СЛЫШАВШИЙ СЕРДЦЕМ. ДЕНЬ ПАМЯТИ ВАЛЕРИЯ ГАВРИЛИНА

СЛЫШАВШИЙ СЕРДЦЕМ. ДЕНЬ ПАМЯТИ ВАЛЕРИЯ ГАВРИЛИНА

СЛЫШАВШИЙ СЕРДЦЕМ

Сегодня день памяти великого русского композитора Валерия Гаврилина. Давайте вспомним его. Давайте еще раз перечитаем его дневниковые записи…

Но начнём вот с этой его записи, которую надо бы всякому пишущему над своим столом повесить:
«Однажды в ТЮЗ шли полиомиелитные дети. Они опаздывали и торопились, и от этого шли еще медленнее. Воспитательница, пожилая, скромно одетая женщина, успокаивала их, улыбалась им, а в глазах была боль, когда она время от времени поднимала их на уличные часы. И глаза эти, и вся ее фигура, казалось, кричали: «Остановите, остановите пьесу!» Люди торопились на встречу с искусством. Надо бы, чтобы на встречу с нашим искусством шли вот так же. Надо, чтобы было много-много произведений теплых, парных, свежих, с иголочки, с кровиночкой, надо, чтобы каждый сочинитель, садясь к инструменту, к бумаге, помнил и видел всегда, как шли в театр полиомиелитные дети».

Гаврилин Валерий Александрович (1939 – 1999) – композитор, лауреат Государственной премии СССР, народный артист РСФСР. Автор многих музыкальных произведений, получивших всесоюзное и международное признание.   В 1941-1950 годах семья Гаврилиных жила в деревне Перхурьево Кубено-Озерского (ныне Вологодского) района Вологодской области.  Мать будущего композитора К. М. Гаврилина работала директором детского дома в соседнем селе Воздвиженье. Отец, А. П. Белов, погиб в 1942 году под Ленинградом. В 1950 году, после ареста матери, Гаврилин воспитывался в одном из детских домов города Вологды, учился в детской музыкальной школе.С 1953 года жил, учился и работал в Ленинграде – Санкт-Петербурге.
Отвечая на вопрос журналиста: "Какие жизненные события и впечатления сформировали ваш музыкальный мир?" Валерий Гаврили ответил: "Перед войной мать перевели работать в детский дом, в село Воздвиженье, и там я прожил до десяти лет.
Впечатления этих лет незабываемы для меня. Детдом, где работала моя мать, помещался в огромном соборе, два нижних этажа которого были жильем, а в третьем все сохранилось, как в прежние времена, — вплоть до прекрасной росписи на стенах и куполе. Я очень любил там бывать и смотреть на картины и на голубей, которых было множество.
Помню первое кино в нашей деревне: как мы, ребята, не знали, куда смотреть, и по ошибке смотрели весь сеанс на киноаппарат и на динамо, которое крутил киномеханик, казавшийся нам чудо-человеком, счастливцем, избранником судьбы, которому мы дружно завидовали. Помню посиделки с их грустными песнями и гулянки по праздникам, когда из разных деревень в одну стекаются толпы веселого народа, каждая толпа со своими песнями и частушками и со своим гармонистом.
Когда я сам уже стал сочинять музыку, эти картины человеческого несчастья и радости, в какой-то период жизни забытые мною, стали восстанавливаться с большой ясностью, и многое я стал понимать лучше, стал понимать, почему я не любил, когда моя мать, потерявшая моего отца (он погиб под Ленинградом и похоронен в Лигово), пела песню «Разлилась Волга широко, милый мой теперь далёко», а на словах «до свиданья, мой дружочек, я дарю тебе платочек» я разражался слезами…"
Являясь, безусловно, великим композитором, В. А. Гаврилин обладал и литературным даром. Уже после смерти его статьи, заметки, дневниковые записи, интервью, наблюдения, воспоминания были собраны и изданы двумя книгами: "О музыке и не только", "Слушая сердцем…" Известный музыковед из Санкт-Петербурга, одним из первых оценивший литературное дарование Гаврилина, А. Т. Тевосян, писал: "Читать его всегда захватывающе интересно, ибо литературные его работы всегда необычны, свежи, живы по мысли. Дух захватывает – и от глубины мысли, и от той четкости, с какой формулируется позиция автора, и от блистательного литературного стиля. Читая Гаврилина, так же как и слушая его музыку, неожиданно для себя начинаешь смеяться и горевать, радоваться и печалиться, возвышаться духом и страдать от чьего-то уничижения..." Другой гениальный композитор и тонкий ценитель литературного слова Г. В. Свиридов писал Гаврилину: «Вы обладаете подлинным литературным даром (что я заметил уже давно!), имеете свой язык, стиль и манеру высказывания".
До последних дней своей жизни Валерий Гаврилин не порывал связь с малой родиной. Выступал с концертами в Вологде, бывал в селе Кубенском и в деревне Перхурьево…Скончался Валерий Гаврилин 28 января 1999 года в Петербурге. Похоронен на Литераторских мостках Волкова кладбища. Имя Валерия Гаврилина носит Вологодская областная филармония. В Вологде и Санкт-Петербурге проводятся музыкальные фестивали его имени.
ИЗ ДНЕВНИКОВЫХ ЗАПИСЕЙ
Молчание — главный ум.
Счастье жизни — в труде и в познании простейших истин жизни.
Самое трудное — признаться себе.
Мне так нехорошо, так плохо в последнее время. Люди, которые кажутся мне симпатичными и близкими — по своему духу, таланту, наконец по внешнему виду, по манере поведения, — не замечают меня вовсе. Они увлечены другими, с другими дружат, предпочитают их общество моему. Меня это ранит необычайно. За всю мою предыдущую жизнь не было случая, чтобы человек, к которому я тянулся, не тянулся бы ко мне. Самое-самое близкое, тесное, в доску свое товарищество необходимо мне всегда, каждую минуту. Мне всегда нужна атмосфера из обоюдной влюбленности. Вне ее я не вижу ни смысла своей работы, ни цели моей жизни — рассказывать в музыке о самых нежных человеческих чувствах. Какая нелепость — писать о прекрасном, чистом, дорогом, необходимом и быть лишенным всего этого.
Я человек очень простого склада. Тогда ко мне приближаются люди примитивные, душевные, иногда душевно тонкие и чистые, но которым непонятен я со своей работой и своими обоснованиями целей своей работы.
Я человек и очень сложного склада — тогда ко мне подходят люди с пораненным самолюбием, уязвленные, очень развитые интеллектуально, но я для них как сливная чашка, они во мне полощутся, подмываются, а в общем дают только душевную смуту.
Я мечусь меж первых и вторых и не могу найти преданного человека, который был бы мне настоящим другом, человеком, которому я мог бы говорить все, прийти со всеми своими болячками, а он бы меня все равно любил.
Я даю слово сам себе, что такому человеку я служил бы как собака, хоть ему, наверно, много пришлось бы со мною пострадать. Но я бы отдал ему много своего лучшего. Оно у меня, наверное, есть, а при дружбе еще бы росло и росло, и я стал бы щедрее. Каждого встречного человека — даже случайного — я принимаю с первого же мгновенья как потенциального друга. Мне хочется часто так вот, случайно, встретить на улице хорошего парня. Я на него посмотрел, он на меня посмотрел, и дальше мы пошли вместе на все время и стали своими. Я завидую парням, в летах, которые идут ладонь в ладонь. Я завидую школьникам, которые сходятся так быстро, просто и хорошо. Вот бы мне на их место — я бы завел себе друга и хранил бы его — всеми способами — подле себя, и сам берег бы себя для него до гроба. Все другое в жизни, кроме моей работы и необходимого для нее дружеского тепла и дружеской трепки, мне не важно.
Но боже мой, как много оказывается в жизни чужого для меня! Я потерялся. Я вижу сильных и талантливых работников, которые живут без сердечного тепла и на этой основе общаются друг с другом. Откуда они берут жизненные идеи? Как они чувствуют сердце общества? Ведь многое им удается. Иногда мне кажется, что я старомодная тупица, безнадежно отставшая от всего современного. Другие забывают меня, потому что больше любят женщин, другие — потому, что больше любят шапочное знакомство с сильными мира.
А как умеют оправдывать все это, или не «замечать» сути своих поступков, какими светскими людьми могут быть, с какой милой непосредственностью презирать, плевать в лицо, как очаровательно умеют менять человеческий облик, быть наиобходительнейшими свиньями. Жуть какая вещь — конъюнктура.
Музыка, сердце мое, жизнь моя, не учи людей ЖИТЬ, учи любить, страдать, и еще любить, и еще любить. Друг мой, всем своим, помоги мне в этом.
МАНИФЕСТ
Громко. Сильно.
Враки, все враки это, что нет больше слов, что сказано все о грядущем искусства нашего, что спеты все песни, что отзвучали все гармонии, что пресытившееся ухо человека равнодушно и бесстрастно пожирает чуда, самые немыслимые и капризные, какие только может создать фантазия злая и горячая, как огонь сверкающая и быстрая, как молния, страшная и сильная, как атом.
Враки, все враки это, что побежден и выловлен из океана мироощущений гигантский спрут полифонии, что великая пустынь музеев захламлена эстампами затейливейших форм, что, наконец, самое себя переросла музыка и голая, и чистая, бродит по свету, не всякому доступная, не всякому открытая.
Враки, все враки это.
Весна, весна! Вы идете по улице, и она, молодая и радостная, встречает вас своей чудесной улыбкой. Звонкая капель отбивает нежнейшую дробь на промерзшей и загрубевшей коже тротуаров, а разноцветные глаза луж искрятся и переливаются озорными радужками, и солнце, большеротое и яркое, хохочет им в ответ. Весна, весна!
И воздух звенит, весь настроенный на одну чистую, непостижимо и огромно высокую ноту.
Весна, весна!
Треснули тихо, незаметно и лопнули первые почки, и любопытные зеленые носики застенчиво выглянули из них в огромный и удивительный мир и потянулись к нему.
С чего зародились рисование, живопись и скульптура? Возможно, с желания уподобиться Богу и создать то же, что создал Бог в свои 7 дней (небо, землю, воду, растения, наконец, человека). Вначале таких смельчаков убивали, а потом стали боготворить и поклоняться им.
Музыка – в  народе.
Говорить о национальном в музыке — значит говорить о развитии русской классической музыкальной традиции, в том числе об усвоении ею всевозможных достижений всей мировой музыкальной культуры…
Однажды в ТЮЗ шли полиомиелитные дети. Они опаздывали и торопились, и от этого шли еще медленнее. Воспитательница, пожилая, скромно одетая женщина, успокаивала их, улыбалась им, а в глазах была боль, когда она время от времени поднимала их на уличные часы. И глаза эти, и вся ее фигура, казалось, кричали: «Остановите, остановите пьесу!» Люди торопились на встречу с искусством. Надо бы, чтобы на встречу с нашим искусством шли вот так же. Надо, чтобы было много-много произведений теплых, парных, свежих, с иголочки, с кровиночкой, надо, чтобы каждый сочинитель, садясь к инструменту, к бумаге, помнил и видел всегда, как шли в театр полиомиелитные дети.
В теперешнее время нарушена органическая связь интеллектуального и эстетического. Люди культурные и интеллигентные породили прекрасное и являются его носителями, потому что уровню их развития соответствует потребность в тех или иных формах эстетического. Но они же и сделались рабами серой массы, поставщиками красивого и совершенного для людей, морально не доросших до этих ценностей и превращающих ценности в обычную утварь, утилизируя их. Все это не дает ничего, кроме развращенности, потому что ничто так не развращает людей, как свободная возможность обладать ценностью без морального права обладать ею.
— Нам песня строить и жить помогает! — заявили 30-е годы.
— А где мне взять такую песню? — спросили 70-е.
В культуре слишком много полагаемся на разговоры и знаменитые высказывания. А надо попробовать начать и вести дело своими руками — без ссылок на школы, на знаменитостей, на собственную значительность, — просто делать без пугания, без мании величия, без посылок в историю — история должна жить у нас в крови, а кровь — это невынимаемо.
Музыка — единственное, что может остановить, увеличить, продлить мгновение. Обладая всеми признаками и реакциями, свойственными живому организму, она движется сама, движет время, даже останавливая его. В этом ее волшебство.
Высокое искусство выключено из жизни нашего общества, для него нет целей, для него нет добрых слов от родины: стали цениться только слова, сказанные на другом языке и оплаченные другими денежными знаками. Когда Большой балет был в Великих Луках? в Торопце? Знают ли они о тех, кто там живет? Откуда могут брать они любовь к родине, сострадание к ней? Где будут они черпать свои страсти, искать позиции, если они давно деклассированы, оторваны делом своим от помощи народу? Мы пожинаем плоды своей узколобости, непонимания роли искусства, двурушничества, мещанства, заразившего всех и вся.
Для художника, как и для всех живущих, есть один способ существования - узнавать жизнь.
Мой Свиридов
Если бы меня вдруг спросили, какое значение имеют для человечества мои папа и мама, я ни в коем случае не нашел бы ответа. Они меня родили, и я их люблю, а как к этому относится человечество — не знаю. Я не смог бы также объяснить мирового значения тысяч вещей и явлений — ни березок, ни полей, ни закатов, ни колокольного звона, ни длинных неухоженных проселков. Все это — моя Родина, это моя живая душа, моя страна. И есть в этой стране чудо, значение которого я тоже не могу объяснить. Я благоговею перед ним и люблю сильно и бесконечно, любовь эту можно отнять от меня, лишь отняв душу. Я говорю о музыке Свиридова.
Каждый день каждый из людей делает десятки, сотни движений, жестов. Мы так привыкли к ним, что обыкновенно и не замечаем этой мелкой мускульной возни. Но вот простенький жест сделан рукой великого артиста — и мы замираем. Происходит чудо. Словно туман отлетает от наших глаз, и мы видим движение, исполненное выразительности, смысла, движение во всем его первозначении, очищенное от неточности, неопределенности и прочей шелухи. Это уже не суетливая мускульная возня — это движение воли, характера, устремлений. Это обобщение, образ...
Я вникаю в суть свиридовских «педалей». Один звук, всего один звук, один жест. Но как он велик, объемен, многозначен, как он играет, сколько в нем речи, собранного человеческого чувства. Такой звук иногда стоит целой симфонии, целого романа, целого театрального действа. Он то круглый, то крупный, как шар, и звенит колоколом, то вдруг расстилается и становится бесконечно длинным и грустным, как деревенская дорога или косяки улетающих в теплые страны гусей. Музыка Свиридова — не испепеляющий огонь, не с ног валящий шквал, не уютное одеяло, не грелка к ногам. Она представляется мне тысячью бриллиантовых, направленных прямо в сердце слушателя стрел, а сам композитор — каким-то «драгоценщиком». Чувство драгоценного развито у него невероятно. В работах Георгия Васильевича нет проходного, заболтанного материала или материала «взаймы». Он отыскивает только самый дорогой, редкий и прекрасный. Свиридов может быть язвительным, лукавым, страстным, но он всегда лучезарен, светоносен. Это тот ясный, холодноватый свет, каким светят только высокие и большие звезды. Мир, отраженный в бриллиантах звуковых стрел, входит в душу слушателя по-особому чистым, свежим, трогательным, чуть-чуть недосягаемым и оттого еще более щемящим.
Свиридов силен своей близостью к русскому фольклору. В наше время, к сожалению, немало авторов обращается к созданному народом с непременной целью отыскать что-то такое, что могло бы послужить удовлетворению их творческого эгоизма. Не таков Свиридов. Благородная философия народного творчества вошла в самое его художническое существо. Отсюда — сдержанность в выражении чувств, в применении средств, отсутствие крайних состояний, экстаза, истерики, отсутствие чисто музыкальных преувеличений, никакой навязчивости, подавления слушательского сознания, вообще никакого тщеславия, никакой роскоши, никакого художнического размахивания кулаками или «культуризма». Сколько ни слышал я за свою жизнь самых трагических крестьянских песнопений, никогда не было в них надлома, изуродованного духа, а, напротив, был прямой открытый взгляд на трагедию, но взгляд этот не погрязал, не застывал в ней, а шел дальше, через нее: нужно продолжать жить. Эта высшая вера, этот мудрый оптимизм, мужественность стали главнейшими средствами музыки Свиридова.
Он не кричит не оттого, что нет голоса: он умеет говорить тихо. Он не плачет не оттого, что слез нет: не слезами жизнь держится. Он не ищет сочувствующих. Он показывает красоту.
Работы Свиридова необыкновенной выделки. Он настоящий Бенвенуто Челлини в своем деле или даже Дед Мороз. Часами можно любоваться его партитурами, как любуются снежинкой: и проста будто, и легка, почти невесома, прозрачна, а какие формы, какие узоры; каждый звук, фраза, созвучие, тембр отточены, как ледяные снежиночьи иголочки, все отобрано, пригнано, срифмовано... Он блестящий поэт, Свиридов. Есть у нас прекрасные композиторы — трагики, драматурги, романисты, а поэт, я думаю, один. Часто обвиняют Свиридова в профессиональной отсталости. Мало-де у него полифонии, выдумки, всяческих расширений, сокращений, увеличений и других премудростей музыкальной игры. Это так в самом деле. Свиридов очень мало пользуется этой общецеховой техникой. Кстати, как до него Мусоргский. Для выполнения задач, какие Мусоргский ставил перед собой, она была просто не нужна. Поэтому считалось, что техники у него никакой нет. Упрекать Свиридова — значит так же точно не понимать, что делает этот неповторимый и в то же время внове повторяющийся — как сама природа — музыкант.
Предлагать Свиридову какое-то иное оснащение, без которого он будто бы не может обойтись, — все равно что предлагать красить лютик акрихином, поставить ласточке пропеллер или вмонтировать лебедю паровой котел. У него — свои крылья.
Мир музыки Свиридова хочется назвать заповедным. Здесь все первое, свежее, настоящее, незагрязненное, не отравленное ни шумом, ни фосфатами, ни бетоном, ни синтетикой. Здесь никого не едят, не шокируют, не пугают. Здесь то, без чего люди не могут и никогда, я в этом убежден, не смогут жить. Здесь не играют с природой, как малые любопытные дети со своим пупком — раздерут и погибают. Здесь по-рыцарски нежно берегут вечно необходимое, потому что без защиты может погибнуть только необходимое. Ненужное может жить вечно.
Есть такая несколько болезненная страстишка — сравнивать знаменитых людей с чем-нибудь огромным — с Гималаями, с Тихим океаном, с Барабинской степью. И даже если эти ходячие Гималаи на деле не выше поленницы, а вся степь — полчаса езды на сусликах, мания возвеличивания остается. Мне хочется сравнить Свиридова с чем-то очень простым и удивительным. Пусть он будет у меня — не океан, куда впадают реки с громкими именами. Пусть он будет лесной ручей, питаемый безвестными подземными ключами. И если какой-нибудь усталый путник, случайный прохожий набредет на него, ручей доставит жаждущему нечаянную радость и напоит его влагой, какую он не будет пить ни в каком другом месте...
Не знаю, имеет ли это мировое значение...
 

Новости
20.09.2018

Ограблен директор музея-квартиры Александра Солженицына

СМИ сообщают, что некий (уже задержанный полицией) гражданин Армении сумел мошенническим путём выманить 12 млн рублей у директора мемориального музея-квартиры А. И. Солженицына.
20.09.2018

Учитель нацелился на Шостаковича и Гузель Яхину

Алексей Учитель поделился своими творческими планами. Кинорежиссёр сообщил, что находится в поиске сценариста, который бы помог осуществить его давнюю мечту – снять фильм о Шостаковиче.

Все новости

Книга недели
Палата № 26.  Больничная история.

Палата № 26. Больничная история.

Олег Басилашвили.
СПб: Лимбус Пресс, ООО «Издательство К. Тублина», 2018.
– 240 с. – 3000 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Болдырев Юрий

Скрытый дефолт

Два десятилетия после дефолта 1998 года. К десятой годовщине опубликовал в «ЛГ» ...

Акоев Владимир

«Толстяк», уходи!

Ядерное оружие против мирных людей использовали дважды в истории. Первый раз – 6...