборники и отдельные публикации не давали (лично мне) полного представления о его творческих возможностях и о том, что он уже сделал в литературе…
Сборник повестей и рассказов «Никитино счастье» подготовлен к печати издательско-полиграфическим предприятием «Правда Севера» и выпущен в Архангельске тиражом 1000 экз. У сборника есть литературный и технический редакторы и корректоры, что уже редкость по нынешним временам, и что, безусловно, сказалось на качестве книги.
Книга хорошо свёрстана, оформлена, в твёрдом переплёте… Хорошо продумано, выстроено расположение произведений внутри сборника… Всё сделано профессионально, по-хорошему. Только порадоваться остаётся за автора и читателей, до которых всё-таки дойдёт эта книжка.  
В книге три больших раздела.
Первый - «Легенды Великоустюжской земли», включающий три повести на историческом материале. «Легенда о гибели городка Орлеца» рассказывает о набеге татарского отряда на Устюжские земли и героической обороне сторожевого городка Орлец… Легенда рассказана замечательным языком (устаревшие и диалектные слова – в меру и к месту), автор показывает знание исторических деталей, создаёт живые выразительные образы защитников крепости. Вот один пример: «Первосоветник Истома Волк был единственным мужчиной из всех окрестных деревень, разменявшим пятидесятую весну. Седой как лунь, израненный в вечных битвах с новгородцами, татарами, вятичами, он, как сорвавшаяся со скалы и висящая на одном корне живая сосна, так же накрепко вцепился в родную землю…» Вот как пишет Николай Алешинцев!
Завершается повесть словами: «Мы стоим на священной земле, политой кровью наших предков, мы нашли их фамилии. И в наших жилах течёт кровь героев и мучеников Русской земли. Мы разные, но пусть в одном мы будем похожи. В великой и жертвенной любви к Родине!»
Вообще, автор довольно часто вкрапляет в художественные тексты публицистику. Но получается это органично, потому что это необходимо автору – напрямую высказать своё отношение к тому или иному явлению, и читатель, уже верящий ему, принимает и публицистку…  
Повесть «Камень-сердце» - ещё одна местная легенда в обработке Николая Алешинцева. О добром богатыре Воле, о любящей его девушке, о власти, которой воля мужицкая и её защитники всегда поперёк горла, о большом богатырском сердце. «А недалеко от моей родной деревни лежит камень-сердце. Молчит. В юности мы любили приходить к нему. Карабкались по его богатырским бокам, чтобы видеть целиком и удивляться его громадности. Трудно представить, что когда-то камень был человеческим сердцем».
«Никитино счастье» - ещё одна легенда, повесть, давшая название и всей книге. А легенда ли это? – возникает вопрос, когда читаешь, что герой повести Никита родился в деревне Печерзе, в 1881 году… Может это правда всё. И действительно удалось тому Никите в 1911 году поймать «царицу-рыбу» огромную стерлядь… Улыбнулась удача бедному рыбаку – поймал, да ещё и сумел доставить её живой на продажу в Великий Устюг… Вот плывёт он в лодке своей, к ней другая привязана полузатопленная, чтобы не уснула раньше времени чудо-рыба. Гребёт и мечтает о том, как выгодно продаст он свой товар, как  накупит подарков жене и дочерям, а главное – купит корову-холмогорку… И сердце у читателя сжимается, потому что понимает он, что не может быть такого счастья бедному рыбаку, обязательно обманут его городские покупатели… Ан, нет! Всё получилось у Никиты – купили у него рыбу, купил и он всё, о чём мечтал. Спасибо автору!
И опять не могу удержаться процитирую концовку повести: «Грозная туча наседала на солнце с запада. Низовой влажный ветер поднял рябь на сухонской воде. Сам воздух всё более наполнялся тревогой. Шёл 1911 год. Я пишу этот рассказ в 2011-м. Прошёл век! В его громадности небесные грозы не были так страшны, как грозы четырнадцатого, семнадцатого, сорок первого года. Но, видимо, столь велика тяга человеческой души к какой-то другой, более радостной, жизни, что до наших времён сохранилась легенда о везучем рыбаке, которого щедрая мать-природа наградила неожиданным счастьем в виде огромной сухонской стерляди. А может, и не в стерляди было дело?»
Второй раздел – «Прозрение», пять рассказов о разных судьбах, о том, что в человеке всегда должно побеждать «человеческое».
Третий раздел – «Мой месяцеслов», своеобразный литературный календарь. «Жанр» в литературе не новый – вот у меня перед глазами «Месяцеслов» прекрасного писателя Ивана Полуянова, а тут же рядом и «Лад» великого Белова, а вон и сборник Михаила Пришвина… И, честное слово, «Месяцелов» Николая Алешинцева ничем не уступает им! Потому что – не повторяет их. Это действительно «мой» (т. е., его, Алешинцева) месяцеслов.
Каждый месяц со своим характером. В каждом месяце – что-то происходит в природе, в жизни общества… Тут, в этой прозе, очень чувствуется и поэтический талант Николая Алешинцева – это проза поэта. И, о чём я ещё не сказал, но что очень характерно для этого автора – мягкий, живой юмор, то лёгкая ухмылка, а то и заливистый смех, острое, к месту, словцо…
Вот, например, из главы «Март»: «Посветлеет лес. На малиновых веточках приречного краснотала качнутся навстречу солнцу бархатистые зайчики вербашек. И останутся от зимы разве что морозные утренники. Но и их приспособит к делу северный мужик. Выйдет из избы, потянется и, не теряя зря времени, примется колоть дрова. В мороз они звонко лопают от умелого удара сильных рук. Пять минут работы – и уж летят прочь шапка, телогрейка и рукавицы. Пар от работника валит. Посмотрит на это явление утренний холод, словно виноватая собака подожмёт хвост и скроется в северном направлении».
… Впрочем, можно цитировать и цитировать… С удовольствием! Но надо и остановиться. И вот здесь-то бы и сказать, что, мол, дорогой читатель, купи  эту замечательную книгу или возьми в библиотеке и прочитай всё сам…  Но где же «дорогой читатель» возьмёт эту книгу? Даже в Вологде в очень не многих местах. А в Москве? В других городах?.. Полки наших магазинов, столичных и провинциальных, забиты одной и той же макулатурой, в центральных газетах глубокомысленно разбираются пустые «тексты»… Но будем верить (а что ещё и остаётся!), что правда, истинная литература (такая, как сборник «Никитино счастье») дойдёт до читателя. Обязательно дойдёт, я в этом уверен!..
Николай Алешинцев

 Страда

  Очерк

Непонятная болезнь в одночасье свалила в больницу, никогда раньше не болевшую доярку, которую даже в юности  все звали только Татьяной Алексеевной. Есть ещё в наших деревнях люди, не мыслящие себя без любимого, раз выбранного дела. К ним  не пристают сплетни, прозвища, они никогда не участвуют в деревенских  дрязгах, честны, скромны и уважаемы. Такова Татьяна Алексеевна. Она, в отличие от записных правдолюбцев и борцов за справедливость, могущих трепаться на собраниях часами, говорила о недостатках коротко, как-то извинительно, но всегда умно и по делу. Именно её слова имели вес и для ночного скотника и для секретаря горкома недоумевающего, почему в некоторых хозяйствах допускают минус по молоку. То, что плюсовать до бесконечности не мог бы заставить даже господь бог, некого не касалось. В те благословенные, как сейчас кажется, времена, жили какие – то богатырские дети, которым, если верить секретарю, всегда не хватало молока.
   Я восхищался Татьяной Алексеевной, предлагал поберечь себя и сменить работу, но она категорически отказывалась и, вот эта проклятая болезнь. Естественно, по приезду в город  выбрал время её навестить.
В пятиместной палате Алексеевна находилась одна. Лежала,  натянув одеяло до подбородка и, лишь увидев меня, чуть сдвинула его к груди, хотела улыбнуться, но не получилось. Слёзы сверкнули в тёмных впадинах глаз, и она тут же убрала их синеньким платочком, видимо всегда находившимся в ладони. Платок был совершенно сырой.
    Господи, подумал я, почему, сейчас, когда ей стало плохо, то могучее государство, на которое она работала с детства, куда - то смылось, бросило её на больничную койку и успокоилось, посчитав свою миссию в её жизни законченной. А ведь так не должно быть, весь мир, который кормят, одевают, делают пригодным для жизни люди подобные Татьяне Алексеевне, должен бы крутиться в этой палате, чтобы спасти её, хотя бы  из чувства элементарной благодарности.
Труд таких людей позволяет артистам петь, политикам скандалить,  банкирам получать бонусы. Именно он, по утверждению учёных, позволяет нам воображать из себя лучшее, что создала природа, а не бродить по планете, аки динозавры в поисках пропитания. Мы хитры и, восхваляя производительный труд,  пытаемся переложить его на чьи – то плечи.  
   И сейчас помню в подробностях, каждый миг того моего посещения.
Положил на тумбочку пакет с фруктами и стряпаниной. Сел на старый, весь обтрёпанный стул и молчал. Надо было говорить, а я, немало наторевший в этом искусстве на многочисленных собраниях, не знал о чём. Было ясно;  всё сейчас  сказанное, банально, глупо, совершенно ничего не стояще.  Смотрел в окно, заполненное не по - весеннему хмурым небом, словно оно могло подсказать единственно правильные слова. Слабый голос Татьяны Алексеевны перебил мои тщетные поиски.
- Созонтович, кого на мою группу подменной то поставили? Неуж Машку – пьяницу?  Всех коров доведёт, запустит. А у них сейчас отёлы, раздаивать бы надо.
  Что – то оборвалось в моей душе, какие к чёрту коровы, какая Машка, если ты едва жива? Чуть было не крикнул я, но вовремя спохватился и, стараясь казаться спокойным, пообещал:   « Алексеевна, не переживай, разберусь, если что специалисты будут твоих коров доить. Только поправляйся!» -     Помню, хотел сказать что-то ещё, но махнул рукой и выскочил из палаты.      Сбегая по широкой больничной лестнице, я давил в себе слёзы и смог вдохнуть лишь тогда, когда весенний прохладный ветер ударил в моё лицо.
Не знаю, как становятся святыми; за убогость ли, за богатство, за брошенное на пулемёт тело? Но, что-то память моя не находит примеров возведения в ранг святых, безотказных и терпеливых сынов и дочерей человеческих всю жизнь без остатка отдавших труду, единственному спасителю времён и народов.
 Ночь, темень, грязь, которую чувствуешь, застревающей в ней, промокшей обувью. Девочка, за угловатыми плечиками которой нет и десяти лет, схватившись за мамкин сарафан, чтобы не отстать и не потеряться, пробирается на ферму. Фонарь вечером оставили на работе; бригадир велел беречь керосин. Хочется спать, но кто тогда поможет мамке на ферме. Она вон, едва на ногах держится от голода. От травы, да мха, какие силы. Только живот пучит. Вот бы обрату разрешили попить! Телятам, говорят надо. А мы бы и выпили-то капельку. Много нельзя; умереть можно.
А днём к ним придёт бригадир, и словно споткнувшись о нищету, о провалившиеся, окаймлённые чёрным мамкины глаза всё-таки попросит сходить на сенокос.  «Это не тяжело. Только валки посушить». Самого себя, стыдясь, выскочит комиссованный по ранению, мужик на улицу, обтирая скомканным картузом ненужную на его должности сырость. И мама пойдёт. « У нас хороший бригадир, - зевая, думает девочка. В соседней деревне вон, малыш  боронил и уснул прямо на лошади. Так его бригадир кнутом. Мамка говорит, что правильно. Если все спать на работе будут, мужики на фронте с голоду умрут. А мне жалко».
    Вот и ферма. Зажгла фонарь, по - бабьи подоткнула платьишко, косынку подвязала и, схватив молочное ведро, пошла к оглядывающемуся, мыкающему стаду. Так она ходила сорок лет. Золушка, никогда не ставшая принцессой. Кормилица и спасительница изуродованной войной страны.
Отец не вернулся. Беспросветная, ничего доброго не обещавшая жизнь, тяжёлым крестом давила мать. И она ушла навсегда, весной, когда в третий раз вербашки на ивах распустились, а на южных проталинах, словно осколки ласкового солнышка, вспыхнули цветы  мать – мачехи.
  Тяжко умирать весной. Вот она жизнь, рядышком за окном, скворец вон прилетел, а петь будет уже без тебя.
Ещё на поминках председатель, отвёл в сторону и, опустив глаза к полу, сказал. «Возьми мамкиных коров, Татьяна. Жалко на чужие руки отдавать».   Хороший, но беспощадный к бездельникам, был председатель. Из тех, что верили: через две точки можно провести только одну прямую линию и это линия партии. Не себя ни людей, не жалел. Не всем нравилось и «съели». А после него по семь человек в год председательствовало. Всякое было. Терпели. Скот не станок не бросишь. Поревёшь вместе с коровами, над скудным кормом, о начальстве нелестно подумаешь, а привыкшие руки делают знакомую работу.
 Потом её и, идущих на вечернюю дойку подруг, едва не убил, списанный с фронта и подаренный колхозу жеребец. С детства все знали, что лошадь никогда на человека не наступит, и когда, обученный для кавалерийской атаки конь, не обращая внимания, на седока, врезался в женскую шеренгу, видимо чем - то похожую на наступающих немцев, никто и не подумал убегать. Испорченный войной конь покалечил тогда многих.  Ей сломал руку. А её подруге Соне выбил незабудкиного цвета глаз. Что это значило для девки - невесты, только Соне суждено было испытать.

  « Баскими не были, а молодыми были» - судачат, пригревшись на завалинке старухи, словно, извиняясь, за свою былую любовь к парням одногодкам. Для многих из них  любовь, да рождение детей были теми счастливыми рассветами, ради которых можно было перетерпеть многие жизненные невзгоды.
Это сейчас едва увидят девчушку, наставляют: «Ты с парнями то осторожней. Он ревёт да просит, а ты реви да не давай!»
- Отстаньте – озорно усмехнётся деревенская красавица, - сами - то долго ли
ревели. И снова лечащие душу воспоминания молодости, словно росные капельки в безбрежном океане невзгод и труда, посетят седые головушки наставниц. Только не стаёт в деревне красавиц. Дяди и тёти, своевременно сбежавшие от красот деревенского житья, до сих пор считают, что родившиеся в деревне, парни и девчата обязаны в ней жить, чтобы своим трудом поддержать не только знамя, но и штаны капитализма в России.
  Тане повезло. Муж оказался добрым и мастеровым. Сначала и не пил.
Но за хорошие дела; починил самовар или поросёнка на мясо забил, расплачивались, понятно, угощением. На стреленском сплаве вообще только водкой рассчитывались. Вот и сорвался. А потом погиб в перевернувшемся тракторе.  Сына и дочь оставил.
    А уж деньги на работе стали платить. Она научилась их беречь, распознала их силу и на всём экономила и радовалась каждому отложенному рублю. Не ведала, что придёт час и не продотряд, не вор, а президент, за которого она голосовала, словно самый последний жулик отнимет её кровные, оправдываясь демократическими преобразованиями и обещаниями счастья.
Преобразования произошли, народные деньги достались единицам, только на её счастье, как всегда не хватило. Слава Богу, что дети к тому времени уж были выучены.  Сейчас тоже в начальстве, домой редко наезжают.
Перед тем, как лечь спать, смотрит новости, и, насмотревшись, что чем выше начальник, тем злее ворует, молит Бога за детей: только бы они не споткнулись. Не оскотинились. Ибо скотину всё равно на забой отправят.
Тревожно.
Всегда в передовых была, а медальки не дали.  Да и Бог с ней. Руки вот к ноче болят, пальцы кривиться стали, а так бы жить можно. На праздник недавно приглашали.  Ездила. Свету- то сколько, зря жгут.

Нет, не по болтливости посвятил я скупые строчки очерка, судьбе одной из миллионов сельских жительниц. Мне выпала честь нести вместе с ними один, иногда непомерно тяжёлый крест. Правда другие уже были времена, и крестьян стали считать за людей, выдав им паспорта, назначили пенсию аж, двенадцать рублей и даже с высоких трибун говорили об успешных доярках и телятницах.
  Строится, начали,  и дети рождались, не дожидаясь материнского капитала, и уж поверилось: всё наладится. Но случился не постижимый умом нормального человека, развал страны, разграбление сельского хозяйства, и те, чьи сердца не очерствели, не могли уже ничего поделать, кроме как напоминать в книгах и с кремлёвских трибун: что даже израненная страна не допускала запустения святого поля Руси. Напоминать о голодных женщинах, которые несли в котомочках семена для посева, за пятьдесят и более вёрст.
О детях и мужиках инвалидах, везущих на конных санях и телегах солярку. О матерях, отдающих голодному ребёнку, свою клеверную лепёшку. Бескрылые ангелы, усталые и бескорыстные спасители России. За что, как проклятье небес холодом мучил вас, безропотных и уставших, поздний черёмуховый отзимок? Какие силы помогли вам пережить, ставший болезнью страх похоронки, и как не сошли вы с ума, когда голодная смерть забирала ваших, безгрешных, но, ничего счастливого не видевших, детей.
Плакала Богородица. Плакали, земные милые сёстры, но те, кто могли бы защитить и утешить, сами сгорали в беспощадном огне войны.  
Страда - так точно и ёмко назвать крестьянские будни мог только тот, кто ладонью определял готовность земли принять семена, кто с тревогой смотрел в июльское небо страшась ненужного в сенокос дождя, кто уходил от ставшего беспомощным застрявшего в сыром поле комбайна, стирая , пропитанной солярой рукой, то ли дождевые капли, толи бессильные слёзы от проигранного не по его вине сражения.
Отношение к родной земле – это всегда понятие нравственное, духовное или как сейчас, безнравственно продажное.
  Как мы будем жить, когда уйдут с последних ферм и полей, такие как Татьяна Алексеевна, переживающая о чужих коровах, как тот комбайнёр, грозящий кулаком небу, за бессовестный дождь? Кого впряжём мы в российскую тройку, коли все хотят быть наездниками и никто лошадьми?
Смотрю иногда детские конкурсы красоты, (ещё не дошли до конкурсов эмбрионов), смотрю, как изнывая от фальшивого счастья, выходит замуж пятикратная невеста. По поводу избавления от неё, родителей, салюты, французские вина, дорогие подарки.
А я ругал доярок за перерасход молока для телят. За не выключенную лампочку. Мои специалисты выискивали пути экономии воды, зарплаты, топлива. Мы, как, оказалось, наивно думали, что такими мерами, способствуем построению справедливого и доброго для всех общества, где трудолюбие будет и национальной идеей и гарантом благополучия и почёта. Не получилось.
  Но мы живы. Сужаются горизонты, мельчают помыслы, и уж  кавалерийская атака в старом кино не вызывает желание к ней присоединиться. Всё меньше надежд, что разбуженное рокотом тракторов поле отзовётся  хлебом, что вернётся, заботливый, смекалистый мужик и, поддержанный делами нового более развитого начальства вновь будет защитником и опорой разоренных, невинно убитых деревень. И сам Бог придёт ему на помощь.
  Недавно, при проезде по знакомым местам, я решился зайти к Татьяне Алексеевне домой. В захламлённом  до ужаса жилище неопрятные, незнакомые мне люди сказали, что она недавно умерла.
С уцелевшей иконы с укоризной смотрел на меня образ святого. Я выскочил на улицу, а в висках, обречённой птицей билась мысль: неужели эти люди и есть новые хозяева родных нам мест? Чем лучше они врагов, устраивающих конюшни в наших церквях? Что ещё должно случиться, чтобы тревожно и больно стало не только сельским жителям страны, но и тем, кто на Конституции клялся « верно, служить народу»?
    Друг включил магнитолу. Проникновенно пела Екатерина Шаврина:  «Грустить с тобой, земля моя и праздновать с тобой». Татьяна Алексеевна  любила эту песню, но никогда больше её не услышит.
Остаётся только грустить. Кто бы сказал - доколе?




   


   

 

«За Вологду – землю родную…» (О третьем традиционном фестивале «Голос ремёсел"

 33b380440fc27d4f2ee4198f1bdb34b5.jpg
Три дня, с 23 по 26 июня, звучал в древней Вологде «Голос ремёсел» - фестиваль, собравший в Вологде мастеров народных промыслов, знатоков и носителей народной культуры из всех уголков Вологодчины, из различных регионов России, из Беларуси, Узбекистана, Сербии, Финляндии…

Кто бывал в Вологде, тот знает (а кто не бывал – ещё узнает), что сердце города – Соборная горка (большой пологий холм на рекой Вологдой), на которой: кремль с древними храмами; Софийский собор, построенный по указу Ивана Грозного, и рядом с ним златоглавая колокольня, видимая из любой точки города; а на самом берегу тихой реки, рядом с храмом Александра Невского – памятник великому русскому поэту, вологжанину, Константину Николаевичу Батюшкову...

Здесь-то, на Соборной площади и вдоль стен седого кремля развернула свои прилавки и торговые шатры ярмарка с бойкой торговлей. На сцене, как и положено в праздник, выступали артисты с песнями и плясками. В тени сквера на берегу реки давали уроки мастерства кузнецы и ткачихи, кружевницы и гончары, резчики по дереву и мастера плетения из бересты…

С другой стороны кремля, на зелёной лужайке, можно было научиться ладить лодку и даже узнать, как добывался нашими предками «живой огонь».

А на площадке национальной кухни можно было отведать и щи, и плов, и лаваш, и пироги с начинкой на любой вкус…
Три дня звучал в полную силу голос ремёсел… Раскрыв рот, глядели на огненную работу кузнецов мальчишки, девушки перенимали искусство кружевниц… Плыли над рекой, на каждом повороте которой – древний храм, песни и смех…

В последний день фестиваля на смотровой площадке у реки, на кованной скамейке, установленной на прошлогоднем фестивале, появились (опять же кованные кузнецами) – гармонь и раскрытый томик стихов Николая Рубцова… Открыли новый «арт-объект» гости и участники фестиваля, глава города Евгений Шулепов.

Рубцов – наш национальный поэт – воспел в своих стхах Вологду, и теперь Вологда отдаёт ему долг памяти…

Как не вспомнить тут знаменитый экспромт Рубцова:

«За Вологду – землю родную –
Я снова стакан подниму,
И снова тебя поцелую,
И снова отправлюсь во мглу…
И пусть будет дождичек литься,
Пусть всё это длится и длится!»

Пусть «длится и длится» в веках наша милая Вологда; пусть длится живой и громкий голос ремёсел, пусть длится и длится великая русская поэзия…


 

ВСЮ ЖИЗНЬ ОНА ПИСАЛА О ЛЮБВИ... 27 июня в Вологде умерла выдающаяся русская поэтесса Нина Васильевна Груздева.

Всю жизнь она писала о любви…

27 июня в Вологде умерла выдающаяся русская поэтесса Нина Васильевна Груздева.



Её талант признавали такие авторитеты как Александр Яшин, Илья Сельвинский, Виктор Боков, Сергей Наровчатов, Василий Федоров… Николай Рубцов и Сергей Чухин не только высоко ценили ее поэтическое слово, но и были настоящими друзьями Нины Васильевны.

Нина Груздева лауреат Большой литературной премии России. Песни на её стихи звучали на радио и телевидении, в концертах. Для сотен, тысяч людей её стихи стали радостью и утешением…

Всю жизнь Нина Груздева писала о любви. Ныне сама Любовь (ибо «Бог есть Любовь») – принимает её душу…

Прощай, дорогая Нина Васильевна, мы всегда будем помнить Вас и Ваши стихи. Покойся с миром.


Нина Груздева


* * *
После нас не останется писем,
А душевные связи тонки.
И уносятся в звездные выси
Телефонные наши звонки.

Может, где-то в межзвездной Вселенной
На звезде или в райском тепле
Вдруг настигнет звонок тот, последний,
Не заставший меня на Земле.

«Нет тех, кто не стоит любви…» (о Башлачёве)

«Нет тех, кто не стоит любви…»
(о Башлачёве)

Был 1989, зима или ранняя весна… До окончания моей срочной службы оставалось меньше года. Поэтому-то и была возможность иногда посидеть в комнате, называвшейся в то время «Ленинской», полистать журналы. О!- журналы того времени: разрешённая «запрещённая» литература, разоблачения «сталинизма» и «застоя»… Не сразу, через пятые руки, но доходили те журналы («Огонёк», «Юность», «Смена» и т. д.) и до нашей казармы.
Наверное, один из таких журналов и читал я в тот день и час, когда мой земляк Олег Малинин сказал: «Вот, посмотри стихи…»
А я уже сам писал вовсю. Малинин-то и был первым терпеливым читателем и слушателем моих опусов.
И вот я читаю то, что он мне подал… «Грибоедовский вальс».
«В отдалённом совхозе «Победа»
Был потрёпанный старенький «ЗиЛ»,
А при нём был Степан Грибоедов,
И на «ЗиЛе» он воду возил…» и т. д.
Тут же, помнится, были «Петербургская свадьба», «Подвиг разведчика», ещё что-то…
Башлачёв!
Да-да не песнями – рвущими душу, а стихами, напечатанными строчками пришёл он ко мне. И он для меня был и есть, прежде всего – поэт (ну, какой уж он там, честно говоря, музыкант…), не «рок-поэт», не «бард»… Поэт.
В журналах, в одном за другим, появлялись подборки его стихов и первые статьи о нём. Я читал стихи, твердил их, переживал их как свои («но я с детских лет не приучен стоять в строю, меня слепит солнце, когда я смотрю на флаг…» - бормотал, в ожидании дембеля), тайком вырывал страницы со стихами и статьями.
А Малинин ещё рассказывал, что знал его, видел: Башлачёв бывал в Вологде, в общей компании с его старшей сестрой, и приходил к ним домой… И это казалось совсем уж несправедливо обидным – я мог бы с ним познакомиться, если бы он был жив, этот длинноволосый ангелоподобный парень, писавший: «Рука на плече, печать на крыле, в казарме – проблем, банный день, промокла тетрадь…» (Казалось бы, ну что такого в этих строчках? – а они завораживали).
В те дни я даже написал и отправил письмо в «Огонёк» с предложением поставить памятник Башлачёву. Тогда редакции журналов ещё отвечали на письма читателей. И надо было видеть лицо ефрейтора «почтаря», подававшего мне фирменный огоньковский конверт. А в нём бланк с печатными буквами: «Уважаемый… благодарим Вас за внимание к нашему журналу…»
Не верится, что это было со мной: и смешно, и грустно…
Потом, уже после армии, купил где-то (наверное, в магазине «Мелодия» в Вологде) пластинку «Время колокольчиков», слушал её на проигрывателе-инвалиде, и это было ещё одно потрясение…
В Питере купил книжку «Посошок» (в зелёно-чёрно-голубой бумажной обложке»). Сводила жизнь и с людьми, знавшими его…
В то время Василий Иванович Белов написал статью «против рока».  Ну а ведь Башлачёв (как узнали никогда и не слышавшие его, почитатели-последователи Белова) – это же рок!
«Вот, посмотрите какие стихи…», - говорил я писателю, читавшему тогда все мои первые рассказы. «Нет, это плохо, это рок», - отвечал он.
«А деньги, что ж, это те же гвозди, и так же тянутся к нашим рукам», - читал я ему. «А почему деньги это гвозди-то?» - нарочито простецки спросил писатель. И я указал на распятие на стене его кабинета – вот гвозди!
Многое забылось, ушло… А Башлачёв всё рядом. И также вдруг обожжёт досадой – вот по этим ступеням он поднимался в квартиру моего друга, вот по этой набережной Шексны или Фонтанки гнал его снеговой ветер («…скатертью тревога!»)… А уже всё – не встретить, не повстречаться.
Я вот думаю, прочитал бы Василий Иванович его стихи, и сказал бы – да это же прекрасный поэт! Обязательно сказал бы, понял бы его. Белов на таланты и творческую дерзость был отзывчив…
А впрочем, что мне чужие мнения, если и сейчас волосы дыбом встают от этих слов:
«… Пуст карман. Да за подкладкою
Найду я три последних зёрнышка.
Брошу в землю, брошу в борозду –
К полудню срежу три высоких колоса.
Разотру зерно ладонями
Да разведу огонь да испеку хлеба.
Преломлю хлеба румяные
Да накормлю я всех,
Тех, кто придёт сюда
Рассеять чёрный дым…»
То ли это заговор-волхование, то ли молитва, я не знаю…  
Вот если бы я сегодня встретил его, я бы, может, и сказал: «Ты подожди, потерпи… Сходи в церковь…»
А тогда я просто шептал вслед за ним: « тут дело такое… нет тех, кто не стоит, нет тех, кто не стоит любви…» И эти слова когда-то спасли меня. Я это точно знаю, я помню…

21-22. 06. 2016

 

"ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК" - ИЮНЬ

https://vk.com/doc320010262_437619206?hash=e7a4fe683eb5313d7f&dl=d56677be30cee3d154



Вышел очередной, июньский, номер газеты «Литературный маяк».

Первополосный материал номера «Рубцов на русском и китайском»: рассказ о Международной  Рубцовской конференции в Череповце.

В этом номере читатели также смогут познакомиться с любовной лирикой прозаика и поэта из Великоустюгского района, члена Союза писателей России, Николая Алешинцева.

Писатель-краевед из Тотемского района Александр Кузнецов рассказывает об этимологии одного из самых популярных названий вологодских деревень – «Горка».

«Книжная полка «Маяка» познакомит читателей с новыми книгами: «Вологодская тетрадь» - автор Дмитрий Шеваров; «Из души живые звуки. Поэт Н. М. Рубцов: жизнь и творчество» - автор Леонид Вересов.

Материал Светланы Чернышёвой посвящен юбилею известного актёра, нашего земляка Николая Олялина и приоткрывает поэтическую грань его таланта.

Постоянный автор «Маяка» Виктор Тарасевич вспоминает юность и посвящает стихи своей малой родине…

Здесь предлагаем материал о Рубцовской конференции.

Рубцов на русском и китайском

IV Международная научно-практическая конференция «Творчество Н.М.Рубцова в контексте глобальных и национальных культурных традиций», посвящённая 80-летию со дня рождения великого русского поэта и 45-ой годовщине его трагической гибели состоялась 25 – 26 мая в Череповце.

В Череповце на международной конференции, посвященной творчеству Рубцова, читали стихи поэта на китайском языке.

«Рубцовская конференция — это совместный проект ЧГУ и Дома знаний. В поддержку выступила библиотека имени Рубцова Санкт-Петербурга, Евразийский национальный университет имени Льва Гумилёва, алуштинский дом-музей Ивана Шмелёва, - рассказал один из организаторов конференции, доцент кафедры истории и философии Гуманитарного института ЧГУ Алексей Новиков. - Рубцов своей поэзией затрагивает самые тонкие струны человеческий души, вопросы любви, отношения к Родине, войне. Его поэзия актуальна, привлекает не только российских, но и зарубежных исследователей».

Мероприятие началось с возложения цветов к памятнику поэта около Череповецкого госуниверситета, где школьники, студенты, читатели и писатели читали стихи, говорили слова любви к поэту  и его творчеству.

Поэзия Рубцова звучала не только на русском, но и на китайском языке. Специально на конференцию в Череповец приехала аспирантка Пекинского университета иностранных языков Лу Вэнья. Она пишет диссертацию по творчеству русского поэта, а сейчас проходит стажировку в Московском педуниверситете.
«Мне очень нравится духовность в его стихах, он очень искренне выражает свои чувства. И стихи очень красивые, запоминаются легко», - сказала Лу Вэнья перед тем, как прочитала на китайском языке стихотворение Николая Рубцова «Прощальная песня».

Известный русский поэт, череповчанин Александр Пошехонов обращаясь к собравшимся  у памятника поэту, сказал:

- Николай Рубцов – поэт своевременный и современный, созвучный, пожалуй, любой эпохе, ибо он лирик, он духовник, он «энергетик», дающий душе «печальный свет…» Его творчество и обогатило русскую литературу, и поддержало её в нужный период времени, не дало сбиться ей на шлягерный мотив, уберегло корни. Николай Рубцов пришёл в поэзию и, как отличный регулировщик, встал на распутье, указывая своим творчеством нужное направление для грядущих поколений…

Научный форум проходил в Доме знаний, где в 2011 году был открыт литературно-краеведческий центр Рубцова. Участники представляли Вологодскую область, Санкт-Петербург, Москву, Екатеринбург, Мурманск. Приехали также ученые из Румынии и Китая.

Прозвучало более 60 докладов. По итогам конференции будет издан сборник.

Александр Пошехонов

Памяти Николая Рубцова

Дорогой мой человек,
Кто сказал, что вьюга злая,
Путь бродяжий заметая,
Чью-то путая судьбу,
Продудела нас в трубу?!

Мы все бродим по лесочкам,
Веря в силу колосочка,
Славя отчие поля,
В ветровых своих карманах
Не имея ни рубля.

Наши песни, как мосты –
Свежеструганы, просты, -
Мир с душой соединяют,
С болью сватают сердца
До печального конца.

Выбрав древнюю дорогу,
Мы уходим понемногу
Без причетов и молитв
Под ярмо могильных плит.

Мы уходим, завещая
Быль и новь родного края
Славить трезво и умно
Тем, кому судьбой дано,

Не солгать, не повториться
Слово русское храня,
И за нами раствориться,
В ликованье вечном дня.

Дорогой мой человек!
Живы мы, пока на свете
Доброта живёт в поэте,
Боль чужая, как своя,
Не даёт уснуть ночами,
И – пока кричат грачами
Наши светлые края.


Музею-заповеднику Рубцова в Никольском быть!

По итогам работы конференции её участниками была принята итоговая резолюция…

Резолюция

IV Международной научно-практической конференции «Творчество Н.М.Рубцова в контексте глобальных и  национальных культурных традиций», посвященной 80-летию со дня рождения великого русского поэта и 45-ой годовщине его трагической гибели.
1. Признать итоги работы конференции удовлетворительными, а форумы подобного формата необходимыми и важными для изучения биографии и творчества Н.М.Рубцова.
2. Выразить искреннюю благодарность всем соорганизаторам и участникам конференции.
3. Отдельную благодарность и признательность выразить директору «ДДиЮ «Дом и знаний» Хазовой Наталье Николаевне и руководителю литературно-краеведческого центра Н. М. Рубцова г. Череповца Беляевой Лидии Сергеевне, предоставившим площадку для конференции и приложивших немало усилий для ее успешного проведения.
4. Считать необходимым и важным продолжение сотрудничества между Рубцовскими центрами, музеями и библиотеками в вопросах популяризации и изучения наследия Н. М. Рубцова.
5. Взаимодействие строить на доброжелательной и принципиальной основе, следуя правилам взаимного уважения и согласия, объективного и аргументированного отношения к фактам биографии и творчеству Н. М. Рубцова.
6. Добиваться объективного и взвешенного отношения к биографии и творчеству Н. М. Рубцова, отказа от поиска сенсационности и создания ореола скандальности вокруг имени поэта в современном информационном пространстве.
7. Создать рабочую группу по подготовке материалов к биографии поэта и к изданию академического собрания сочинений Н. М. Рубцова, включив в нее исследователей творчества поэта из Москвы, Санкт-Петербурга, Вологды, Череповца, с. Никольского, Сургута, Дзержинска и других городов России. Работу комиссии осуществлять при участии дочери поэта Елены Николаевны Рубцовой.
8. Поддержать инициативу жителей села Никольского Тотемского района Вологодской области о создании в нем историко-культурного и ландшафтного музея-заповедника Н. М. Рубцова

Участники Международной научно-практической конференции  «Творчество Н. М. Рубцова в контексте   глобальных и  национальных культурных традиций».
24-25 мая 2016 г., г.Череповец.
 

ЛЮБЕЗНЫЙ ЧИТАТЕЛЬ...

Написал редакторскую колонку в очередной номер газеты «Литературный маяк»…

Любезный читатель, здравствуй.

Июнь… Литературных событий очень много: встреча авторов «Литературного маяка» с читателями в Вологодской областной библиотеке, международная Рубцовская конференция в Череповце, выход из печати новых книг, талантливые рукописи талантливых авторов …

По мере возможности рассказываем обо всё этом на страницах «Литературного маяка», но за всем никак не поспеть. А может и не надо за всем-то поспевать? А если не всегда получается напечатать даже важное, то уж и публиковать-печатать только самое-самое важное. На мой взгляд, конечно же, самое-самое… А что делать? – никуда от этого «своего взгляда» не денешься…

Но всегда верю, что если что-то интересно мне, то интересно это и ещё кому-то – тому самому «любезному читателю», к которому обращаюсь я в начале этой колонки…

Обращение это досталось мне «в наследство» от Юрия Макаровича Леднева, редактора газеты «Вологжане улыбаются». Наследником «улыбающихся вологжан» стал «Литературный маяк», а наследником обращения «любезный читатель» - я. Теперь уже привык я к этим словам, и главное, точно знаю, что и читатели-то привыкли… И стали мне читатели «Литературного маяка», действительно, любезны, дороги… Вот для них и стараюсь в каждый номер что-то интересное «литературное» найти.

Кстати, а и поставлю-ка я сюда, в эту колонку, стихотворение поэта, чья подборка не вошла в это номер – Александра Черницкого, уже знакомого читателям «ЛМ». Он уезжал ненадолго в другой город, поработал на военном заводе, а вернулся на малую родину со стихами. Вот одно:

Александр Черницкий

Крылья
Светлане Мизинцевой

Я штампую крылья для ракеты,
Крылья для ракеты боевой.
Это ненормально для поэта,
Я привык к тому, что мир живой.

Говорят, нуждается в защите
Этот мир, но только не пойму,
Если он сгорит, кого винить мне?
Мёртвый мир не нужен никому.

Вместо металлических, громадных,
Я отдам ей два своих крыла.
Не взлетит, конечно, ну и ладно.
Ты проснёшься, а Земля жива.

Земля жива голосами своих поэтов. Поэты, делайте стихи, а не войну!

 

ПРОСТО ЛЮБОВЬ (поэзия Николая Алешинцева)

Николай Алешинцев член Союза писателей России, живет в Великоустюгском районе Вологодской области. Пишет стихи и прозу.

Вот как сам он определяет суть творчества: «На мой взгляд, поэзия, проза, музыка, изобразительное искусство и все то, что вообще делается искусно – это пойманная молния. Божьей волей кому-то удается это сделать. Вы спросите: почему «мужество»? да потому, что оголить свое сердце и добровольно посадить себя на скамью подсудимых, где судей – миллионы, каждому ли дано? Но делать это все-таки надо. Сплав Божьего дара и вашей энергии обязательно будет кем-то понят, осветит чью-то душу. А это значит, что и в целом на Земле будет светлее. Другой вопрос: сможет ли этот человек, объединив чувства, ум, трудолюбие и мужество укротить небесную энергию до возможности понимания её на земле…»

Николай Алешинцев

Просто любовь
стихи

Любовь

В великой жизни правды и обмана,
Где грязь и золото в одну скрутились нить,
Нас жжёт любовь, как пулевая рана.
Так больно… но ещё больней лечить.


Эшафот

Опять всхожу на эшафот любви.
Ликуй, толпа! И камни и проклятья
Бросай в меня. Не буду отвечать я,
Влюблённый, хоть собаками трави!
Рубите голову; любовь я не предам  
Мы с милой этот путь благословили.
Зато, встречаясь, мы вино такое пили,
Какое подавалось лишь богам.
А зайчик солнечный на топоре дрожит…
«Не бойся, маленький, я выпью эту чашу.
И кровью сталь холодную окрашу,
Но сберегу любовь от зла и лжи.
Я улыбаюсь, слыша птичий гам.
Пусть путь земной и двух шагов короче,
Зато у нас такие были ночи!
Рубите голову! Любовь я не предам!»


Крик

«Постой, палач, ты выполнил свой долг
И свежей кровью плаха обагрилась.
Казни сейчас меня, знать плохо я молилась,
Просила, отступись, он жить ещё бы мог.

Но не послушался! И в том моя вина,
Что от людей её любовь его таила.
Казните же меня, я заслужила».

«Казнить?» - палач спросил,
Толпа взревела: «Да!»
Взошла на эшафот, дрожащая от страха.
Вдруг голос с неба, рёв толпы круша:
«Остановитесь! То идёт на плаху,
За сыном материнская душа!»


*   *   *

Любви, не ощутивши крыл,
Под звёздный путь поднявших, Млечный,
Ты был лишь листиком беспечным
Во власти сумрачных ветрил.
Коль ты у Бога не молил
Продлить на миг с любимой встречи,
Мне жаль. Ты жёг напрасно свечи,
Коль только сам себе светил.


Женщине

Мне не надо о том, как ты раньше жила.
Лишь бы после нежданно-негаданной встречи
Ты любимой была и счастливой была.
Навсегда, а не только на этот вот вечер.

Я тебя не зову в царство страсти и грёз,
В наши годы беспечно ходить над обрывом.
От пустых обещаний, страданий и слёз
До воды наклонились плакучие ивы.

Но хочу я подняться над миром седым
Над печалью, изменами, злобой, и болью
Растопить навсегда недоверия льды
Поделившись, оставшейся в сердце любовью.

Не пытаться узнать, как ты раньше жила.
И мечтать о дожде, чтоб укрыть твои плечи.
Быть таким, чтобы счастье ты вновь обрела,
Навсегда, а не только на этот вот вечер.  

*   *   *

Как-то солнце шепнуло: «К реке приходи.
Когда бросятся дети мои воду пить,
Разрешаю: лучик один укради, чтоб
Любимой в ночи светить».

Я пришёл, и увидел, как солнца лучи,
Воду пьют из реки, веселясь и играя.
Но не стал воровать, одиночество, зная,
Я не мог их разлукою злой огорчить.

Ты прости, мне не надо чужого огня,
Ничего мне не надо, что горе приносит.
Моё сердце костёр! Ну, подумаешь, осень,
Ну, подумаешь, льдинки на лужах звенят.

Я живу, и бессонное пламя любви,
Даже ночью, когда божий мир отдыхает,
Освещает пути  и сердца согревает,
И ласкает красивые губы твои.



Тринадцать тысяч

Я не успел, а ты не дождалась
На Сухонском обветренном вокзале.
Как громко «Подожди!» тебе кричал я,
Но не услышала! Чужая чья-то власть
Нас разлучила. Только вот зачем?
Сады цвели, весной вскрывались реки?
Зачем болело сердце человека?
И билось всё-таки. Ответь же мне: зачем?
Не укоряю. Бог всему судья.
Поверь, любимая, за все не наши годы
Любви к тебе ни капельки не продал,
Хоть иногда в деньгах нуждался я.
Да, было всё. И страстные слова
Шептал в ночи. Мне тоже их шептали.
И, кажется, совсем, совсем не врали,
В приливе чувств, кружилась голова.
Я не могу сказать, что не любил.
Нечестно было бы от слов своих отречься,
Но так легко в костре любви обжечься,
Что вновь поверить не хватает сил.
Последний день я вижу сквозь года.
Лошадка тронулась. Ты вслед бежишь, рыдая,
И падаешь.… Не знали мы, родная,
Что можно так расстаться навсегда.
Часы без милой кажутся длинней.
Ты ждешь её, минуточки, считая.
А я же, дни разлуки отмечая,
Жду и люблю тринадцать тысяч дней!

Говорю

Говорю о любви, свои чувства от вас, не скрывая:
О порыве души и о том, что забыто давно,
Что просмеяно ныне, что топчет толпа, изнывая
На эстрадных подмостках. И живо лишь в старом кино.
Я моложе, чем вы! Бьётся сердце от нежности бешено.
Я люблю! И пусть мечется в сумрачном небе гроза,
В жизни всё хорошо, если утром счастливая женщина,
Просыпаясь от ласк, кулачком потирает глаза.
И пусть снова разлука.  Пусть вёрсты безмерны и стылы,
И о чём-то тревожно гудит колокольная медь.
Я живу на ресурсах, какой-то загадочной силы
И, смертельно любя, ни за что не могу умереть!


Разноцветная беда

Белая чайка над чёрной волной
Мечется, бедная, в высверках молний.
Ветром леса вырываются с корнем.
Как же ей справиться с бурей одной.
В сером тумане лебёдушки плач.
Ищет, любимого, силы теряя.
Не откликается белая стая.
Где-то невидимый стонет косач.
Синяя птица взлетает в рассвет.
Сокол навстречу, жестокий и смелый,
Рвёт налету беззащитное тело.
Перышко кружит последний привет.
Волки седые идут напролом.
Бьются сердца, словно голуби в клетке.
Красная кровь замерзает на ветке.
Целясь, охотник поводит стволом.
Знаю, не спишь. Тебе зябко одной.
Жутко в большой одинокой квартире.
Бьют беззащитность твою, словно в тире,
Люди бессовестных сплетен стрелой.
Нет, мне не жаль стаю злобных волков,
Лебедя жаль и погибшую птицу.
Всех одиноких, которым не спится,
Дай ты им, Господи, ласковых снов.
Дай ты им, Господи, силы забыть
Всё, что причиною было разрыва.
Розовой чайкой с речного обрыва
Снова взлететь и любимою быть.

Рябиновые гроздья

Как ярки осенью рябиновые гроздья!
Поля за синей дымкою, грустны.
Какой же путь указывают звёзды:
Воскреснувшей любви или вины?
Какой же путь? И что сказать при встрече?
Томятся в сердце нежные слова.
Спасённые от бурь, не гаснут свечи.
И верится: любовь ещё жива.
А коль жива – седлай коня удачи.
Пой песни ей! Пиши в ночи стихи!
Дари цветы! Уж ничего не значат
Разлукой искуплённые грехи.
Осенний ветер, обнимая вербу,
На землю стелет жёлтую фату.
Любовь звездою рождена на небе
И падает звездою в темноту.
Да, я смущён своей любовью поздней.
Да, осень. Не тревожат соловьи.
Но снятся мне рябиновые гроздья,
А чаще губы жаркие твои.


Не расставайтесь

Нет жизни без распахнутых небес,
Без бурь вода закиснет в океане.
Без птиц в пустыню превратится лес,
А без любви совсем людей не станет.
Тепло в избе. В запасе есть дрова,
И не страшит в полночном мраке вьюга.
Лишь шепчутся раскаянно слова:
«Зачем же мы остались друг без друга?»
Какие льды разъединили нас?
Невинную фату рвёт в клочья зимний ветер.
Разъехались о взгляды уколясь,
Как злейшие враги на всей планете.
Ах, как разлуки тягостен урок,
Обид взаимных жёстко давит груда.
Да часики отсчитывают срок
Без рыцаря, без Золушки, без чуда.
Лишь одиночество бездомною пургой
Скулит в дверях. И что-то сердцу больно.
Ты не моя, и я давно не твой.
Скучаем же. А может быть, довольно?
Нам ждать чудес, свалившихся с небес?
Разлука счастью лживая подруга.
Ведь ясно же: без птиц погибнет лес.
И мы с тобой погибнем друг без друга.

Просто любовь

Или письма мои не находят тебя,
Иль слова в них жестоко тебе досаждают.
Не гудят поезда, на секунды деля
Твою ночь. Ничего я, родная, не знаю.
Не могу ничего ни понять, ни забыть.
Стынет сердце в снегу беспросветной разлуки
Мне бы птицей о лёд, мне бы волком завыть
И сломать от бессилья ненужные руки.
Только вдруг всё не так. И навязчивый сон
Хочет просто убить и любовь, и надежду.
Отвернусь от зияющих тьмою окон
И поверю, что всё остаётся, как прежде.
Просто письма мои не находят тебя,
Равнодушной душе они только игрушка.
И грустишь ты, ревнуя меня и любя,
Доверяя печали и слёзы подушке.
И зовёшь. И не надо мне больше равнять
Свои муки с печалью моей ненаглядной.
Надо всё превозмочь, надо сердце унять,
Обгоняя ветра, мчаться к ней безоглядно.
Прилететь, постучаться в неведомый час,
И, когда торопливо откроются двери,
И слезинка блеснёт из распахнутых глаз,
Прошептать: «Я люблю». И понять, и поверить.


Ночь

Любимой женщины дыхание ловлю,
И в тёмном бархате волшебной доброй ночи
Целую, умираю и молю:
Пусть будет всё, что милая захочет.
Она попросит задержать рассвет,
И мы растаем в страсти и желанье.
Мы в переулках жизни сотни лет
Искали это первое свиданье.
И всё ещё не верится, что я
Могу купаться в нежности любимой
И тихое признание: «Твоя»,
Ни для кого не будет повторимо.
Мы вновь танцуем  танго для двоих.
Сердца и души ночь  объединяет.
Не выпить нежность мне из глаз твоих
В груди моей любви не убывает.
Прости, Господь! Наверно, виноват,
Что из толпы унылой пилигримов,
Я вновь  шагнул в чадящий зноем ад
За эту ночь в объятиях любимой.
 

ПАМЯТИ НИКОЛАЯ ОЛЯЛИНА

Памяти Николая Олялина
22 мая отмечался день рождения известного русского актёра Николая Владимировича Олялина, уроженца д. Опихалино (ныне – Новленское сельское поселение Вологодского района Вологодской области). Из самой гущи народной жизни, подобно великим своим землякам – Белову, Гаврилину, чьё детство тоже прошло неподалёку от Кубенского озера – сердца Вологодчины, шагнул в большой мир Николай Олялин. К сожалению, уже скоро семь лет, как он ушёл от нас, но энергия его личности, характера всё бередит души, трогает нас. Сейчас в Вологде начался сбор средств для установки памятного знака Николаю Олялину у центрального кинотеатра Вологды «Ленком».
Светлана Чернышёва напоминает нам о поэтической грани таланта этого незаурядного человека.
Д. Е.

Светлана Чернышёва
Походя…
( к 75-летию Н. Олялина)
Сидели мы как-то за семейным столом в деревеньке Вотча, вдалеке от городской суеты.  И вдруг свёкор Владимир Иванович, раздосадованный разговорами о далёком прошлом, решил показать сборник стихов Н. Олялина «Походя», подаренный ему самим актёром. «Владимиру Ивановичу, земляку, милому доброму человеку. С уважением. Н. Олялин (земляк). 12. 11. 1992 г.» - автограф автора на второй странице этой неказистой с виду, изрядно уже потрепанной книжки.
К своему стыду, я никогда не знала, что большой артист, которого чаще всего ассоциируют с «Освобождением», писал исповедальные стихи.
Вот уж правду говорят, что если человек талантлив, то талантлив во всём. Все, конечно, может примелькаться, но была у  Олялина, одна замечательная актёрская  способность, которая, к сожалению, сейчас совсем утрачена – умел он  говорить глазами, без ненужных реплик и ужимок. И даже сила любви в кино-сценах проходила, как сквозная рана, изнутри. Так и стихи в сборнике «Походя», изданные в 1992 году в Киеве, поражают особым восприятием  добра и зла, жизни и смерти, любви и ненависти…
«Мир всякий, - пишет в предисловии Н. Олялин,- Добрый и злой, жестокий и нежный, восторженный и уничтожающий. И в нём я, которому всегда чего-то хочется, чего-то не хватает…»
Прикосновение к исповедальной теме придало его стихам особую искренность и неповторимость. И не зря те, кто знали Н. Олялина, утверждают, что таким он и был простым и близким – Актёром, Автором и Земляком.


Николай Олялин
«Я зову тебя, зову, зову, зову…»

***
Мной не отвоевано ни пяди,
Я в тылу снаряды не точил,
Не застыли боль и грусть во взгляде,
И в ноге осколок не ворчит.
Мною амбразура не закрыта,
И под Курском в танке не горел,
В рукопашный не ходил открыто…
Я не жил, а значит – не успел.
Ад и пекло лагерей колючих
В сердце не гуляли, как озноб,
И не видел я знамен плакучих,
В путь последний провожая гроб.
Я теперь, наверно, не узнаю,
Что такое из опилок хлеб…
Нас опять весна торопит к маю
Здравствуй, мир, и здравствуй, человек.

***
Мне говорят: - Опоздал родиться.
Многие сожалеют об этом.
А я одного лишь хочу: изжиться!
И только сейчас и поэтом.
В этом сегодня, таком как дадено,
В проседях «вы» и ветших лысин,
Да так, чтоб любая «гадина»,
Меня не считала лишним.
Ладно!.. не надо строго.
Такой уж как есть, навыворот.
Даже, порой, до стона,
Как колесница из ворот!
И, не вдаваясь в тонкости,
И не щадя щедрости,
Тратьте себя, олухи,
Не прикрывайтесь бедностью.


***
Я зову тебя, зову тебя, зову…
Я живу тобой, живу тобой, живу!
Прозевал! - кричу себе я - Прозевал!
Знаю поздно, знаю поздно, опоздал!
Торопился, торопился, жадным был…
А когда тебя не стало? – пропустил.
Я не плачу, нет, не плачу я навзрыд,
Мне не стыдно, всё утеряно и стыд.
Нет рассветов, нет рассветов, солнца нет.
Одиночеством я в траур весь одет.
Что мне звать тебя, не звать и снова звать…
Не на сон, на жизнь я начал, брат, зевать.
Ну, так вой же серым волком на лугу…
Я зову тебя, зову, зову, зову…
Я зову тебя, зову тебя, зову…
Я хочу вчерашних сказок каламбур,
Нестанцованного вальса один тур.
Нет, оборванные струны не связать…
Сердце просится стонать, стонать, стонать…


***
Ты скажи мне –
Был ли я в минутах?
Был ли в днях,
И был ли я вообще?
Может быть в каких-то промежутках?
На земле и в пене на волне?
Может быть, усталый вечер,
Не спеша, по памяти ходил,
Может быть, ночная ветошь,
Может, просто под ногами ил?..


***
Небо выло, небо плыло,
Самолет летел.
Что-то ныло, сердце стыло,
Вроде бы предел.
Гость незваный, гость нежданный –
Ветер и пурга.
Что-то странно, вечный странник –
Такова судьба.
Где-то нужен, где-то тужат,
Может, даже ждут.
Даже слякоть, даже лужи –
Только нервы в жгут.
Если светел теплый вечер,
И роса в ночи,
Где-то ветер, блудит ветер,
В облаке молчит.
А за лесом зори пляшут,
Радость теребят.
И теперь уже не страшен
День, что для тебя.
А надежда, все ж невежда,
О себе болит,
Как прилежно, так прилежно –
На чужой мотив.
Ну и ладно, ну да ладно –
Не с себя, не с них…
Солнце встало, чуть прохладно…
Вдаль умчался крик.

***
И снова, мечась по свету,
Я жадно искать её буду –
Песню свою не спетую…
Забыться? Забыть?
Не забуду!

 

"КАК НАРОД, ТАК И Я..."

Ещё одна глава из книги "Земной поклон"...


«Как народ – так и я…»

Иван Павлович Перцев и его жена Нина Николаевна живут в поселке Надеево, неподалеку от Вологды, в квартире двухэтажного со всеми городскими удобствами дома. Вместе они уже более семьдесяти лет.
В канун Дня Победы я беседую с Иваном Павловичем. Ему слово…
- Родился я в 1922 году, в деревне Костино Лихтошского сельсовета, это в пяти километрах от Надеево. Небольшая деревушка. Сейчас там в нашем доме  постоянно живет наш сын да еще одна старушка, остальные дачники. Жена тоже из этих мест, из деревни Семеновское.
Родители крестьяне. Отец уехал на заработки в Ленинград да там и остался. В 1930 году появился у нас колхоз. Мать, Александра Петровна, работала в колхозе и одна воспитывала троих детей. Кроме меня, еще двое младших братьев было, один из них уже умер. Мать одна нас и поднимала, всех выучила. Умная была, хотя умела только расписываться. И работала всю жизнь, ой, много работала. День – в колхозе отработает, ночью кружева плетет… А прожила сто лет.
Учился я в школе в Мосейково, окончил семь классов. Мать договорилась в «Кружевосоюзе», и меня взяли туда бухгалтером-практикантом, потом направили на учебу. После учебы работал бухгалтером в кружевной артели в селе Троицком Грязовецкого района. Округа была вокруг Троицкого деревень пятнадцать – так только там семьсот кружевниц работало.
А потом началась война. В июле 41-го меня призвали. Помню, нас вызвали в военкомат в Грязовец. Пешком сорок пять километров шли, босые, я прутом ногу проткнул… Из Грязовца нас в Вологду, а там посадили на пароход и отправили в Вологду, а там уже на пароход и в Великий Устюг, в пехотное училище. Семь месяцев учили. Оттуда, уже лейтенантами, пешком в Котлас на станцию. Там посадили в теплушки и повезли на Запад.
Волховский фронт, Синявские болота. 8 армия, 286 дивизия, 596 стрелковый полк. Февраль 1942 года. Сначала дали мне под команду взвод, потом был помощником командира роты, а потом и командиром роты.
Зимой и весной – особых боев не было, так – перестреливались. А вот в июле началось. Пытались прорвать блокаду Ленинграда. Много народу тогда полегло.

Я был в отдельной роте автоматчиков. Лучшая рота в полку была. 100 человек, все молодые, отборные… Сначала у нас были автоматы ППД, потом ППШ…
- А я ведь даже в руках у немцев побывал, да… Пошел проверять посты, иду по траншее, вдруг сверху на меня повалились, подхватили и наверх – разведчики  немецкие. Без шума все же не обошлось. Наши подбежали – давай стрелять. От меня как отвело – немцев всех перестреляли, а меня даже не задело. На всю жизнь мне запомнилось… Страшно было, конечно… Было мне 20 лет.
Вот. А потом  уже попытка прорыва блокады. Нам участок был дан на Черной речке. Пошли. Командир роты с политруком шли отдельно, тропой, а мне приказали вести роту.
Я роту повел. Идем. Поля, леса… Вдруг видим – корректировщик немецкий над нами. «Корова» называли. Мотор работает – будто мычит… Слышим, что-то зашумело впереди. Потом узнали, что это немецкий бронепоезд подошел от станции Мга. Снаряд, второй… Я кричу: «Ложись!» Легли все. Снаряды кругом рвутся. Скоро нас всех накроет. Я не растерялся: «Встать, бегом, за мной». Выбежали, смотрим, позади-то все взрывами покрылось. Еще бы немного – роты как бы и не бывало. Так меня солдаты на руки подняли от радости. Вот за это мне потом орден «Красной Звезды» и дали. А дружок мой, командир второго взвода лейтенант Кортнев погиб. Минуту назад с ним разговаривал. «Вставай, - говорю, - побежали». А он лежит. Подошел к нему, а у него уже кровь изо рта. Гимнастёрку разорвали. Дырочка-то, как от иголки. Прямо в сердце осколок попал. Снял я с него пилотку, на себя надел, свою – ему на голову. Там и похоронили, крестик поставили…
Пришли на место. Встречает нас командир дивизии полковник Фетисов. «От нашей дивизии, - говорит, - осталась одна ваша рота. Ваша задача – взять высотку и не сдавать ее». Ладно. Стемналось. Повели нас туда, к высотке. Дождь идет. А вокруг на деревьях – руки, ноги… Страсть, сколько там народу прибило. Подошли к высотке. Окружили. Сигнал к наступлению – красная ракета…
В ту ночь мы и взяли у немцев эту высотку, отступили они. Рассвело – всё серо-зеленое кругом от немецкой формы. Много их там лежало. Насмотрелся.
А днем начали они наступать. Многих наших уже прибили. Немцы идут пьяные, прямо на автоматы – смелые тоже вояки. Долго мы держались. Не отдали высотку.
А потом на нас авиация. Командира роты убило. Политрук говорит: «Принимай командование ротой». Собрались в блиндаже, там у немцев штаб был: я, командир разведки, командир саперов… Немцы бомбят. Старший сержант Шаповалов, он командиром первого взвода стал вместо меня: «Пойду, - говорит, - посмотрю». По лестнице поднялся. Взрыв. И голова его по ступенькам катится вниз. Как сейчас вижу.
А следующая бомба, видно, прямо в блиндаж. Я только увидел небо. Синее, синее… Кругом кричат: «Мама, мама… Медсестра…» А я думаю: «Как легко помирать». Так и помер. Сознание потерял. Потом уже старшина, директор рыбного завода был, с Новгорода, здоровущий такой, вынес меня наверх. Я в себя пришел. Гляжу – оба сапога порваны, подошвы сорваны, ноги черные, кровь везде. Бинты из кармана сам достал… Понесли меня в тыл солдаты из моего первого взвода. Шесть человек. На плащ палатку положили, волоком тащат – так-то не понесешь, кругом немец. Пули так и жужжат над нами. Я кричу от боли. Дотащили до леса – там санитары с носилками. Положили, понесли опять… На стол положили, дали из чайника попить. И я снова сознание потерял.
Потом уже по документам узнал, что привезли меня сначала в город Бокситогорск. Все без сознания был. Оттуда уже в Череповец, потом на пароходе в Белозерск…  Хотели ногу отнимать. Я говорю: «Ногу отнимать не дам. Лучше умру, но без ноги не останусь». Пришел доктор главный – поглядел, похмыкал. Стали гипс мне накладывать… Вот, обе ноги перебиты… Здесь сквозное… Стопа вот так, не держится… Но с ногами остался!
Из Белозерска обратно на пораходе в Череповец, там в вагоны нас погрузили, повезли в Сибирь. В город Ишим, это в Омской области. Там я шесть месяцев лежал в госпитале.
В феврале 43-го выписали. Признали еще «ограниченно годным». Хотели в Архангельск в ПВО отправить… Потом домой отпустили.
Приехал в свою деревню. Колхоз «Северный коммунар». Но еще долго не давали покою – через каждые три месяца комиссия, а чего комиссовать… Работал по линии военкома – лошадей для фронта отбирал, по всему району мотался… В сентябре 43-го уже женился. Жена бригадиром в колхозе работала.
И направили меня на работу в областное управление НКВД. Инспектором отдела службы и боевой подготовки. Завели в кабинет – вот вам стол. Открыл ящик – там наганы, патронов целый стол. Домой пойду на выходной – беру с собой наган… Месяцев пять я там служил. Надоело. Перевели меня в лагерь военнопленных, начальником по снабжению и продовольствию. На Льнокомбинате лагерь был.  Надо мной еще был капитан – начальник лагеря. И немцев – восемьсот человек. Каждый день развозили их на стройки по всему городу. Ненависти к ним не было… Нет, не было…
А после лагеря  - опять в родной колхоз «Северный коммунар». Это уже сорок пятый год был. Жена ушла в декрет. Я заменил ее, стал бригадиром работать. Года три поработал, меня, видно, заметили: молодой, грамотный, расторопный. Направили в совпартшколу учиться. Жили в доме колхозника в Вологде. Два года: 1948 – 49-й. Там мы с Лобытовым познакомились (М. Г. Лобытов в дальнейшем стал дважды Героем Социалистического труда, депутатом Верховного Совета СССР – Д. Е.). Он из Бабаева приехал.
Не успел доучиться. Началось объединение колхозов. Четыре колхоза, в том числе наш, соединили. Колхоз переименовали в «Сталинский ударник».  Женщину поставили председателем. Да, видно, чего-то она начальству не понравилась. Вызывают меня в райком партии: «Пойдешь председателем колхоза?» «Пойду». Собрали в Винникове в клубе народ (клуб был в церкви, сейчас там все нарушено). Народу собралось – битком. За меня все единогласно проголосовали. Все меня знали, тамошний.
Так в 1950-м году стал я председателем колхоза. Было мне двадцать восемь лет. И руководил долго. В 1960 году очередное укрупнение колхозов было, и нас объединили с «Родиной», с Лобытовым.
Основное направление в колхозе было, конечно, животноводство. Скота было много. Одних коров – тысяча. План сверху спускали – держать столько-то голов. Есть чем кормить, нечем – держи. Льна много сеяли, зерновых… Ой, тяжело было. До 1956 года никакой техники, всё на лошадях. Потом уж трактора купили. Легче стало.
Я работал, конечно… Не хвастая – все отдавал работе. Меня и сейчас жена ругает, что дома ничего не делал.
Я, было, встану в четыре утра, лошади были в Семеновском, километр от дома. Зимой. Ни дороги, ничего. Приду на конюшню, конюха разбужу, лошадь запряжем. Поеду на ферму, на Комёлу, восемь километров. Еду, снега много, с елок сыплется. Приеду – весь как снеговик. Там одна сторож, больше никого нету. «Чего это ты не спишь-то? В такую рань…» Дождусь доярок. Они все удивляются: «Ты чего тут, председатель?» Вот так работал – с утра до позднего вечера – ни выходных, ни проходных, ни отпусков…
И жена в колхозе работала, рядовой. Да и дома одна билась: ребята, огород, скотина. Все на ней. Мне некогда было.
Да тогда все так работали… Росляков Павел Николаевич, директором был птицефабрики в Ермакове, тоже, мужики рассказывали – едва рассвело, Росляков уже идет по птичникам. Вот так и я. Одиннадцать бригад было. Каждый день на лошади всех объеду…
Тяжело было. Но и отдыхали, и попраздновать умели. Бывало, по фермам проеду: бабы, совещание будет, итоги подводить будем за месяц, приходите.  «Купишь по маленькой – так придем». «Куплю!» Так заведено было: собираемся, закуски покупаем. Проведем совещание, кого поругаем, кого похвалим и после этого – «чаепитие»…
В 1953 году приняли меня в партию. Сначала-то не приняли… В 1952 году вызвали на бюро райкома партии. Один и говорит – я, мол, против, он потерял комсомольский билет. А это на фронте, перед штурмом высоты, командир дивизии дал команду – все документы, все лишние вещи оставить, все в кучу, потом, мол, разберемся. Вот так я комсомольский билет потерял. Не поверили. Не приняли. Через год приняли. У меня и сейчас партийный билет в кармане. Я из партии не вышел. Ни за что бы не стал бы, как эти, в другие партии перебегать. Ведь те, кто сейчас при власти, все коммунистами были. Какими же они были коммунистами? Только о наживе думают…
В 1960 году нас с «Родиной» объединили. Михаил Григорьевич Лобытов ко мне приехал из Огарково, да не один, с заместителем. Печать забирать. Такое вот, говорит, дело. А я ничего – надо, значит, надо, подаю печать. Он сам не взял. Взял его заместитель. Умнейший был человек Лобытов. Посидели мы с ним тогда. Он ни на фермы никуда не пошел. Сказал: «Как руководил, так и руководи по-своему. Я тебя не касаюсь».
Потом приехал весной, на 1-е мая. Верхом. Рыжий иноходец у него был. «Чего, - говорит, - сеять-то будем?» Я говорю, мол, сыро еще.  «Ну, поехали смотреть». Проехали с ним по полям. «Где, - спрашивает, - Лихтошь впадает в Комелу?» «Вон там». «Поехали». У реки остановились, лошадей привязали. Вдруг Лобытов достает из кармана бутылку красного вина,  раскладной стакан, наливает. Выпили, поехали обратно, попрощались… Я никогда и не чувствовал, что он начальник. Как я был хозяин в своем колхозе, так и остался.
Мы с Михаилом Григорьевичем всегда во всех мнениях сходились. Вот он говорит что-то на правлении, я слушаю – ну, прямо мои мысли говорит, как и я бы сказал.
Еще, помню, звонит мне как-то Михаил Григорьевич – мол, Зайцев Александр Прокопьевич приглашает к себе в колхоз на праздник. «Бери трех механизаторов, трех  доярок, приезжай». Приезжаем в Огарково. Машина грузовая. Лобытов со своей бригадой ждет. Я из кабины вышел, ему говорю – Михаил Григорьевич, садись. Нет, ни в какую. В кузове вместе со всеми ехал...
Умнейший был человек Лобытов и хороший мужик.
Но к «Родине» мы всего два года относились. Снова отдельным колхозом стали – теперь уже «Лихтошь» назывались (нельзя уже было «Сталинским ударником» называться). Потом опять объединение. «Лихтошь» с «Рассветом» в совхоз собрали. Это уже 1969 год. Мне звонят из обкома, вызывают к Дрыгину (Анатолий Семенович Дрыгин, в те годы – первый секретарь Вологодского Обкома партии – Д. Е.). Явиться в такой-то день, в такое-то время. Явился. Мне второй секретарь обкома говорит: «Ты с Анатолием Семеновичем в дебаты не вступай». Ладно. Я захожу. Дрыгин из-за стола вышел, поздоровались: как здоровье, как работа… «Ну, - говорит, - вот у нас есть мнение – назначить тебя директором совхоза. Согласен?» «Согласен». «Всё. Всего хорошего».
Стал директором совхоза «Лихтошь». И в этой должности работал до восьмидесятого года. Потом на пенсию… На пенсии тоже работал: агрономом, комендантом, диспетчером, последняя работа – канавы мелиоративные очищал, топором кусты вырубал. Я не переживал, что из начальства в рядовые. Есть люди – переживают. А я нет. Всю жизнь: как народ жил – так и я…
В начале семидесятых годов было большое строительство – сорок жилых домов построили за два года в совхозе. Я тоже в 1972 году дом построил в Костино. И сейчас этот дом стоит. Хороший дом. Скоро надо ехать туда. На дачу. Мы уж делать ничего не можем. Ребята будут делать. Два сына у нас, да дочь. Шесть внуков. Правнуков трое…
Из воевавших я один живой остался в нашем сельсовете, все примерли. Делал запрос на отца – ответили, что ушел в ленинградское ополчение, больше никаких сведений…
Вот военная фотография. Вот я, вот политрук Тищенко. Вот  парень, которого осколком в сердце убило… Волховский фронт, тридцатое мая сорок второго…
Такая вот у человека жизнь, что тут еще добавить… Только помнить, что  Ивану Павловичу Перцеву, людям его поколения, мы обязаны своей жизнью.

Спасибо им. Низкий поклон. Земной.

О времени и вечности. «Вологодская тетрадь» Дмитрия Шеварова

О времени и вечности
«Вологодская тетрадь» Дмитрия Шеварова

Писатель и журналист Дмитрий Шеваров известен всероссийскому читателю как постоянный ведущий рубрики «Дневник поэзии» в «Российской газете», по публикациям в  «Комсомольской правде», журналах «Новый мир», «Урал», «Смена», «Дружба народов», «Знамя», как автор книг, последняя из которых  «Двенадцать поэтов 1812 года» вышла в знаменитой серии ЖЗЛ, лауреат многих премий.

А для вологжан  Дмитрий Шеваров ещё и земляк, в 80-е годы – журналист газеты «Вологодский комсомолец», для многих – друг, приятель, добрый знакомый…

И вот в Вологде, в издательстве «Древности Севера» вышла новая книга Шеварова «Вологодская тетрадь»… Отлично изданная, со множеством фотографий книга.

Это странный, на первый взгляд, сборник рассказов, очерков, газетных заметок, выдержек из писем, интервью, воспоминаний… Но как только начинаешь читать – забываешь о «странности», и погружаешься в созданный автором мир.

Главный герой этой книги – старинный русский город Вологда, увиденный глазами ребёнка, молодого человека, взрослого писателя и журналиста, прочувствованный через любовь к дедушке и бабушке, к первой учительнице, ставший близким вместе с десятками людей – одноклассников, коллег по работе в газете…

«Я застал Вологду травяной, сплошь деревянной, с бытом скорее сельским, чем городским. Как я сейчас понимаю, такой город лучше всего подходит для первых шагов по земле…» - вот как пишет Дмитрий Шеваров. Он не боится «распахнуть душу», показаться сентиментальным, он признаётся в любви к людям и городу.

Казалось бы – книга только для вологжан. Но… Среди героев  книги: Константин Батюшков, Александр Яшин, Сергей Орлов, Николай Рубцов, Василий Белов, Александр Башлачёв…

Но это книга не о великих и известных вологжанах. Дмитрий Шеваров не делит людей на «знаменитых» и «простых». Все они – близкие ему люди, и он о каждом хочет сказать доброе слово. И говорит.

Книга не только для вологжан, потому что там, где автор пишет об учёбе в конкретной школе, о своём дворе, разве не увидит каждый, живший в то же время – свою родную улицу, школу… Увидит. Потому что Дмитрию Шеварову дано писать так, что читатель видит и чувствует вместе с ним. Он умеет передать аромат времени, отзвуки вечности…

«Больше никому не надо на тот берег, мы плывём одни. В пятиэтажном доме, к которому мы плывём, на самом верху включили свет, наверное, на кухне. Видно, как двое сели за стол. Свет отразился в чёрной воде и поплыл вместе с нами…» Это же великолепная русская проза!

«Я верю, что такими рассказами и книгами, какие пишет Дмитрий, мы запасаемся на будущее целительным светом, детской добротой и чистой верой в нераздельность жизни – земной и небесной – жизни, дарованной Богом», - писал незадолго до своего ухода поэт и первый редактор (в газете «Вологодский комсомолец») Шеварова – Владимир Кудрявцев. Он не ошибся.

Я с удовольствием читаю книгу русского писателя Дмитрия Шеварова о Вологде, о времени, о вечности…



 

ТРАКТОР И КРЕСТ

ТРАКТОР И КРЕСТ

Есть люди, - труженики сельского хозяйства, жители сёл и деревень, - о которых практически не говорят по телевидению и радио, не пишут в больших газетах.  Мне, работая уже почти десять лет в районной газете, довелось познакомиться со многими сельскими жителями. И я благодарен судьбе за эти знакомства…
Я расскажу об одном недавнем дне.
Собирался в отдалённый уголок Вологодского района – Красный берег. По пути же решил заехать в одно из хозяйств – посмотреть посевную.
Договорился с председателем по телефону о встрече, и вскоре редакционная «Нива» бойко катилась по дороге от Вологды на Кириллов вдоль светлого Кубенского озера…
… За окном всё в зелёной листвяной и травяной дымке; глинистые отвалы вдоль дороги в конопушках мать-и-мачехи…
Вот и Новленское – большое старинное село на древнем Кирилловском тракте. На въезде – синее одноэтажное здание сельскохозяйственного кооператива «Колхоз «Новленский», с председателем которого Олегом Владимировичем Разживиным мы давно знакомы. Я довольно много писал и о нём, и о возглавляемом им предприятии. И не случайно – и председатель хороший, и предприятие одно из лучших в районе.
Председательская машина у крыльца – Разживин на месте. Вскоре мы разговариваем в его кабинете…
Недавно в «Новленский» пришла беда – случился пожар в гараже, сгорели несколько тракторов и машин. Самоотверженные действия механизаторов и пожарных спасли часть техники.
В преддверии посевной Олег Разживин лично объехал многие хозяйства в соседних областях в поисках техники – пусть не новой, лишь бы работала… Технику купили. Началась и посевная.
Но не с этого наш разговор начался.
- Еду на Красный берег, там сегодня памятный крест будут ставить, - говорю. – Вот почему там раньше и жили, и пахали, и косили, а теперь будто ничего не надо стало?..
- Было сельхозпроизводство, была и жизнь, - откликается председатель. - И людей было много, и ручного труда, особенно в сенокос – выкашивали ведь каждую полянку. А теперь – совхоза там нет. Техника у нас широкозахватная, на маленьких площадях нечего ей и делать… А самое главное – дороги нет. Беда наша вечная…
Разживин, местный, где родился – тут и сгодился, он ещё относительно молод, но уже опытен. На всё имеет своё мнение, а право на своё мнение подтверждается высокими результатами и доверием коллектива.  Через все кризисы уверенно ведёт он корабль предприятия. Запас прочности позволил хозяйств и в сложнейшей ситуации после пожара выстоять, не попасть в унизительное банкротство, как недалёкая  «Северная ферма», не сгинуть, как совхоз имени Клубова. Но помогли выстоять и соседи, сразу же откликнувшиеся на беду: СХПК «Ильюшинский» (председатель А. А. Клёков), СХПК «Племзавод Майский» (А. В. Баушев), крестьянско-фермерское хозяйство А. В. Смирнова, колхоз «Коминтерн-2» (Т. Н. Мешалкина).
- Как посевная идёт? – спрашиваю.
- Сеем… Пары тракторов всё-таки не хватает, поэтому механизаторы работают круглосуточно, в две смены. Большое им спасибо – все понимают ситуацию, никто не высказывает недовольства, все работают отлично.
    Мы едем на одно из полей, где идёт сев. В поле работают два  трактоа с посевными агрегатами, сеют ячмень. Председатель махнул, и ближний трактор встал. Разговариваю с одним из лучших механизаторов хозяйства Андреем Александровичем Писаревым.
- Конечно, всем нелегко сейчас – и нам, и председателю. Но что же делать? Посеем! – улыбается он открытой улыбкой, захлопывает дверцу и снова заводит двигатель…
… Попрощавшись с Олегом Владимировичем Разживиным, едем дальше,  в сторону от главной дороги, на таинственный Красный берег.
Это местность в большой петле реки Ельмы – когда-то десятки деревень, под две тысячи человек населения. Ныне – три деревни, в которых девять человек. Электричество получают от собственного генератора (если из Новленского успеют завезти солярку пока дорога проезжая).
Дорог разбита, а в двух километрах от деревни Яруново и вовсе прекращается, уткнувшись в болотину.
В прошлом году на Красном берегу, у деревни Яруново, стараниями постоянных жителей и выходцев из этих мест, живущих в городах,  был поставлен обелиск в честь погибших в Великой Отечественной войне красносёлов (так зовут жителей Красного берега). 165 человек погибли на той войне. Среди них и прославленный лётчик-асс дважды Герой Советского Союза Александр Клубов.
Тогда-то, во время открытия обелиска, и прозвучала эта мысль – поставить памятный крест на месте разрушенной церкви.
     И вот сегодня этот крест будет установлен. Приехал из города протоиерей о. Александр (Лебедев) (дорогу , вернее – бездорожье до Ярунова, те самые два километра, он бойко преодолел, придерживая одной рукой рясу, в другой держа чашу  для святой воды). Мир тесен, а наш «вологодский мир» и того теснее – мы с отцом Александром давние знакомцы. Приехал Сергей Беляков (председатель областного отделения Ассоциации крестьянско-фермерских хозяйств) – его жена местная уроженка, а он выступил главным организатором  мероприятия.
Крест уже готов – огромный, светлый. Собрались местные жители, приехавшие городские их родственники. Погрузили крест на телегу, затарахтел заведённый «с толкача» тракторок. Поехали, пошли…
На горе, вблизи кладбища, там где стояла церковь, стали поднимать крест. Нелёгкая это работа, оказывается – кресты-то ставить. Если бы не опыт Константина Советова, под руководством которого на Вологодчине были смонтированы десятки, если не сотни, зерносушилок, туговато пришлось бы.
Но – справились с Божьей помощью! Свято место – пусто не будет: над Красным берегом, над всем миром воздвигся крест. И звучит, взлетает в небо и опускается в души благая весть: Христос воскрес!
Воистину воскрес!

РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК РУБЦОВ

В эти дни, 24-25 мая в Череповце проходит международная научно-практическая конференция, посвященная Николаю Рубцову.
Звучат приветствия, научные доклады, стихи Рубцова на русском, французском и даже японском… Некоторые из докладов надеюсь позже выложить здесь, а пока публикую своё сообщение…

«Художественное осмысление личности Николая Рубцова»
Жизнь и творчество Николая Михайловича Рубцова изучены серьёзно и глубоко. О его творчестве писали выдающиеся литературоведы: Вадим Кожинов, Юрий Селезнёв и другие. Изучением его жизненного пути занимались Василий Оботуров, Вячеслав Белков, Николай Коняев и другие. Ими написаны статьи и книги о Рубцове, изданные в том числе и в знаменитой серии ЖЗЛ.
Сегодня его жизнь и творчество изучают критики, рубцововеды, многие из которых присутствуют здесь. И совсем неслучайно эта конференция проходит в Череповце – здесь  работает один из самых активных Рубцовских центров России, здесь живёт один из самых успешных исследователей жизни Рубцова – Леонид Вересов…
     Всё, что я говорил сейчас, относится к изучению фактической стороны жизни и творчества Рубцова. Но настаёт время и художественного осмысления его личности, как одной из знаковых в жизни и судьбе русского народа. Познавая Рубцова, его творчество и его жизнь, мы познаём себя, познаём Россию.
Так случилось, что к не документальному, а именно художественному осмыслению  этой личности я, видимо, приступил одним из первых.
Да Сергей Багров пишет  художественные произведения о Рубцове, но он, всё-таки, прежде всего, основывается на опыте личного общения с Николаем Рубцовым, на памяти.
Я же основывался на стихах Рубцова, на том, что написано о нём, на опыте рубцововедов (в частности, внешним толчком к работе  для меня стало знакомство с Леонидом Версовым, кроме того, уже начав работать над повестью о Рубцове, я внимательно прочитал всё, что выставлено на сайте «Душа хранит»). Но всё это мне нужно было переработать художественно, а для этого, как ни странно, отчасти даже и забыть какие-то детали, частности, чтобы быть точным в целом. Насколько мне это удалось – судить не мне.
В прошлом году я написал небольшую повесть о Рубцове «Берег юности» http://ruskline.ru/analitika/2016/01/19/bereg_yunosti/
, она была опубликована в журналах: «Подъём» (№ 10, 2015 год), «Двина» (№ 4, 2015 год), «Наш современник» (№ 1, 2016 год), «Молодая гвардия» (№ 4, 2016 год), а также в альманахах «Литературная Вологда» и «Вологодский альманах».
     В этом году я написал рассказ «На берегу Леты. Один день Николая Рубцова», который совсем недавно был опубликован в журнале «Автограф». Я его ещё доработаю (к сожалению в нём ещё много даже просто опечаток), учту некоторые замечания и буду предлагать в другие журналы.
После публикации первой повести я уже столкнулся с недовольством некоторых рубцововедов, мол, и это было так, и того не было… Я был к этому готов, но сейчас, пользуясь такой возможность ещё раз поясняю: художественная правда и фактическая правда – не одно и тоже. Художественное произведение создаётся по другим законам. «Как в жизни» - противопоказано художественному произведению.
Конечно, если речь идёт о реально жившем человеке – учитываешь реальные факты, но лишь настолько, насколько они соответствуют художественной правде. В художественном произведении главное это правда характера. Ну и плюс к этому – художественно предположение там, где нет документов или свидетельств очевидцев.
Яркий пример такого художественного предположения, например, рассказ Юрия Казакова «Звон брегета».
Кстати, известны случаи в литературе, когда художественные предположения или прозрения уже потом подтверждались документами… И, в то же время, все мы знаем, что и любой документ можно интерпретировать по разному.
Первыми попытались художественно осмыслить личность Николая Рубцова художники – живописцы, графики (Геннадий Осиев, Валентин Малыгин, Евгений Соколов, Юрий Воронов и др.). И если мы возьмём лучшие работы, то увидим, что это не стремление к фотографическому сходству, а именно художественные работы, попытки заглянуть в его внутренний мир, в его судьбу…
Личность Николая Рубцова из тех, что будут, наверное, вечно теперь уже привлекать внимание и исследователей, и художников. Неизбежно будут писаться новые документальные и художественные работы о нём.  Потому что Николай Рубцов стал «вечным спутником» русского человека, как Пушкин, Толстой, Есенин…

 

СЧАСТЛИВЫЕ СТАРОВЕРОВЫ (о крестьянском хозяйстве Староверовых)

 
Счастливые Староверовы
(о крестьянском хозяйстве Староверовых)

Сейчас из городов в деревни охотно едут отдыхать или уже доживать (выходя на пенсию). Но появились и те (пусть их ещё мало), кто едут в деревню жить и работать. К ним относятся и Андрей Александрович и Светлана Викторовна Староверовы (и фамилия-то «говорящая», корневая). От разлада городской суеты, от разлада семейного они решили спастись ладом крестьянской жизни, ладом семьи, доверия и любви.
В сельской глубинке, в Кирилловском районе Вологодской области они обустраивают усадьбу и приглашают к себе гостей, тех, кто, как и они, соскучился душой по ладу, но, может, пока не готов сделать самостоятельный шаг…
Впрочем, обо всём по порядку.

Я познакомился с ними в Вологде, на областном съезде фермеров. Подошла ко мне простая миловидная женщина и от имени мужа и своего пригласила: «Приезжайте, посмотрите, как мы живём…»
Раздумывал я не долго, сразу дал согласие, а через неделю уже и ехал к ним, предварительно, правда, побывав на их странице «вконтакте» (что ни говори, а есть и польза от интернета, если используешь его, как скоростную почту или справочник).
Едем на их машине. В то утро они уже завезли вологодским «клиентам» свой товар (кажется, свежую крольчатину) и теперь, прихватив меня, возвращались в свою усадьбу. Не такой уж, кстати, и дальний путь на машине-то по асфальтовой дороге – 160 км.
Едем и разговариваем… А это значит, что возникло между нами взаимодоверие. Это ведь тоже важно – говорить друг с другом. Вот этого, простейшего, казалось бы, взаимодействия – разговора, зачастую и не хватает людям в городской повседневности. Так вот – со Староверовыми можно поговорить…
Андрей за рулём, и я не отвлекаю его, говорим пока со Светланой…

Она городская, раннее детство прошло в Вологде… Впрочем, у любого «городского» корни-то деревенские. Вот и у Светланы по отцовской линии родова ведётся из деревни Никулинской, что на берегу Кубенского озера, мимо которой мы скоро проедем.  Дед Светланы был, между прочим, двоюродным братом известного лётчика, Героя Советского Союза Каберова…
Впрочем, сознательное детство прошло у неё в сельской местности – в посёлке Надеево.
- Отцу там дали  квартиру, он работал на водоочистных сооружениях, - рассказывает Светлана. Там впервые столкнулась и с деревенской работой: - В Надееве всем давали по три сотки земли, и мы на этой земле работали. А ещё давали поросят - (свиноферма в Надееве тогда вовсю работала, в отличие от сегодняшнего дня. Д. Е.) - Очень живо воспоминание, как поросят принесли в мешке  и первые две недели, пока не сделали сарайку, они жили в квартире. Машка и Дашка их звали, и мне потом было сложно понять, как их можно резать и есть. Были куры потом, и корова… - с улыбкой вспоминает Светлана своё детство.
А потом судьба вернула её в город – учёба в педучилище, потом ещё и учеба в институте на психолога…

Бывает так, что вся предыдущая жизнь – лишь подготовка к главной встрече. Наверное, так случилось и у Светланы. В 2011 году она познакомилась с Андреем. На тот момент она одна воспитывала двоих детей (у Андрея тоже было двое детей). На вопрос Андрея хочет ли еще ребёнка и дом в деревне, ответила положительно…
- Первым решился вопрос с ребенком, - смеётся Светлана, а дом мы долго искали. Год назад мы наконец-то нашли этот дом…

Мы проезжали мимо поселка Молочного, и тут Андрей вступил в разговор, рассказал, свой путь к крестьянской жизни.
-  Я свой первый огород купил, когда учился в первом классе… Мы здесь, в Молочном, и жили. Родители – педагоги (отец родом из Кубенского, мама из Огаркова )… Так вот: перед окончанием первого класса Маргарита Александровна Ивановская, моя первая учительница, сказала: «Дети, летом вы должны посмотреть, как растут бобы, и не в горшке, а на грядке». Я родителям сказал об этом, но они не придали значения – мы жили в благоустроенной квартире, огорода не было. И случайно я услышал в магазине разговор о продаже огорода. Я и спросил: «А почём?» «А зелёная бумажка с Лениным», - ответили. Это – 50 рублей. Я сказал: «Берём!» Спросил, где живёт женщина, продающая огород. Пришёл домой и сказал родителям, что купил огород, нужна «бумажка с Лениным». Ну, достали они «бумажку», взяли меня за руку и пошли покупать. До сих пор у родителей есть  этот огород…  Ну, и бабушка моя жила в деревне Трусово под Огарковым (теперь нет этой деревни), я туда ездил, помогал ей в огороде. Она была настоящая крестьянка. Так что – с работой на земле я был, отчасти, знаком…
В 1986 году Андрей Староверов закончил Вологодский Политехнический институт по специальности инженер-электрик, отслужил в армии, в 1989 году, вернувшись домой, купил дом поблизости от Молочного, который пришлось полностью. Кроме того был участок земли в 10 соток, на котором поставил теплицу, завел куриц, держал телят,  поросят. Так что опыт сельской жизни к моменту встречи со Светланой был приличный. Да и профессиональный опыт строителя тоже большой…

За окном пролетают поля в ряске первых всходов, дома деревень, справа – синяя полоса Кубенского озера…
Рассказ продолжила Светлана:
- Катерина, наша общая дочка, стала для нас знаковой фигурой… Мы жили в городе, стали многодетной семьёй и попали в очередь на землю.  Попасть-то попали… И до сих пор пребываем в надежде на получение земли. Кажется,  тысяча тридцать третьи в очереди. Поняв, что ждать нам придётся, скорее всего, ещё до пенсии наших детей, мы решили брать быка за рога – два года назад, весной, начали искать через интернет землю и дома. Много раз и выезжали, смотрели…
Рассматривали Староверовы предложения и поблизости от Вологды, и в Чагоде, и в Сямже, и в Верховажье… Искали большой дом с землёй.
И нашли! В Кирилловском районе, в деревне Лукинской вблизи села Коротецкого (или просто Коротец).
- Этот дом ждал нас 4 года, тогда его на продажу выставили. Мы приехали, посмотрели, и сразу поняли, что это наш дом.
Они продали квартиру в городе, Андрей закрыл небольшой строительный бизнес, и ровно год назад, на майские праздники, впервые переночевали в своём доме. Сейчас уже и официально зарегистрировано крестьянско-фермерское хозяйство (КФХ)  Староверова.
- Регистрация происходит очень быстро, но с такой же быстротой приходят квитанции по налогам. Только документ получил – на следующий день уже пришла бумажка, и уже хоть не много, а должны, - говорит Андрей.

… Вот и кончилось длинное Кубенское озеро, за окном уже Кирилловский район, и местность, постепенно меняется, больше леса. В основном хвойного – ели, сосны… Озёрца и речки, манящие рыбацкой удачей, большие и маленькие деревни…
Минуем отворотку к духовной (да и материальной) твердыне – Кирилло-Белозерскому монастырю, городу Кириллову, где бывал я не раз со своими книгами в районной библиотеке, где живёт и служит с недавнего времени мой замечательный друг, священник, настоятель Казанского храма отец Владимир…
А вот и отворотка на Ферапонтово – к всемирноизвестным фрескам Дионисия… Тут уже 30 км до Коротца остаётся.
Ещё поворот, и вскоре дорога выносит нас к речке Ухтомице, за ней на горе останки храма и колокольни. Проезжаем мимо здания администрации поселения, почты, Дома культуры, мимо храма, и вот уже и виден этот большой добротный дом… Мы приехали.

«Пекин – 5630 км, Санкт-Петербург – 469 км, Москва – 610 км, Северный полюс – 2730 км, Владивосток – 6130 км, Вашингтон – 7500 км, СЧАСТЬЕ – 1 шаг» - указывают стрелки на столбе. И мы делаем этот шаг.
Познакомившись со сторожевой собакойЛирой, трёхлетней Катюшкой, и двенадцатилетней Ариной, я вскоре уже обхожу дом и участок. Посмотреть есть что…
Год назад всё начиналось с кошек и куриц, а сейчас: индюки, утки, гуси, кролики, козы, свиньи… В планах корова и пчёлы.  
- Хотим поставить новый скотный двор, сейчас уже не хватает места. Может и овцы будут… - делится планами Андрей.
… На лугу пасётся коза Дуся (она же и Дульсинея), именно благодаря ей Староверовы и их гости могут сегодня попробовать полезнейшие и конечно же экологически чистые: молоко, творог, масло…
- Денег свободных не было, а дойная коза это до десяти тысяч, - продолжает рассказ Андрей Александрович.  И вдруг увидели объявление: срочно распродаём стадо, 3 тысячи - дойная коза. Поехали. Вот эту Дульсинею и взяли… Ехали-то мы за козочкой – не представляли, что она такая большая, заняла она всё заднее сиденье машины…
- Потом месяца три мы к ней приучались, - подхватывает рассказ о козе Светлана. - Корову-то я доила раньше, а козу не приходилось. Ну, и она к нам привыкала. Поначалу, Андрей держал её за рога, я доила… Теперь всё хорошо, с молоком живём. Нашли (опять же по интернету) какой она породы – оказалось, что «русская белая», хотя на самом деле она рыжая…
Узнав, что у дома появились новые хозяева, потянулись к Староверовым и люди, местные жители. Первые, естественно, шли, чтобы узнать – нальют здесь или нет. Когда поняли, что здесь не  пьют и не курят – стали говорить «дайте работы», и теперь Староверовым помогают ещё два человека – работы хватает.
Приходят и просто познакомиться, посмотреть животных.
Был когда-то в Коротце и колхоз, не так уж и давно. Брошенные, полуразрушенные фермы, сенные сараи, зерносушилки… всё это стало частью пейзажа. Когда-то ухоженные поля – зарастают. Вот, теперь Староверовы хоть часть из этих земель будут обрабатывать. Когда земля, 14 гектаров в излучине реки, будет оформлена в собственность, конечно. А это тоже дело не быстрое – всё ещё тянется бумажная волокита.
Впрочем, Староверовым удалось привлечь на свою сторону даже главу района, он уже побывал у них в гостях, так что есть надежда, на то, что проблема с оформлением земли скоро решится.
- Мы, как дом купили, сразу же и в Кириллов поехали – с властью знакомится. Я сразу предупредила – помогайте нам, мы приехали сюда всерьёз и надолго, и я с вас не слезу, пока своего не добьюсь… - смеется Светлана.
Мы идём к недалекой речке Ухтомице (меньше 100 метров от дома).  Неподалеку деревянное одноэтажное  здание закрытой недавно школы…
- Школу закрыли до нас за год, садик закрыли, когда мы  уже приехали, - рассказывает Светлана. - Сейчас автобус возит детей в Чарозеро за 18 км. Там в школе 41 ученик, а в садике 10 человек. В садике и школе нас всё устраивает. Старший сын Андрея, Михаил, учится в Кириллове в колледже культуры…

За разговор подходим к речке. Сейчас ещё по весеннему голо – а летом красота будет. Вода чистая. В речке летом даже лилии растут…  Что тут скажешь, только вздохнёшь да молча позавидуешь, тем, кому предстоит всё это увидеть…
И рыба есть. Хоть с этих вот мосточков рыбачь, хоть броди по берегу…
Хорошо… И грустно… В одну сторону глянешь – закрытая школа, в другую – полуразрушенная церковь…
«Россия! Как грустно! Как странно поникли и грустно
Во мгле над обрывом безвестные ивы мои!..»
Но, не будем грустить, ведь «в этой деревне огни не погашены!..»
Возвращаемся в дом… Тут, пожалуй, и время рассказать о доме.
Дом с историей… Стоит он на огромных валунах, ему более ста лет. Местные жители рассказывают, что построил этот дом барин. Была у него жена, а детей не было. Барин умер, а барыня нашла себе молодого, простого работника Алёшичева. Он, женившись на ней, становится хозяином…  Умерла и барыня. Он нашёл себе (или она его нашла) Александру из Чарозера, она-то и родила четверых сыновей, у наследников одного из которых и был куплен дом… Была в этом доме и торговая лавка. Потому и называют его: «дом Алёшичевых» или «купеческий дом»…
А недавно, разбирая чердак, Андрей  нашёл старинные фотографии. На одной мужчины в военной форме ещё царского образца. На обороте надпись: «Дарю тебе на память дорогая тётя Ольга Петровна от Вашего племянника Александра Феофанова Алёшичева,  рядом со мною товарищи и Коренев Григорий Игнатьев, учитель. 1915, 1 августа». На другой – какая-то суровая женщина, наверное, та самая Александра – она, говорят, крутенька была…
Думается, что ещё много находок будет в этом старинном доме. Так что и любителям истории и исторических тайн – здесь есть о чём подумать, что посмотреть…
А то, что уже найдено, собрано в музее. Да-да, у Староверовых и свой музей есть…
Удивительно, как много успевают люди, живущие «на свежем воздухе» и отдающие большую часть времени: дому, семье, работе по дому, а не телевизору и Интернету. Впрочем, телевизор и интернет у них тоже есть.
В музее, устроенном в старом амбаре, на первом и втором этаже собрана деревенская утварь, предметы крестьянского и купеческого быта – старинные жернова, зернодёрки, ступа, бутыли,  керамическая посуда и кадушки, пестери  – всё, что когда-то было частью обыденной жизни, но не должно забываться и сегодня…
А рядом с амбаром-музеем – баня, прямо у крыльца дома – колодец с чистейшей водой… Два скворечника, пока ещё пустые тоже ждут своих хозяев. С другой стороны дома плодовые деревья и кусты…

Попив чаю, идём в Коротец, мимо церкви Ильи Пророка, мимо тихого деревенского кладбища, по мосту переходим речку и оказываемся у мемориала погибшим в Великой Отечественной войне. Более 300 местных жителей ушли на войну, вернулись 16… Таблички на стене, на каждой табличке фамилия…
И снова возвращаемся в дом. Сидим в кухне, пахнет дымком и… тушеной в  русской печи картошкой с крольчатиной… Кстати, всего в доме четыре печки, есть и старая мебель: стулья, комоды, сундуки… Ремонта требуется ещё много (в ближайших планах водопровод, душевая), но… Но уже и так хорошо!
Хорошо сидеть за гостеприимным столом и, наевшись, пить таволговый чай и неспешно беседовать с хозяином дома…
Светлана, травами занимается давно и серьёзно, поэтому и чай можно попить из таволги, зверобоя, иван-чая, а заодно и узнать полезные свойства этих трав. А ещё она с дочкой Ариной делает кукол («традиционная кукла» - отдельная и очень глубокая философия – кто хочет разобраться, тому лучше приехать и всё самому услышать узнать).

Андрей сидит за столом, пьёт из своей кружки чай, на колене у него младшая дочь Катюшка («папина дочка»), рядом любимая женщина, смотрит в окно, говорит (и слышно, что это говорит счастливый человек):
- Нравится, что всё спокойно, просторно, приятно глазу. Простор, раскрепощает душу… А работу любим и хотим работать… В своё время я поездил. Был в Европе, работал по строительству в Словении, а оттуда и в Италию, и во Францию ездил – там красиво, хорошо, но чего-то не хватает… Не своё… А здесь – всё наше…

Утром у них опять начнётся опять начнётся: покормить кошек, поросят, кроликов, птицу, ремонтировать комнаты, копать гряды… Но это их счастье: счастье Староверовых – жить на своей земле, в ладу с людьми, животными, всем миром. И они готовы этим счастьем поделиться…

На следующее устро (а спалось в деревенском доме сладко и крепко), выпив кофе и свежего молока, уехал я в город.
А через несколько дней узнал, что собака Лира ощенилась, а в скворечниках поселились скворцы. С прибавлением, дорогие Староверовы! С прибавлением счастья…


А вот и адрес этого счастья:
https://vk.com/public72729492

161132, Вологодская область, Кирилловский район,
село Коротец, деревня Лукинская, дом 2
Телефон:  8-921-234-62-99
эл. почта: darhis7788@mail.ru
Усадьба семьи Староверовых:
Глава-хозяин Андрей, хозяйка Светлана.

 

БЕЛОВ - ШУКШИН: ФОТО 1973

http://www.booksite.ru/belov/photo2/7.jpg



Есть знаменитая фотография Белова и Шукшина, точнее, видимо, серия последовательных кадров. Я видел два кадра. На первом – они, обернувшись друг на друга, смеются. На втором – оба смотрят в объектив фотоаппарата.  Они сидят на скамейке, позади них поленница берёзовых дров.  Это Белозерск, май 1973 года, съёмки «Калины красной». Шукшин пригласил Белова «в гости». Раньше он уже бывал у  Белова в Тимонихе.
Как ни странно, на снимках с сигаретой сидит не Шукшин, который очень много курил, а Белов, ещё не бросивший в то время (это позже он говаривал, мол, не понимаю тех мужиков, которые не могут бросить эту «соску»).
Василий Шукшин – скуластый, с явной примесью восточной крови, с короткой стрижкой.
Белов – с бородкой, со стрижкой на косой пробор, внешность чисто русская, сохранившаяся на Русском Севере, далёком от «внешних влияний».
 Оба в кожаных куртках, оба молодые и сильные мужской и творческой силой. У обоих под «кожанами» светлые рубашки. На Шукшине знаменитые сапоги, на Белове что-то похожее на сандалии (видны застёжки).
Два больших художника встретились…
Наверное, Шукшину хотелось показать тёзке свою работу, дать почувствовать атмосферу съёмок. Известно, что он подталкивал Белова к кино (и в творческом багаже Василия Ивановича будут сценарии, будут  фильмы по его произведениям). Но, вообще-то, Белов считал кино «искусством синтетическим», недолговечным и, в свою очередь, призывал Василия Макаровича полностью отдаться литературе…
     «Спор» этот  так и остался неразрешённым. Да, мы не можем представить Шукшина без роли Егора Прокудина, но и не знаем – сколько не смог написать Шукшин рассказов (повестей, романов), отдавая свои силы кино.
Вот они сидят, смотрят в объектив (в книге А. Заболоцкого «Шукшин в кадре и за кадром» указано, что снимки сделал И. Гневашев), смотрят друг на друга, смеются. Знают, что впереди ещё много  лет дружбы и творчества…
Уже через год не станет Василия Макаровича. Василий Иванович через годы, под конец жизни, напишет (мне кажется, что это всё-таки незаконченная работа, много лишь набросанных, не прописанных моментов)  биографическую повесть о Шукшине «Тяжесть креста»…
Вот что писал Белов: «Эта рукопись была бы написана лет двадцать назад, если б не одно обстоятельство, для читателя, если таковой будет, вряд ли это обстоятельство будет интересно, и всё-таки я должен объяснить. Почему я так долго не осмеливался браться за шукшинскую тему? Дело в том, что я как-то стеснялся откровенно рассказать о наших отношениях с Василием Макаровичем, поскольку многие эпизоды его судьбы до смешного схожи с моими. Впрочем, смешного в этом сходстве мало… Оно скорее страшно. Разница в нашем возрасте невелика. Его отец расстрелян во время раскулачивания, мой погиб на войне. Велика ли тут разница? Одни ненавистники нашего государства подчёркивают разницу в потерях военной поры с потерями предыдущих периодов. Для меня в этих потерях особой разницы нет. Гражданская война и троцкистская коллективизация ничуть не дешевле обошлись русским, чем наши жертвы во время Великой Отечественной…»
Вот что писал Василий Иванович Белов через двадцать с лишним лет после того дня, когда в старинном Белозерске, на съёмках бессмертной «Калины красной», у поленницы берёзовых, пьяняще пахнущих дров, сфотографировались два великих человека, два заступника и два страдальца за русский народ – Василий Шукшин и Василий Белов.
… Они молоды, сильны, полны надежд… Смеются, смотрят друг на друга, переводят взгляды на нас…
 

"ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК" - МАЙ

Вышел майский номер газеты "Литературный маяк".

https://vk.com/doc320010262_437519878?hash=4c01abc9b410457834&dl=536baf3378cdfa4491

Здесь предлагаю материал из газеты, посвященный работе Литературной мастерской Центра писателя В. И. Белова.


Литературная мастерская

В самом конце прошлого года в Вологде, в «Центре писателя Василия Белова», по адресу: Щетинина-5, начала работу «Литературная мастерская», собравшая в своих «стенах» как начинающих авторов, лишь пробующих себя в литературном творчестве, так и уже опытных литераторов. Их, этих авторов и литераторов, пока не много (а может, и не надо, чтобы было много), но они заняты нужным и интересным делом – пишут, читают, обсуждают написанное, делятся жизненным и творческим опытом. Некоторые произведения авторов «мастерской» предлагаю читателям «Литературного маяка», а заодно и приглашаю всех желающих пообщаться, поговорить на темы творчества в «Центр писателя В. И. Белова», каждый четверг в 17: 00.

Д. Е.


Светлана Чернышёва работает в Вологодской областной детской библиотеке. Возможно, именно это помогает ей так понимать психологию ребёнка, плюс к этому – чувство юмора и литературная одарённость…
Светлана Чернышёва
Задушевный разговор
Дорогие друзья! Я хочу вам рассказать, как появились эти грустные недетские истории. Когда я был шаловливым мальчуганом, мне казалось, что весь мир принадлежит взрослым.
Они часто говорили: «Ты здоров, у тебя не могут болеть глаза и уши!». А у меня, от всего происходящего, болело всё, а главное – моё большое детское сердце.
А теперь я сам стал  взрослым.  Но всё-таки ещё чувствую, что вам, живущим по опережающим графикам, будет интересно посмотреть, куда спряталось моё маленькое детство 2016 года.
*   *   *
Когда я родился, то мне сразу вручили необычное имя – Антип. Мама хотела выбрать что-нибудь красивое и яркое. Ну, чтобы ни у кого такого ребенка не было.
Потом она часто меня ругала:
- Какой ты вредный. У других дети как дети!
А кто виноват?! Назвала бы меня Александром – стал бы Пушкиным, или Сергеем – точно закончил бы музыкалку, ведь до Прокофьева как до ближайшего метро. Про Антипа я ничего не знал, поэтому нечего с меня было и спрашивать. Вот и рос я. Ужасным и вредным. Даже стыдно. Я уже тогда знал, что вряд ли изменюсь, когда стану взрослым. Превращусь, наверно, во вредного программиста-блогера Антипа Леонидовича или, ещё хуже, стану писателем Антипом Правдищевым. Так и случилось!
Задушевный разговор
Когда мне исполнилось пять лет, родители определили меня в музыкальную школу. Мама выбрала домру, потому что фортепьяно большое и занести его на девятый этаж невозможно. Кстати, потом она передумала и сказала, что лучше один раз занести рояль в многоэтажку, чем шесть лет ездить на другой конец города, чтобы заниматься в оркестре народных инструментов. Если бы спросили меня, то я бы не выбрал ни то ни другое. От домры постоянно болели пальцы, а фортепьяно звучало мучительно громко.
- Мама, а можно, когда вырасту, стану компьютерщиком? - задумчиво спросил я.
- Кем? - мама замялась. - Иди и играй… на рояле, опять двойку поставят.
А потом, она долго рассказывала, как любит группу «Задушевный разговор». Вообще, я понял, что она мечтает сидеть в зале и рукоплескать мне – великому музыканту, а любить инженера-программиста или ждать военного из командировки совсем не желает.
«Ну а что будет с другими, например, с несчастными соседями,- подумал тогда я, - которые вынуждены слушать каждый день, как ужасно играет будущий инженер? Какой тогда получится разговор по душам?..»
Папины сказки
Мой папа, Леонид Максимович, не умел рассказывать сказки, возможно, потому, что никогда не был маленьким. Представить, что отец был с меня ростом, не получалось. Я зажмуривал один глаз, но и так папа был примерно в два раза больше меня. Хотя, когда он лежал, вытянувшись на диване, листая газету, он был меньше…
По крайней мере, я мог смотреть на него свысока и говорить важно, растягивая слова:
- Расскажи сказку.
Но он-то предпочитал ничего не слышать.
- Сказку хочу! - прокричал я, встав на цыпочки.
Папа вскочил так, будто на него свалился потолок. Он махал головой и рассеянно бубнил о том, что «какая сказка…», «нет никакой сказки…»
Но тут уж я, как говорят взрослые, вышел из себя и заревел. Папа сдался, хотя по-прежнему продолжал стоять у телевизора, как солдат перед трибуналом.
- Знаю про колобка и репку… - прошептал он, одним глазом просматривая репортаж.
Ладно уж, решил я, пусть расскажет хоть это, а то за свои пять с половиной лет я ни разу не слышал от него ни одной книжной истории. Конечно, он знал много «о газетных утках и политических уловках», но проблема в том, что я ничего не понимал в этом, и разговор по душам не получался.
- Посадил дед колобка… - монотонно начал папа.
Он рассказывал, а мои глаза становились всё шире и шире. Но папа в них не смотрел, так как по телевизору опять были новости. Когда он дошёл до того места, где на помощь приходит мышка, я спросил:
- За что тянут?
- Кто спорит, - начал папа, - долги платить надо. Но почему-то выходит, что одним отдавать необходимо, а другим – вроде и не обязательно… Так и с долгами – тянут карман у государства.
Тут уж я не выдержал и вскричал:
– Колобка-то за что тянут?!
Папа монотонно произнес:
- За листочки.
Я сел на диван, мне уже было неважно, что он стоит, а я примерно раз в пять меньше его, и горько произнес:
- Папа, нет у колобка листочков… И он не сидит, а катится.
- Конечно, катится. Кризис в стране – разве устоишь, - сквозь, зубы процедил мой отец.
- Ну, а дальше… навстречу ему заяц, волк, медведь… - я уже рассказывал сам.
Здесь папа оживился и вступил в диалог, а потому начал нести что-то про газпром. Я, конечно, вообще перестал его понимать и громко заревел:
- Какой газпром?! Там лиса должна быть!
Наконец папа очнулся, прижал меня к груди и прошептал:
- Не плачь, сын. Нам уже никакая лиса не страшна.
И я понял, что рыжая плутовка не сделает нам ничего плохого. Но потом папа, к сожалению, вернулся на землю окончательно и сказал:
- Она горькая, лисы их не едят.
- Ты о чём? - у меня даже ноги задрожали.
- О репке! - торжественно произнёс Леонид Максимович, выключил телевизор и пошёл спать.
Мой папа абсолютно не умел рассказывать сказки или просто предпочитал слушать, как ему их преподносят другие.
С изюминкой
Я давно понял, что взрослые делают всё, чтобы испортить детские нервы. Ну говорил же я, что не люблю изюм! А вот мама пекла  булочки, ватрушки, делала сырники и запеканку только с этим противным продуктом. За столом я долго ковырялся, пытаясь исправить досадное положение и не расстроить мамочку.
Но всё равно всё заканчивалось диким скандалом.
- Как я устала, - с горечью причитала мама. - Всё для тебя. Неблагодарный.
А дальше, по обычному сценарию, она вспоминала, что последний раз была в парикмахерской шесть лет назад, как раз до моего рождения, и что изюм мне прописали врачи, потому что я слабенький, «безжелезный». Нет, ну я, конечно, давно уже прочитал «Волшебник Изумрудного города» и сделал вывод, что железным может быть только дровосек. Однажды я даже смастерил костюм из старой жестяной кастрюли, кочерги и лопаты, но разве взрослые могут оценить детские успехи?..
- А-а. Вот оно что… - визжала мама, пытаясь стащить кастрюлю с моей головы. И мне казалось, что волосы мамы седеют. Или просто каска дровосека закрывала мои глаза? Наконец я был полностью освобождён от костюма дровосека. Мама как-то странно посмотрела, вздохнула и начала накрывать на стол. И я понял, что всё, я пропал…
- Вот «Мультитаблетокс». Ешь, Антипушка, одна витаминка заменит один килограмм изюма, - только и смогла выговорить мама, протягивая мне таблетку.
Я готов был петь от восторга. Это настоящее спасение. Больше никакого изюма. Каша, пироги, вареники, картошка… Неужели это всё – мое?!
Я даже решил, что, когда вырасту, обязательно создам такую пилюлю для взрослых, чтобы сделать их нервы и здоровье железными. «Только нужно не перестараться…», - тогда подумал я. «Пусть сердце остаётся детским, трепетным, память ясной, а душа истинной!»
И я запомнил, что мама сказала: «Всё-таки ты  не простой ребенок, а с изюминкой!»
Про зубы
В школу я пошёл в шесть лет, так решила моя мама. Раз умею писать, читать, бегать, прыгать, а к тому же начинают выпадать зубы, значит, пора!.. Конечно, понять взрослых сложно: зубы-то при чём?! Ну съел пять килограммов конфет в праздники, вот они и вывалились. Сами бы попробовали каждые новогодние каникулы есть по пятнадцать килограммов сладостей: от бабушки, от дедушки, от тёти Аси, от тёти Таси, от дяди Васи!.. Тут никаких кусачек не хватит, даже железных.
Вот так и стоял я на линейке первого сентября: маленький и беззубый. И пошло: не вертись, решай уравнения, думай лучше…
Учительница меня раскусила сразу: от этого шестилетки ничего хорошего ждать не стоит.
Грызть гранит науки нужно обязательно коренными и основательными, так что я быстро из первоклассника превратился во второгодника. И снова пошёл в первый класс уже в семь, но история жизни была испорчена основательно.
Опережать…
Помню, как Анна Викторовна сообщила, что, если прочитать Гарри Поттера во втором, а «Войну и мир» в третьем классе, то аттестат будет в кармане. Я сразу сообразил, что над этим вопросом стоит серьёзно подумать. Взвесив книги на электронных весах, я решил, что читать нужно «Войну и мир», по крайней мере, так ближе к документу об окончании школы. Потом, конечно, я понял, что не в количестве страниц дело, а в содержании. Мои родители были счастливы. Правда, недолго… Я погряз в двойках, хотя это уже не имело никакого значения, ведь я двигался прямо к законному аттестату. И вот свершилось! Я шёл за заслуженной свободой…
Анна Викторовна оказалась не в духе, потому что закричала:
- Какой аттестат?! Я тебя на второй год оставлю, олух!
В общем, я уже тогда понял, что нельзя обещать то, что невозможно выполнить. Зачем придумали программу на две тысячи сотый год? Наверно, потому, что ни им, испытателям, ни нам, испытуемым, до результатов дожить невозможно. А может, они просто не читали Льва Николаевича Толстого, который говорил, что «времени нет, есть только одно мгновение?»
А значит, не стоит бежать вперед, пытаясь опередить земные часы.
Послесловие
А дальше я вырос и стал взрослым. Потом ещё долго все удивлялись: почему я так и  не исполнил миниатюру «Задушевный разговор»  Modern Talkinq для мамы и Анны Викторовны. Хотя я вам скажу по секрету, это была действительно прекрасная песня, но абсолютно бесполезная для ребёнка.  А так как сейчас, я всюду ищу следы моего  маленького утерянного детства: играю в мяч, собираю конструкторы, читаю и пишу маленькие рассказы для больших и важных, мне некогда…
Нет, нет, не думайте, что вы потерялись во времени, просто знайте, что если вы по-прежнему живете в 201…, то у вас ещё есть шанс обратить внимание на своего неповторимого ребёнка…
Вот и всё, что я хотел вам рассказать! И помните, что каждый из вас, когда-то был маленьким… А если нет, то и говорить по душам бесполезно – всё равно никогда не поймёте…

Илья Лебедев учится в 10 классе школы № 18 областного центра. Он много читает, много пишет, сейчас работает над повестью, но здесь мы поместим короткий рассказ. По секрету скажу – переписывал этот  небольшой текст Илья раза четыре. Что ж – такое отношение к работе со словом внушает уважение… Ждём от Ильи новых произведений, а пока читаем этот рассказ…

Илья Лебедев

Собака

Полуденное солнце раскаляло асфальт. Знойный ветерок вяло колыхал зелень деревьев. Утомленные прохожие бродили по тенистым аллеям.
По тротуару, как испуганный зверь, метался мужчина. На его иссушенном лице вспыхивала мученическая гримаса, взгляд болезненно обжигал. Бедняга кричал, но отчаяние не выходило вместе с криком.
Он кидался к пешеходам, расспрашивая их о чём-то. Они отрицательно мотали головами, с жалостью смотря на безумца.
У него пропала собака. По сторонам плыли люди, машины, здания. В этом потоке скрылся знакомый ошейник, стих заливистый лай. Прижимая к груди поводок, мужчина сел, и слёзы, душившие его, полились на землю.
Он сидел так десять минут. Затем равнодушно, как каторжник, встал и побрёл куда-то, стараясь забыться.
В глубокой задумчивости он поднялся на мост и, переводя дух, облокотился на перила. Машины мчались позади. Небо синело, безоблачно чистое. Тянулась река, перерезавшая город пополам. Мужчина смотрел вдаль, как будто ожидая чего-то.
Оглянувшись, он увидел своего пса.


Андрей Алексеев – известный в Вологде поэт, постоянный автор «Литературного маяка», он тоже участвует в работе мастерской, и предоставил для публикации стихи из новой книги «Всё будет».

Андрей Алексеев

Берега

*   *   *
Наберу слова в пригоршни,
Покрошу на лист бумаги,
Пусть на свете станет больше
Поэтической бодяги.

Разомну сухарь в ладонях,
Положу на край дороги,
Пусть крылатые созданья
Мне слетаются под ноги.

Поскребу в кармане рваном
Горсть непрошенных медяшек,
Поклонюсь пред белым храмом,
Всё раздам толпе бедняжек.

Если спросит голос сверху:
«В чём, скажи, твоё желанье?» -
Я отвечу: «Длись подольше
С жизнью сладкое свиданье!»

Судьба

В ноги к дереву приду,
Вздрогнет, чувствуя беду,
Зашумит, засуетится
На ветвях лесная птица.
Равнодушная пила
Справит шумные дела.
Вздрогнет лес, метнётся птица,
В дело ствол прямой сгодится.
Сяду рядом, отдохну,
Пень ладошкой обмахну
Да прикину по колечкам:
Не ровесник ли ему.
Много памяти лесина
Накопила в древесине,
В тёс пойдёт и на дрова:
Судьба…

Берега

Берега. Всплеск не слышен весла,
Перевозчик от Бога на лодке.
В пассажирах притихла душа,
Поминают которую водкой.

Всё спокойно. Мирской суеты
Не присутствует даже намёка.
Позади растворились мечты,
Не успевшие сбыться до срока.

Оглянуться? – Уже ни к чему,
В расставанье лишь горечь печали.
Может, там хорошо одному,
В бесконечной сиреневой дали?

Время лечит на том берегу,
От которого мы уплываем.
А что будет, когда по песку
Лодка днищем скользнёт – мы не знаем…


Вероника Башкурова родом из Кадуя. Окончила Вологодский педуниверситет… Она ищет себя в творчестве. Работает в самом трудном жанре – стихотворения в прозе, в котором всё на виду, не спрячешься за красивым многословием…

Вероника Башкурова

Яблоки падают…

Сосны на берегу

Там, откуда я родом, шумят сосны. Лес темноват и всегда невозмутимо спокоен. Крепкие глубокие корни деревьев повсюду. Они не слишком могучи, но выносливы, как вены на жилистом человеке. Ими пронизан весь берег и все лесные тропинки. Ими вспорота и исполосована там вся поверхность. Даже поодаль, где леса нет, среди огородов и домиков, стоит, будто вынырнув из земли, то одна, то другая сосна, занимая обширное место возле себя своими корнями, цепкими и живучими.

Ближе к осени среди сосен очень тихо. Только ветер слегка колышет тёмно-зелёные кроны. Птицы Вероника Башкурова родом из Кадуя, живёт в Вологде, окончила пролетают низко над землей, быстро-быстро, хлопая крыльями и крича. Деревья там изогнутые, как качели. Пол устлан иголками толстым слоем. Повсюду шишки и крошечные лесные цветы, едва уловимые глазу, но нежные, светлые, такие легкие, ненавязчивые, не раздражающие возбуждённый и расшатанный в городе нерв.

Вода около берегов тёмно-коричневая, с песочно-рыжеватыми и бордовыми оттенками, будто крепкое тёмное пиво или квас. Цвет так сочен и насыщен, что хочется выпить глоток.

А через реку, на другом берегу – высокие песочные холмы, заросшие наверху облепихой с прозрачно-рыжими ягодами, в которых видны семена. Этот песок глажен руками много раз. По холмам свисают, как лианы, облепиховые корни, тонкие, но выдерживающие вес человека. Местами песок со временем превратился в твердые выступы, похожие издалека на горную породу. Там наверху маленькая пустыня с облепиховыми колючками. Оттуда, с высоты, ласкает глаз бегущая река, и видно, как сосны покачиваются на берегу.

Цветок и ребёнок

Цветок рос-рос, рос-рос, да и пробил бетон своею отчаянною головой. Вышел наружу и под нежными и тёплыми лучами снова стал расти неумолимо и стремительно. Рос он, рос, а потом взял да и расцвёл пышным и крупным цветком. А потом его сорвал ребёнок, больно сжимая от своей привязанности, закричав на всё живое «это - моё!»

Яблоки падают

Яблоки падают. Падают днём, падают ночью. Крепкие, сочные, они ударяются о железную крышу с грохотом, иногда настолько сильным, будто выстрел. В тишине ночной темноты они пугают и заставляют  тревожно вглядываться в засыпающий сад. Но там тихо и спокойно. И только яблоко катится с шелестом по траве. Всё засыпает, и выходит пить молоко ёж, живущий под калиной. А яблоки всё падают и падают. Падают днём, падают ночью.


Дмитрий Ермаков


Наблюдая за ветром
(на манер хайку)


*   *   *
Путь-дорога,
Трава-мурава,
Судьба-судьбинушка…
Волшебные удвоения
Русской речи.

*   *   *
Дорога – жизнь моя –
За каждым твоим поворотом
Добрая тайна.

*   *   *
Озеро – крыло голубой птицы,
Стань моим
Крылом.
(Вдоль озера Кубенского, лето 2015 г.)

*   *   *
Лодка в озере,
Как перо на воде.
Ничто не предвещает бурю,
Но отчего-то тревожно.

*   *   *
«Рыба – птица»
(Рыбацкая поговорка)
Птицы и рыбы
Летают, где хотят.
Хорошо, что нет сетей в небе.

*   *   *
Остров в озере – пуп Земли,
Пристань спасения,
Камень веры.
(Спас-Камень)

*   *   *
В траве под старой яблоней плоды –
Горькие,
Как родина без нас.

*   *   *
Иван-чай, дай напиться мне чаю.
Крапива, окропи жгучей росой.
Незабудки, не забывайтесь…
(в деревне детства)

*   *   *
Лесная тропа,
Запах прели…
Тихое счастье грибное.

*   *   *
Собирая грибы, чаще останавливайся.
Идя, мы и проходим мимо.
Остановившись – никогда.

*   *   *
Гриб под кустом притаился.
Ждёт,
Чтобы шагнуть мне навстречу.

*   *   *
Хвоинка, жёлтый лист;
Зубастая выщербинка (мышь? белка? ёж?);
Улита в доме-раковине…
Целый мир на шляпке гриба.

*   *   *
Хожу по лесу.
Грибы играют со мной в прятки.
Поддаются.

*   *   *
Каждое дерево не похоже на другое дерево,
Каждый лист – наособицу,
Каждая травинка – единственная и не похожая на иную…
Вся природа, весь мир – единое множество.

*   *   *
«Высокий дуб, глубокая вода,
Спокойные кругом ложатся тени…»
(Н. Рубцов)
Подниму глаза к вершине дуба,
Вгляжусь в глубину воды,
Оглянусь кругом –
Будто крестом осенюсь.

*   *   *
И мою немощную молитву
Слышит
Бог.

*   *   *
«…я был лесу листом,
… я был в лесу дождём…»
Шелестят под ногами листья,
Моросит дождь…
Лес снова наполнен поэтом.


*   *   *
Быстро бежит река,
Но никуда ей не деться из русла.
Быстро летит жизнь,
Но никуда ей не деться из вечности…

*   *   *
Сосна уцепилась корнями
За береговой обрыв,
Но сестра её уже рухнула в воду…
О, неизбежность!

*   *   *
Отблеск костра на воде –
Разговор
Несоединимых стихий.

*   *   *
«Непогода, осень, куришь…»
А. Фет.
Хочется курить
Хотя три года как бросил.
Осенью, в непогоду…

*   *   *
«Нивы сжаты, рощи голы…»
Всё повторяется в мире.
Мир жив.

*   *   *
Чудо зерна –
Капля вечности.

*   *   *
В крестьянине
Христианин и крест
Соединились.

*   *   *
Запах земли –
Первый запах,
Учуянный человеком,
Сотворённым из праха
Земного.

*   *   *
В природе есть всё,
Что дано человеку знать,
Во что верить,
Чем жить.

*   *   *
Жили-были дед да баба,
Адам и Ева…

*   *   *
Ветер – то становится ураганом,
То – чуть шевелит листву.
Так и время…


*   *   *
Наблюдая за ветром,
Видишь ли его след?..
Но всё  же понимаешь его силу.
Так и жизнь человека –
Узнается по делам.

*   *   *
Пустующий храм
Всё больше сливается с природой,
Отдаляясь от человека, но,
Оставаясь Божьим.

*   *   *
Строго-гранитные берега,
Холодно-тяжёлые волны…
Пушкин!..

*   *   *
- Пушкин  умер, - сказал Жуковский,
Выйдя на набережную Мойки.
- Нет – не умер! – откликнулась Россия…
Сам Пушкин откликнулся.

*   *   *
Сын на краю скалы.
Держу его взглядом.
(в парке Монрепо)

*   *   *
Сказку теперь сам себе сочиняю.
Так вырастают дети.

*   *   *
Ночь на дворе.
Лампа мой мир освещает,
Сотворённый
В черновике.

*   *   *
Пишу,
Уподобляюсь Творцу.
Помилуй мя, Господи!

*   *   *
Друзья мои, книги,
Вас гладил я детской ладошкой,
С вами мужает рука.

*   *   *
Новую книгу держу я в руках…
Станет ли другом она
Хоть кому-то?..

*   *   *
Когда-то учился говорить,
Теперь учусь
Молчать.

*   *   *
Каждый человек – потомок Адама.
В каждом – Адам до грехопадения
И Адам после грехопадения.

*   *   *
«Бог есть,
Жизнь прекрасна,
Умирать придётся», -
Сказал я когда-то…
А ведь придётся…

*   *   *
Брожу между могил.
С молчанием
Молчаливо беседую.

*   *   *
Крест над могилой:
Тело – земле,
Память – миру,
Душа – небу.

*   *   *
Всё, что не можем понять,
Называем мы тайной.
Жизнь – вечная тайна…
Познаётся ли смертью?

*   *   *
На могильной плите:
«1800 – 1900. Девица».
Вечная девушка.

*   *   *
«1895 – 1915. Корнет» -
Вражеской пулей
Спасён от братоубийства.

*   *   *
Снегирь на голой ветке –
Фонарь вечности.

*   *   *
Снежинки – на рыжие комья земли…
Мы над могилой стоим,
И снежинки не тают.

*   *   *
Снова зима надвигает
Мохнатые снежные тучи.
Мы переждём непогоду,
Прижавшись друг к другу,
И выйдем из дома в мир,
Обновлённый снегом.

*   *   *
Любовь не бывает бывшей,
Жизнь не  бывает прошлой.
Всегда – здесь и сейчас,
Как сама смерть.



 

ЛЮБЕЗНЫЙ ЧИТАТЕЛЬ...

Готовится к выходу майский выпуск газеты «Литературный маяк». Пока – колонка редактора…

Любезный читатель, здравствуй.

Май... Месяц пограничный между весной и летом. Май месяц праздничный и трудовой… От Пасхи Христовой и Дня Победы – к  Дню Славянской письменности… От посевной до начала заготовки кормов…

За город выкатит машина – распахиваются дали: поля в зелёной ряске всходов, крыши деревень, белые контуры церквей и колоколен, бело-зелёные березняки, бордово-зелёные ивняки, веснушки мать-и-мачехи и одуванчиков…  

«Ах, опять на равнинах безбрежных,
Посмотри, как пошли и пошли
Пузырьки одуванчиков нежных
Из глубин изумрудной земли…»

Трактор тянет сеялку на последнем незасеянном ещё поле. В тракторе – механизатор-крестьянин с загорелым лицом и большими руками,  которого лучше не буду я отвлекать от работы…

Птицы, небо, облака… Русь моя! Наша Россия…

В город вернёшься, сядешь за стол, хочешь написать обо всём… И всё не то, потому что – как написать про облако!? Что сказать о небе? Небо – оно и есть небо… Земля – это земля. И на ней нужно работать, как работает на ней тот самый механизатор-крестьянин…

Земля – небо. А между ними человек. Вот самое просто и самое главное. Об этом говорит своей работой труженик-сеятель, об этом поют церковные колокола, об этом рассуждает красками и кистью художник, об этом шепчет поэт…

«…Это всё нам не даром даётся:
И луга, и святые цветы…
Это всё, что в России зовётся
Человеческим счастьем…»

И за что, за что мне счастье такое?.. «И цветы, и шмели, и трава…»
А ни за что. По благодати.

… Прервался на поездку в совхоз: видел посадку картошки, сев ячменя, нежные цветы клубники, которую, конечно же, помня строгий наказ агронома, надо называть только «земляника садовая»…

«На полянке, средь птичьего крика,
Не научена счастье скрывать,
Пятикрыло цветёт земляника
И готовится ягодой стать…»

Как же не славить и не любить – эту землю, это небо, эти цветы, этих людей…

 
>

Новости
14.11.2018

«Слово против катастроф»

Организаторы: Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, «Литературная газета», «Российский книжный союз»
Прямая трансляция состоится на нашем сайте 16.11.2018 с 14.00 до 16. 00
08.11.2018

Первый день “Диалога Культур”:

Фильмы, дискуссии, немного укропа и эмоции участников

Все новости

Книга недели
Знаем ли мы всё о классиках мировой литературы?

Знаем ли мы всё о классиках мировой литературы?

Мария Аксёнова. Знаем ли мы всё о
классиках мировой литературы?
М.: Центрполиграф, 2018  –
318 с. – 3000 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Макаров Анатолий

Заветные «мрии»

Советская вольномыслящая интеллигенция Украину недолюбливала. Бывало, сообщишь з...

Волгин Игорь

Нигилисты тоже любить умеют

Эти северянинские строки я впервые открыл для себя в далёком детстве. Особенно п...