Литературный маяк

Литературный маяк

Рубцовская осень

С 11-го по 13 сентября в Вологде проходил традиционный фестиваль "Рубцовская осень". Уже  18 год подряд. И вновь со всей страны (даже из Комсомольска-на-Амуре!) приехали в благословенную тихую Вологду "рубцововеды", "рубцоволюбы", поэты, музыканты, читатели и почитатели...

В первый день, как обычно, после посещения могилы Рубцова на Пошехонском кладбище Вологды, было открытие праздника у памятника поэту на берегу реки, вблизи того самого речного вокзала, с которого он так часто уезжал в Тотьму и дальше - в село Никольское... Звучали официальные речи, звучали песни...

... Иногда уже создается впечатление, что слишком много и многие говорят-говорят-говорят о Рубцове, на одно его стихотворение может уже по десять мелодий написано, вспоминают, придумывают. Договариваются уж до того, что "выше Пушкина и Есенина..."

Вот эта истерия вокруг имени Рубцова, мягко говоря, раздражает.

А с другой стороны: это ведь признание, истинно народная любовь. Когда хотят знать о любимом поэте всё-всё: где был, где жил... И вспоминают: кто и где его мельком видел, кому посчастливилось говорить с ним... Конечно же и легенды возникают! Но ведь легенды о мелких и неинтеренсых людях не рождаются в народе...

Так что - пусть будут и рубцововеды, и рубцоволюбы, пусть люди вспоминают любимого поэта, поют его песни, складывают легенды о нём.

С одним из ведущих на сегодняшний день рубцововедов России Леонидом Вересовым в первый день фестиваля мы побывали в педуниверситете - надо было видеть с каким интересом слушали Леонида девочки-первокурсницы! Когда-нибудь хотя бы одна из них будет рассказывать о Рубцове и своим ученикам...

А 12 сентября была организована поездка в Биряково... Биряково это село в ста с чем-то верстах от Вологды, когда-то даже столица Биряковского района, а ныне, как и многие подобные села на Руси - трудно живущее... Но живущее! Живое!.. А рядом с Биряковым - уже давно мёртвая деревенька Самылково - родина родителей поэта Рубцова. "Открыл" эту деревеньку тоже рубцововед, основатель Рубцовского центра в Вологде Вячеслав Белков (которого тоже нет уж в живых).

Вот теперь биряковцы приглашают гостей-туристов на "первую" родину Рубцова (малая родина - село Никольское, в котором жил Николай Рубцов в детском доме, куда возвращался из странствий, где жили жена и дочь). В Бирякове сохранился и родовой дом Рубцовых, перевезенный сюда из Самылкова еще в 30-х годах прошлого века.

Родители Рубцова уехали из Самылкова, как многие-многие крестьянские семьи, в "год великого перелома"... Вологда, Емецк, Няндома, Вологда - путь умножавшейся семьи под водительством неугомонного Михаила Андриановича Рубцова...

Знал ли сам Николай Рубцов о своей "биряковской родине", бывал ли тут? Биряковцы говорят, что знал и бывал. Леонид Вересов настаивает, что не знал и не бывал...

В этом ли дело по большому-то счету! Кровь, земля, родовая память - это же всё не пустые слова, а уж для поэта уровня Рубцова ("неведомый сын удивительных вольных племён"!) тем более. Проживи он дольше - обязательно бы нашел родину своих родителей (и оставил бы об этом документ для будущих рубцововедов)...


И вот в Бирякове открытие выставки вологодских и ленинградских художников , концерт для жителей села и целого автобуса гостей из Вологды. А среди гостей и племянники поэта, и его внучка. Чувствуют ли они голос родной земли? Наверное, чувствуют, должны бы...

Жаль только, что на этой земле перестало работать сельхозпредприятие (бывший совхоз) - невыгодно. Его председатель решил развивать туристический бизнес: на бывшем машинном дворе совхоза теперь музей советской сельхотехники, здесь же конюшни сделаны - туристы  могут покататься, обрудованы прогулочные маршруты по берегам чудесной речки Стрелицы, смотровые площадки. На Кульсеевской горе - место для костра... И подтаскивает дровишки к костровищу последний мужик из деревни Кульсеево, бывший работник совхоза... Грустно.

С Кульсеевской горы видны развали Спасского храма. Там крестились и отпевались многие поколения родичей и земляков великого русского поэта Николая Рубцова. Пока что не удается восстановить этот храм, но (не знак ли свыше!) обретен, найден в земле крест с этого храма. Хранится он пока что... в той самой бывшей совхозной мастерской. А в Бирякове несколько лет назад построен новый храм, и в нем единственная сохранившаяся из Спасского храма икона - святого Вассиана Тиксенского, местного уроженца... Икону сохранили добрые люди в самые глухо-советские "безбожные" годы.

Ну и еще знак - 12 сентября, день в который мы побывали в Бирякове - день рождения отца поэта М. А. Рубцова и день памяти святого Вассиана Тиксенского.

И когда уже в сумерках шли мы с Кильсеевской горы к автобусу, через некошеный луг, прибрежный ивняк, по мостику через шуструю речку... Уже поднимался туман, сумерки наступали...

"... И всей душой, которую не жаль
Всю потопить в таинственном и милом,
Овладевает светлая печаль,
Как лунный свет овладевает миром..."

... И не думал я, что буду писать о Рубцове. А написал небольшую повесть, которая в ближайшее время появится в одном из журналов. Леонид Вересов меня и сподвиг, подсказал интересный эпизод из жизни Рубцова и что-то захватило меня и не отпускало, пока не написал. Одной главой повести поделюсь здесь...


БЕРЕГ ЮНОСТИ
недокументальная повесть

1

Бело-серая чайка застыла в окне, будто пытаясь посоревноваться в скорости с поездом… И канула вниз, в колёсный грохот.
Состав проезжал по металлическому мосту, перекинутому с одного пологого каменистого берега широкой серой реки на другой.
- Онега, - сказал лениво усатый, пухлый, отёчный мужик с противоположной полки, глянув в окно, и отвернулся к стене, укрылся с головой потрёпанным пальтецом.
«Онежская губа рядом», - подумал Николай, вспомнив карту, которую рассматривал совсем недавно, получая расчёт в тресте «Севрыба». Карта висела на стене в коридоре треста: Архангельск, Белое море, Соловки, изрезанные заливчиками, устьями речушек скалистые берега, горловина выхода в океан, берега, будто изъеденные фьордами, Мурманск…
Всё это знакомо ему. Их траулер РТ-20 «Архангельск» таскал трал у Летнего берега, а потом был переход Баренцевым морем в незамерзающий Мурманский порт.
Снова чайка в окне, но её словно сносит ветром, к оставшейся позади реке… «Летели большие, клювастые птицы за судном, пропахшим треской», - повторил строчку, застрявшую в голове, но к которой не находилось продолжение.
… Когда поднимался трал, вода из трала рушилась в воду, пенилась, и пенилась единой живой массой рыба, и чайки, пронзительно скрипуче орали и пенились над тралом…
Всё это было, всё это теперь уже навсегда с ним, что бы там ни было впереди. А что впереди? Учёба в техникуме, если поступит, и жизнь – интересная, большая, хорошая… И поезд несёт его к этой жизни. И хотя небо сейчас серое, а поезд грязно-зелёный, в ритм перестуку колёс складывается: «Прекрасно небо голубое, прекрасен поезд голубой…»
В приоткрытое окно залетает пахнущий паровозным дымком влажный ветер…
- Сынок, прикрой-ка фортку-то, - просит бабулька с нижнего сиденья.
Николай задвигает форточку. И сразу становится душно, все поездные запахи – еды, табака, одежды, людей – лезут в нос. И Коля даже дышит какое-то время через шарфик (белое кашне – предмет особой гордости), потом привыкает к запаху.
А бабульке, приятно-округлой, седовласой – хоть бы что. Как и сидящему напротив неё скуластому востроглазому мужичку в сером свитере и в штанах, заправленных в сапоги, голенища которых собраны в гармошку. На кисти левой руки его – заходящее в море солнце и надпись «Север».
Старушка сперва с опасением посматривала на этого соседа, потом стала его расспрашивать о жизни и даже угостила лепёшкой, которую достала из плетёного пестеря, с плёной же крышкой.
И Николаю предложила: «Паренёк, на-ко, угостись». «Нет, спасибо», - торопливо ответил он и отвернулся.
«Парнишка-то скромный какой», - слышит Николай, как тихонько говорит бабулька тётке, сидящей через проход у противоположного окна. И добавила ещё, думая, что он не слышит: «Лопоухонькой. У меня внучок такой же».
Ох уж эти уши! Хоть приклеивай их к голове. Торчат, как лопухи, особенно, когда он стрижётся. Получив расчёт в тресте, он и постригся, и в баню архангельскую сходил…
А приблатнёный мужичок, освободившийся по амнистии, как стало ясно из разговора, от бабушкиного угощения, конечно, не отказался, уплёл лепёшку, запив холодным кипятком. Говорил он громко, развязно. Затягивал, но не заканчивал разные песни: «Эх, завтра я надену майку голубую, майку голубую, брюки клёш». Или: «Ты жива ещё моя старушка, жив и я, привет тебе, привет…» И пояснял бабушке:
- Это, мама, поэт Есенин, был такой, да…
Никакая старушка ему не мама, но он так её называет.
Коля вспомнил, как на траулере старший механик Капуста (фамилия такая!) под гармошку пел: «Клён ты мой опавший, клён заледенелый…», - и тоже говорил, что это Сергей Есенин. Коля тогда запомнил имя и решил для себя, что при первой же возможности пойдёт в библиотеку и спросит Есенина. В городе, где есть техникум, наверняка же есть библиотека…
Он тоже на гармошке-то играл, хоть бывало после смены в кочегарке и руки едва не отваливались. Играл. И частушки позабористее пел – он же матрос, а не какой-то там… «младенец». Очень тогда, в конторе «Севрыбы», обидело его это словцо, брошенное каким-то бывалым, конечно же, морячком. А начальник отдела кадров, глянув в его автобиографию, громко, чтобы и тот, что обидел его, и остальные слышали, переспросил: «Значит, отец на фронте погиб?» «Да». «И мать умерла?» Молча, кивнул. «Детдомовец?»
- Ну, к нам, если только помощником кочегара…
- Я могу, - Коля тут же заверил.
- Силёнок-то хватит ли…
- Давайте, возьмём, - сказал молодой, с озорными глазами и синим якорьком на правой кисти, матрос.
- Давай возьмём, - сказал и седоголовый коренастый матрос, оказавшийся кочегаром Иваном Васильевичем Коневым.
- Ну, давайте! - махнул рукой капитан.
И стал Коля Рубцов помощником кочегара…
- По тундре, по железной дороге…- пропел бывший сиделец. - Эх, мама, жил я на Северном Урале, долго и мучительно… Душа праздника просит, мама, - говорил он, охлопывая себя, что-то ища в карманах.
- Сиди, баламут, праздника ему хочется… - ненатурально сердито отвечала бабулька. - Тебя мать-то ждёт ли? - спросила.
- Ждёт.
- Так ты куда, сокол ясной, правишься-то?
- В Мурманск. Ташкент город хлебный, а Мурманск – город рыбный, - говорил он, произнося название неплохо знакомого Коле северного города с ударением на «а».
«А хорошо бы и в Ташкенте побывать! - подумал Николай. - И на Байкале, и на Алтае… Страна большая… Но сначала нужно специальность получить, чтобы не бродягой по стране ездить, а нужным человеком». Вот он и едет получать специальность. А там и горы, между прочим, есть – Хибины…
- Пойду-ка я к своим, в буру перекинусь, - поднялся неспокойный сосед с нижней полки и пошёл вдоль вагона, цепко вглядываясь в сидящих и лежащих  пассажиров, нагловато ухмыляясь, опять напевая что-то.
Тётка, что сидела через проход, пересела тут ближе к бабульке, заговорила негромко, но зло:
- Их там целый вагон – архаровцев. Сталин-то помер, так их и распустили, шпану-то. И зачем только?
- Так-так, - кивала сочувственно бабушка.
Она всем сочувствовала эта бабушка – и худенькому пареньку, что спит на верхней полке, и освободившемуся из лагеря уркагану, у которого же тоже мать есть, и этой тётке, переживающей за содержимое мешка засунутого на верхнюю полку и за деньги, рассованные по многочисленным карманам и складкам её юбки, кофты, жакетки…
- Так, милая, так… - кивает она.
- А у нас в деревне пастух коров доил, колхозных, в лес-то угонит да и подоит, а кто-то узнал, донёс – восемь лет дали. И, говорят,  таких не отпускают, только тех, у кого до пяти лет срок – во как! - возмущалась тётка.
И вдруг подал голос пухлый мужик со второй верхней полки:
- А кто у нас тут недовольный!
- А лешой бы тебя понеси! - откликнулась тётка и пересела на своё место, замолчала.
Коля уже и хочет спуститься, размять ноги-руки и понимает, что лучше лежать, дремать – так есть меньше хочется… Будет какая-нибудь станция – выйдет, подышит…
А за окном вырастают из-под земли огромные камни. И это уже не камни, а скалы, за которые, запустив корни в трещины, уцепились чахлые деревца. А вон-то и море же между скалами видно – стальную холодную гладь Онежской губы.

… И откуда, каким ветром занесло в их село Никольское, стоящее не берегу речки Толшмы, в тысяче вёрст от моря, романтику морских странствий?
Но знали они, мальчишки, что маленькая Толшма их впадает в судоходную Сухону, а Сухона, сливаясь с Югом, образуют могучую Северную Двину, а та несёт воду в Белое море, дальше уже – Ледовитый океан. И отпуская по весне, сделанные из щепок кораблики в бурлящие ручьи, устремлявшиеся к Толшме, верили они, что доплывут их корабли до самого океана… И  вот ему всего-то шестнадцать лет (или уже шестнадцать?), а он уже и по Двине плавал, и по Белому морю, и по океану…
Там, в Николе, выбежали как-то раз на улицу, а по ней идёт, чуть покачиваясь, в широких штанах, крепко печатая востроносыми ботинками снег, в чёрном бушлате из-под которого видна тельняшка, в бескозырке с развевающимися по ветру лентами… Спереди на ленте бескозырки золотые буквы: Северный флот.
Детдомовцы и моряка-то до этого разве что на картинке видели.
Он – Колька Рубцов – как и все остальные в длинном пальто, в сером, обмотанном вкруг шеи шарфе, в шапке с ушами, завязанными на затылке, первым восхищённый голос подал: «Дяденька, а вы моряк?» «Моряк, моряк… - усмехнулся: - Беги, давай, в дом-то, а то шнобель-то отморозишь!» Остальные тут набегают: «Моряк, моряк!..» «А у меня папа тоже моряк!» «Иди ты – моряк-с печки бряк!»
А моряк уходил вдоль по улице и в конце её толкнулся в калитку, и с крыльца, будто птица, раскинув крылья, метнулась к нему женщина.
Как же мечтал он, и другие мальчишки вот также когда-нибудь толкнуться в калитку родного дома – в таких же широких брюках, в бескозырке с лентой и золотыми буквами…
А ещё он читал книжки в школьной библиотеке – «Остров сокровищ», «Пятнадцатилетний капитан»… А фильм «Дети капитана Гранта» смотрели в клубе. И потом долго, как ненормальные или пьяные распевали: «А ну-ка, песню нам пропой, весёлый ветер, весёлый ветер, весёлый ветер…»
Да, ветер, ветер… Теперь уж узнал он, что ветер может быть и злым, и грозным, и добрым, и ласковым, и поплакать он может с тобой, и отстегать тебя холодными плетями шторма… «Может ветер выть и стонать, может ветер за себя постоять…» - слагаются слова и остаются в памяти… Вот будет у него свой угол – всё запишет. И может не хуже тех стихов получится, что читал на «Архангельске» команде. Мужики, похохатывая, повторяли его строчки: «Я весь в мазуте, весь в тавоте, зато – работаю в тралфлоте!», и особенно: «Избушка под названием «Пивная», стоит без стёкол в окнах, без дверей». Здорово получилось!
- Здорово ты, Колька! Молоток!
А кочегар Иван Васильевич, слушал как-то, как Коля напевал что-то под гармошку и сказал остальным, курившим на баке:
- Его, ребята, Бог поцеловал, у него душа песенная…
 

Новости
14.11.2018

«Слово против катастроф»

Организаторы: Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, «Литературная газета», «Российский книжный союз»
Прямая трансляция состоится на нашем сайте 16.11.2018 с 14.00 до 16. 00
08.11.2018

Первый день “Диалога Культур”:

Фильмы, дискуссии, немного укропа и эмоции участников

Все новости

Книга недели
Алексей Баталов. Жизнь. Игра.  Трагедия.

Алексей Баталов. Жизнь. Игра. Трагедия.

Михаил Захарчук.
Алексей Баталов.
Жизнь. Игра. Трагедия. 
– М.: ЭКСМО, 2018. 
– 288 с. –
2000 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Кабыш Инна

Хамить разрешается

Я ушла из школы. Мой последний рабочий день пришёлся аккурат на День учителя.

Болдырев Юрий

Авансы японцам

Вопрос о «национальной идее» опять оживляют – теперь к 25-летию Конституции.