СЖАТОЕ ВРЕМЯ МИХАИЛА ЖАРАВИНА

СЖАТОЕ ВРЕМЯ МИХАИЛА ЖАРАВИНА

СЖАТОЕ ВРЕМЯ МИХАИЛА ЖАРАВИНА
12 ноября – День рождения русского писателя Михаила Жаравина. Этот год – не юбилейный. Да разве же только по случаю юбилеев надо вспоминать хороших людей?..
И не помнился бы он как Миша Жаравин – свой, надёжный, крепкий мужик, набирающий силу, пишущий обжигающие горячей правдой остро современные или уводящие в старину, в народные преданья рассказы, за многими из которых чувствуется и будущая повесть или роман… А жил бы и творил рядом с нами русский писатель Михаил Геннадьевич Жаравин… если бы не смерть на тридцать седьмом году жизни, на взлёте…
Его земная жизнь уложилась в скромные временные рамки: родился 12 ноября 1959 года, скончался, как пишут в официальных некрологах, "после жестокой болезни" 18 декабря 1995 года.
Жестокой, а точнее – жёсткой, ещё точнее – раскалённой, сжигающей, как его творчество, была не только болезнь Михаила Жаравина, сама жизнь его была – ожог, сплошная сердечная рана. (Именно так – "Сердечная рана" – называется один из лучших рассказов Жаравина).
Жизнь жестокая, обжигающая, но характерная, к сожалению, для современного русского человека. И если назвать основные вехи его жизненного и творческого пути, то и не увидишь чего-то особенного. Вот эти вехи:  родился в глухом лесном углу Вологодской области, в деревне Еловино Кичменгско-городецкого района, окончил среднюю школу, служил в армии в танковых войсках, затем жил в Вологде, работал на подшипниковом заводе наладчиком оборудования, в 1983 году женился, растил двух сыновей, развёлся, в 1989 году пришёл в  заводское литературное объединение со стихами, стал писать и прозу. В 1990 и 1993 годах обсуждался на областных литературных семинарах, с 1991 по 1995 годы учился заочно в Литературном институте имени Горького  в Москве. В 1994 году принят в ряды Союза писателей России. Было множество публикаций в городской и областной прессе, появились и первые публикации в прессе всероссийской. В газете "Литературная Россия его рассказ "Две затяжки" был опубликован с предисловием самого Василия Ивановича Белова… А можно вспомнить подробнее и семинар 1993 года, когда тот же Белов сказал: "Поздравляю общественность с появлением  нового писательского имени", а Сергей Трофимович Алексеев говорил: "Мне сегодня впервые не хочется ругать автора, мне просто охота его хвалить!"  Оба они говорили о Михаиле Жаравине…
Да, в жизни – ничего особенного, в творчестве – удачливей, чем у многих… Внешне. Но, если вдуматься – все беды России конца двадцатого века коснулись Жаравина, а душа его чуткая, страдающая и сострадающая… Отрыв от корней (уход из деревни в город); проблемы армии ("дедовщина"), "перестройка", искорежившая многие судьбы; проблемы семьи (разводы, измены) – всё это не просто коснулось его, это было его судьбой, судьбой всего русского народа. И не за себя он страдал, и не о своей боли писал, но со своей-то личной болью за весь народ болел.
Жаравин умел писать так, что казалось – все его рассказы, повести прожиты им, не только творчестве прожиты, но и в реальной жизни. Нет, конечно. Он был писатель и умел совместить собственный жизненный опыт, художественный вымысел, рассказы знакомых и незнакомых людей и сплавить всё это огнём своего таланта в страницы художественной прозы. Он, воистину, не выдумывал, проживал в душе своей и судьбы братьев Халиковых (рассказ "Рыжий"), одного и которых "перестройка" сделала бандитом, другого – ловким бизнесменом; и страдания Васенина ("Зуб"), живущего с нелюбимой женой; и ужас Николая Тарасова ("Излучатель"), познавшего не во сне – наяву, что значит, нарушив людские и божеские законы, стать зверем…
В рассказах и повестях Михаила Жаравина живут, любят, страдают, умирают и рождаются десятки, а может, и сотни персонажей – народ во всём своём единстве и разнообразии. И он этот народ – свой народ! – не идеализирует, видит его недостатки и беды, честно пишет о них. Но видит Жаравин и Божий Лик, отражающийся в народе. Он любит свой народ таким, какой он есть, как любим ни за что, просто по праву родства, мать, отца, детей…
Его проза, при всей её жёсткости и горячке,  врачующее-сострадательна. Иногда она прямо назидательна, моралистична. Но эти назидательность и морализм – тоже ведь в традициях великой русской литературы… Например, в рассказе "Камушек с серебряными пятнами" Жаравин пишет: "Слово материнское жизнь строит: хула да проклятие горе несут, доброе напутствие в любом деле – помощь. Лаской, благословением Божьим и родительским жив народ…" Другой рассказ, "Манило", заканчивается такой фразой: "Привиделся дедушка. Он сердился и рвал Пашку за ухо, приговаривая: "Не рой другому яму – не наищешь сраму…" Простые истины, но раз за разом их нужно повторять, напоминая самому себе и рядом живущим, и Михаил Жаравин делал это.
Большое место в творчестве Михаила Жаравина занимают народные предания, легенды: рассказы "Страшные вечера", "Камушек с серебряными пятнами", "Четыре чёрных петуха", "Морозко", неоконченная повесть "Равновесие"… Вот где в полную мощь раскрывается жаравинское владение словом. Он просто купается в народной, столь близко знакомой, родной для него языковой стихии…
Впрочем, чтобы понять писателя его надо читать. Тем более такого, как Жаравин, о котором уже при последнем скорбном прощании Василий Белов сказал: Потеряли писателя, которого я бы поставил  рядом с Шукшиным". Правда, надо еще понимать, что такое и кто такой для России Шукшин…
Говорят, физиками уже доказано, что звезда – это сжатое время. Горение звезды – энергия сжатого времени. Сжатое до предельной точки время, превращается в вечность. Михаил Жаравин, извлекая энергию творчества, до предела сжал своё время, но свет, оставленный им, вечен…
*   *   *
Сидели в редакции "Российского писателя", пили, конечно: я, Шорохов, Кувакин… Появляется поэт Александр Суворов, узнав, что я из Вологды, спрашивает:
- Жаравина знал?
- Знал, – отвечаю.
-  Это был мужик!
Олег Павлов, прочитав где-то рассказы Жаравина, спросил:
- А что с ним случилось-то? Вот этот мог писать.
Начинал Жаравин стихами. Слабыми, в основном. У того же А. Суворова спросил:
- А как тебе стихи его?
- Ну… это подготовка к прозе.
Да, как писатель он состоялся в прозе, но и в слабых стихах внутренняя, ждущая возможности прорваться сила, чувствуется.
Вот написал "слабые стихи"… Взял, перечитал… Три стихотворения я приведу, лучшие, на мой взгляд, позволяющий всерьёз говорить не только о прозаике, но и о поэте Жаравине.
***
Однажды я падал с балкона,
Не веря в бессмертье моё.
Привиделась Божья икона
И ставшее лесом жнивьё.
Мне чудился голос и запах
В объятиях стылой земли,
И губы шершавые наспех
Зачем-то мой лоб обожгли…
Но время – не шёпот, не выстрел,
Земля прогибалась как сеть,
И я, как бы там я ни мыслил,
Не мог, не сгорев, умереть…
***
Ещё с утра стояли враскоряку
Два тополя, изъеденные оспой,
Напоминая старую корягу,
А к вечеру окутал ветки дым –
Зелёный, едкий… Рвало почки с треском,
И клювики листвы с весёлым блеском
Тянулись из скорлупок… Молодым
Быть захотелось – вот она, нелепость –
Дух закипает, тело будто крепость,
Хоть разрывайся, только б стать другим…
***
Какой оставят след мои слова?
Насмешки едкой я вполне достоин.
Я в осаждённой крепости – не воин,
Не сердцеед… Я целый год ношу
В себе своё – брожу вином в бутылке,
Но тесно чувствам – мелочи в копилке
И вот я против истины грешу!
Бутылка лопнет, если не открыть,
И, как ни жаль, копилку нужно бить,
Чтоб вынуть мелочь… О, какая грусть.
Откроюсь я, и, значит – разобьюсь!
*  *  *
В одном из номеров журнала "Слово" читаю очерк Валерия Сдобнякова о Михаиле Жаравине, и, редкий, в общем, для меня случай – ищу адрес Сдобнякова, пишу письмо:

 Валерий Викторович, здравствуйте.
 Меня зовут Дмитрий Ермаков, я из Вологды, член СП России.
Прочитал Ваш очерк "Недописанное письмо" ("Друг") в журнале "Слово", и он взволновал меня, и хочу сказать Вам спасибо. Спасибо за дружбу, за память. Спасибо за Михаила Жаравина – нашу гордость и нашу  боль.
Гордость, потому что знают, и любят, и помнят нашего Мишу, Михаила, Михаила Геннадьевича не только на Вологодской земле.
Боль, потому что до обидного мало всё же знает его читатель: несколько серьёзных публикаций при жизни, две посмертные книги (мизерные тиражи, конечно) и нечастые "воспоминательные" публикации. (И в то же время, какой только гадостью не забиты даже не самые худшие наши журналы и альманахи).
Почему пишу Вам?
Дело в том, что у меня всё же своё, особое отношение к Михаилу, при том  что мы были мало знакомы (хотя, наверное, многие знавшие его могут сказать об "особом" отношении, ничего на самом-то деле особого, просто – люблю писателя и человека Жаравина).
В начале 90-х я только-только начинал писать, появились мои первые публикации в местных газетах, чуть позже, но ещё "при Жаравине", в "Очарованном страннике".
"Крестным" моим в творчестве был, да и остаётся, Александр Цыганов – изумительный рассказчик, прекрасный редактор, литературный консультант Вологодской писательской организации. В то же время он много работал и с Жаравиным. Михаил обсуждал с ним свои новые работы; вместе они продумали  (Цыганов рассказывал) окончание повести (кажется, "Холостой выстрел"); Цыганов редактировал и составлял ещё при жизни Михаила, но вышедший посмертно, сборник.
Мне повезло, миновав всякие "лито" и прочие графоманские сборища, я сразу попал к Цыганову. Миша же к нему пришёл как раз из "лито", из той практически поголовно графоманской, агрессивно графоманской  среды, которая, конечно же, дала ему первоначальный творческий толчок, но потом, когда он перерос её (среду), всячески держала, не отпускала его. (Как же все они завидовали Михаилу! И до сих пор завидуют).
Цыганов и говорил мне о Жаравине. Да и частенько видел я публикации Жаравина рядом со своими. (Долго мне казалось, что он такой же начинающий, как и я, а он уже был настоящим писателем. Просто – он рос творчески столь стремительно, что публикации не поспевали за ним).
И когда мы увиделись и познакомились (я не помню точно когда и где, но, скорее всего в помещении вологодского отделения Союза писателей) – это было абсолютно естественно, и чувство было – помню – будто мы уже давным-давно знакомы. И – это точно – взаимное доброе расположение сразу возникло.
Но близко мы так и не сошлись. Да и не могло этого тогда случиться. Михаил старше меня на десять лет и, конечно, я для него тогда был – мальчишка… Да и он для меня был "старый". (Вот сейчас, когда я уже старше, чем был он в свой последний год, всё чаще думаю о Михаиле, всё ближе он мне…)
Лишь однажды мы целый день были вместе. Наш вологодский писатель Виктор Плотников позвал меня тогда помочь вскопать огород престарелой писательнице. Позвал он и Жаравина.
Помню, как сидел Миша на крыльце "Дома книги" (это в центре Вологды, там была назначена встреча) наголо стриженный, с сигареткой. И что-то шутили, смеялись мы по поводу стрижки его. Потом ехали в машине, копали огород, обедали в деревенском доме. Ходили купаться на речку Кубену. Плотников и Жаравин шли спокойно, а я как молодой телёнок понёсся по зелёному травяному спуску к реке… Помню тот день – солнечный, жаркий, помню настроение наше – весёлое, доброе (и никакого вина, между прочим, не было), а о чём говорили – забыл напрочь.
И помню последнюю мою встречу с Михаилом.
Последняя его осень – октябрь или ноябрь, а в декабре он умер… Было какое-то литературное мероприятие в областной библиотеке. Уже когда всё закончилось, я одевался в гардеробе и увидел Жаравина, он спускался по лестнице. И был такой хмурый, почерневший… И я, почему-то, решил сделать вид, что не вижу его, отвернулся. А он подошёл, поздоровался и стал говорить о моём рассказе… В то время в "Очарованном страннике" опубликовали мой рассказ и ярославцы шибко хвалили его (Евгений Кузнецов письмо написал, Борис Черных хвалил в письме и в газете). Вот и Михаил о том рассказе заговорил, похвалил, что, мол, нашёл я интересный "ход", ещё что-то… Больше мы не виделись. Потом уж я узнал, что был он тогда уже болен. Оказалось, что смертельно болен…
Я ещё почему всё это пишу… Был такой эпизод, уже после смерти Жаравина: столкнулся на улице, у дверей редакции нашей областной газеты "Красный север" с двумя ближайшими его приятелями поэтами Алексеем Швецовым и Александром Алексеевым. Оба они ныне покойные. Тоже молодые, сорокалетние, из жизни ушли. Неприкаянные были ребята и в последние годы явно обиженные на весь мир (в Союз их не принимали и т.д.). С ними-то Жаравин частенько и запивал. И вот Саша Алексеев зло, с определённым желанием обидеть меня (а может, и подраться), сказал: "А на Жаравина ты всё же не тянешь…" "Я и не пытаюсь", - ответил. Да и Лёша Швецов заступился за меня. Миром обошлось. Но вот, значит, и не только у Алексеева, был такой взгляд на меня – замена Жаравина. Глупость, конечно. Но я это чувствовал. Хотя, точно знаю, влияния Жаравина (творческого) на себе не испытал. Творчески мы абсолютно разные. Но в главном, не буду пояснять в чём, мы, конечно, близки…

В 2004 году мне неожиданно позвонили из Хельсинки, пригласили принять участие в литературной встрече (не помню уже точно, как называлось то мероприятие), сделать доклад. И почему-то я сразу решил, что доклад мой будет о Жаравине. Вот, правда, не знаю почему так решил, ведь мог бы и о любимом мною поэте-вологжанине Сергее Чухине сделать доклад, вообще о "вологодской школе" (я обо всём этом и говорил, но основной доклад был о Жаравине), о Рубцове, наконец – беспроигрышный вариант… Я решил – о Жаравине. Потом долгая была эпопея подготовки к той поездке, до последних уж дней не знал точно поеду или нет. Ну и работу над докладом всё откладывал. Написал уж в последние дни – торопливо, поверхностно… Перевели тот мой доклад на финский, опубликовали в сборнике по итогам мероприятия; потом опубликовала его "Литературная Россия" (В. В. Огрызко тоже был там, в Хельсинки); наша областная газета "Русский Север"; недавно, без моего на то ведома перепечатали доклад в самодельном альманахе посвящённом Жаравину… И это тоже на мне как долг, что ли, висит - написано-то, повторюсь, торопливо было, а уже столько раз опубликовано и надо бы вернуться к той статье и… ну, в общем, так вот обычно и бывает… Я нашел номер "Лит. России" с этой статьёй, прилагаю к письму.
Посылаю Вам и книжку Михаила, ту, которую он готовил ещё сам совместно с А. Цыгановым…
Вот такое письмо написал. И ответ был… А к статье так и не вернулся…
В очерке В. Сдобнякова приводятся письма Жаравина. Вот ещё одно, его передал мне Александр Цыганов, и в нём тоже – характер Михаила Жаравина. Речь в письме о рассказе А. Цыганова "Три свечи".
Александр Александрович, здравствуйте.
Вот я дома, и уселся, вроде, за машинку, и надо упираться рогом, - готовить Вам "Волчью морду", - а "Три свечи" не идут из головы!
Всё прямо в глазах стоит тот паренёк, почему-то, обязательно, светло-русый, высокий, голубоглазый и с большими красными кулаками! (Это моё воображение рисует).
Я, наверное, несправедливо упрекнул Вас, предлагая взвесить, что лучше – умерла девушка или вышла замуж. Я забыл о состоянии родителей, - действительно, у них, родителей – парня и девушки – состояние было, понятно какое! И у Вас это как раз есть!!! Потому и замуж вышла! Некогда им что-то умное выдумывать было, - ни тем, ни другим. А я с нахрапа не уловил сразу-то, только дома дошло, как до утки, говорят, седьмые сутки…
Простите уж меня за примитивность и поспешность… Я Вас искренне поздравляю, рассказ очень сильный, - прочитаешь, - вряд ли забудешь.
С уважением Мих. Жаравин.
25. 02. 92
P.  S . Плясать-то надо как раз не от моего восприятия, как читателя, а от родителей – и всё станет сразу на места! Мне стыдно.  

Жаравина надо читать, для этого его надо издавать, публиковать. Ну, вот один рассказ (как игрушечка, шкатулочка расписанная!), я его и в Хельсинки читал…
Михаил Жаравин
МОРОЗКО
Мы не шибко верующие: крест кладём, а из роту – матюки. Раньше-то не эдак жили – вера была. О Новый год по три раза избяные двери отпирали – Морозка кликали: "Проходи, Морозушко, потчуйся, чем Бог послал…"  Дабы весь год в достатке да с хлебушком на столе быть.
Авдеич, говоришь, натакал? Слушать-то можно, токо Морозка повидать надо, а то не описать… Я-то, верно, сама видала. Он был, Морозко, некому боле. Да не сразу меня догадка взяла. Ну, уж как есть – выскажу…
О ту пору я молода была, со вторым тяжёлая. Акимушке, старшенькому, трёх ишшо не стукнуло. Понаехали гостейки: мама, божатка – четыре ночки радела я. Акимушка прилипчивый – то по всему дню один, а тут бабушка его ни с рук. Раньше строго: севодни роди, завтра на роботу поди. Вот мама и бает: опусти да опусти Акимку погостить. А далеко, слышь, тридцать вёрст и всё лесом…
Я к батьку – мужу, значитца, а он: опускай, хоть сыт будет. Суседей не обременять, за пригляд не платить. Опять польза. И там – не с чуже-начужо – родная бабушка.
Увезла мама Акимку. Я с темна до темна в работе: всё за сеном на конях. А спокою нетока: как сыночек мой? Нет-нет, да зареву.
Батька в матюки: пускать, мол, неча, коли ни жить, ни быть!
А тут почтарь поклон привёз: занемог Акимушка. Я к предцедателю: "Дай лошади, за ночь обернусь". – "Нет, Офонасья, не дам, эстоль зверья, летом бы – так ни сколь не жалко…" – Посочувствуйте, - прошу, - там дитятко моё, немоглое…" – "Не, Офонасья, и не проси! Тебя, так и быть, на день ослобоню, а лошади не дам, не ровён час, не обидься…"
День отробила кой-как, не заходя домой, кинулась. Бежу голодная, холодная и усталая. Сколь отошла – лес кругом да мугла. Ой как мело!
Страх разобрал: не дотти всё одно, а идти-то надо. Как до Каксура дошла, не помню, всё торопесь, всё в набег, хоть и убористо. Дале как податься – с ума не шло, вот и заглянула к Ульяшке, думала, Иван дома, друг бы довёз. Иван батьку-то – братан родный. Да не довелось его.
Ульяна ночевать оставляла: темень, мол, ни пути-дороги – позёмка. Иван, глянь, завтра должон, - так и отвезёт. "Поздно мне к завтрему – через день на работу поспеть надо". Засобиралась я, а Ульяна: "На, Офонасья, выпей стакан вина, ходчая и легче пойдёшь, не близко ведь".
Была -  не была. Выпила я. Уля меня перекрестила, и пошла я. Ходко с вина-то поначалу, а потом – хоть ложись.
И страх ошшо пуще. Сколь вёрст осталось? Чую – всё, не добраться до Акимушки. Взмолилась я: "Господи, Господи… Не оставь, Господи!"
И, чукося, витер утих, небушко вызвездило… И скрип сзаду…
Оглянулась я – в пот бросило! Лошадь – вся в инью, а седок в розвальнях в шубе мехом наружу. Тутошняя я – схожего до сех пор в округе не сыскать. Шуба ворсистая, серебряная, так и блистит, сам рукой махнул: садись-ко…
Я бы рада икнуть да в лес, протрезвела, испереполохалась, а мне ровно кто рот зажал, и ноги подсеклися, ватные стали. И будто толкает тихохонько: не бойся.
Шагнула я, опустилась. И тепло мне, не вижу я ничего – только месяц да звёзды. Куда барин правит, не ослепуешь. Опамятовалась, гляжу – Починки! Ладно везёт.
И усталость у меня пропала, и спросить охота: кто ты, батюшко? А не смею… а он и дом знает, остановил: выходи девонька! Начала я его в избу звать, угостить бы чем, а он лошадь поторопил. То ли витер нанёс, то ли лес прошумел, то ли сани соскрипели: недосуг, милая…
Мама меня увидала, глазам не поверила: "Как это ты? Весь вечер сустижь пороша…"
А я к Акимушке скорей! Спит моё робятко! Рученьки, ноженьки – наглядеться не могу, а слёзы бежат и бежат, как горохи. Про всё забыла.
Наутро мама сходила до Петруши Микитина, он к нам в село за дёгтем собирался, сговорила его, кабы нас не забыл.
Выехали, а никакова следу. "Должон, девка, след, - смеялся Петруша, - ты же не лётом прилетела…"
Да нигде – ни тропинки, ни санного полоза. Вот как мне подвезло – овыдень туда и обратно! Акимушка-то? Да здоровенький, токо тосковал шибко…Вот и говорите теперь – Бога нет!..
А батько по избе скачет, все матюки собрал. Уж и предцедателя – сбегал – выматюшил. Акимку увидел, замолчал. И я молчу. Потом, нескоро, Авдей забрёл и высказал: "Морозко вёз тебя, Офонасья…"
А я опять промолчала, всё одно разглядеть не успела. Мужик как мужик. Шуба, правда, чинно-важная – у нас таких не носят…
 

Новости
08.11.2018

Первый день “Диалога Культур”:

Фильмы, дискуссии, немного укропа и эмоции участников
07.11.2018

Спектакль художественной группировки "Территория"

11 ноября в 19.00 в «Есенин-центре» (пер. Чернышевского, д.4, стр.2) пройдёт спектакль художественной группировки «Территория».

Все новости

Книга недели
Такой разный  Тургенев.

Такой разный Тургенев.

Ирина Чайковская.
Такой разный Тургенев. –
М.:
Академический проект, 2018. –
331 с. – 500 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Волгин Игорь

Нигилисты тоже любить умеют

Эти северянинские строки я впервые открыл для себя в далёком детстве. Особенно п...

Кабыш Инна

«Муму» как преступление и наказание

Тургеневу повезло. Его никогда не сбрасывали с «корабля современности», не запре...