САЙТ ФУНКЦИОНИРУЕТ ПРИ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКЕ ФЕДЕРАЛЬНОГО АГЕНТСТВА ПО ПЕЧАТИ И МАССОВЫМ КОММУНИКАЦИЯМ.

Апофеоз Боратынского (Ч.3)

Апофеоз Боратынского (Ч.3)

 

 

      Высказывавший глубочайшее предвидение судеб человеческих, Боратынский был прозорлив и к себе. В 1828 году он пишет восемь строк:

 

 

Мой дар убог и голос мой не громок,

 

Но я живу, и на земли моё

 

Кому-нибудь любезно бытиё:

 

Его найдёт далёкий мой потомок

 

В моих стихах: как знать? душа моя

 

Окажется с душой его в сношеньи,

 

И как нашёл я друга в поколеньи,

 

Читателя найду в потомстве я.

 

 

Трудно сказать, что более удивляет, чёткое ли, свободное от нередкого в подобных случаях самоослепления сознание поэтом масштаба и свойств его дарования, чего не сумел определить в нём ни один критик, или переходящая в спокойную уверенность надежда на то, что его творения не забудутся и со временем обретут читателя. Причём Боратынский предсказывает вовсе не формальную востребованность текстов, а мистическое «сношенье» душ, и так по-современному звучат для нас слова Осипа Мандельштама из статьи «О собеседнике» (1913): «Хотел бы я знать, кто из тех, кому попадутся на глаза названные строки Боратынского, не вздрогнет радостной и жуткой дрожью, какая бывает, когда неожиданно окликнут по имени». Для тех же, кто не вздрогнул, поясню: всё в этом восьмистишии выглядит оправданным и совершенно естественным только теперь, когда место поэзии Боратынского в русской культуре определено, а тогда оно было известно только одному человеку – автору.

 

В начале 1830-х годов Боратынский постепенно уходит в частную жизнь, чему в известной мере способствуют охлаждение к нему прежних друзей и трудности с публикациями. Так, например, одно из лучших его стихотворений того периода, «Бывало, отрок, звонким кликом…», без всякого объяснения не было включено Пушкиным в альманах «Северные цветы на 1832 год». Обиженный поэт обратился к И.В. Киреевскому, затеявшему в Москве издание журнала «Европеец»: «Ещё просьба, напечатай в “Европейце” моё “Бывало, отрок” etc. Я не знаю, отчего Пушкин отказал ей место в „Северных цветах”». Однако после двух номеров выпуск журнала Киреевского был остановлен по личному распоряжению Николя I, усмотревшего в нём политическую крамолу. В итоге, эта вещь Боратынского впервые увидела свет в двухтомнике его стихотворений и поэм, изданном в 1835 году.

 

 

Бывало, отрок, звонким кликом

 

Лесное эхо я будил,

 

И верный отклик в лесе диком

 

Меня смятённо веселил.

 

Пора другая наступила

 

И рифма юношу пленила,

 

Лесное эхо заменя.

 

Игра стихов, игра златая!

 

Как звуки звукам отвечая,

 

Бывало, нежили меня!

 

Но всё проходит. Остываю

 

Я и к гармонии стихов —

 

И как дубров не окликаю,

 

Так не ищу созвучных слов.

 

 

В строках этих, снабжённых в письме Н.М. Языкову комментарием «Кстати о стихах: я как-то от них отстал, и в уме у меня всё прозаические планы. Это очень грустно…», содержание чудесным образом противоречит лежащему на поверхности смыслу. Судите сами: автор говорит об остывании к гармонии, о прекращении поиска созвучных слов, однако «игра златая» продолжается, но только белее тонкая, с самого начала поддержанная неброской для невнимательного взгляда внутренней рифмой «отрок – отклик». Поэтому декларативное высказывание «не ищу созвучных слов» вовсе не следует рассматривать как отказ от поэзии, скорее в нём зафиксирован поворот к зрелому творчеству иного уровня, на котором созвучия, так сказать, ищут поэта сами.

 

О дальнейшем неуклонном развитии Боратынского свидетельствует стихотворение, написанное им спустя приблизительно ещё год. В целом оно не слишком удачно, однако первая его строфа – шедевр:

 

 

Где сладкий шёпот

 

Моих лесов?

 

Потоков ропот,

 

Цветы лугов?

 

Деревья голы;

 

Ковер зимы

 

Покрыл холмы,

 

Луга и долы.

 

Под ледяной

 

Своей корой

 

Ручей немеет;

 

Всё цепенеет,

 

Лишь ветер злой,

 

Бушуя, воет

 

И небо кроет

 

Седою мглой.

 

 

В этих строчках предвосхищены звуковые опыты Константина Бальмонта («Я вольный ветер, я вечно вею, Волную волны, ласкаю ивы…» и др.). Слышится тут, конечно, и начало пушкинского «Зимнего вечера» («Буря мглою небо кроет, Вихри снежные крутя. То, как зверь, она завоет, То заплачет, как дитя…»).

 

Настоящий кризис поэзии Боратынского случится позднее, во второй половине 1830-х, когда его самосознание как поэта поколеблется. Немногочисленные стихотворения, созданные им после выхода двухтомника, войдут в 1842 году в сборник «Сумерки». Эту книгу принято теперь высоко оценивать, хотя невозможно согласиться с её общим отрицательным пафосом. «Сумерки» примечательны в основном тем, что это первая в России поэтическая книга, удачно выстроенная как целостное произведение. В ней нет отдельных шедевров, за исключением «Осени», последние строфы которой были написаны в роковом феврале 1837 года:

 

 

…14

 

 

Вот буйственно несётся ураган,

 

И лес подъемлет говор шумный,

 

И пенится, и ходит океан,

 

И в берег бьёт волной безумной:

 

Так иногда толпы ленивый ум

 

Из усыпления выводит

 

Глас, пошлый глас, вещатель общих дум,

 

И звучный отзыв в ней находит,

 

Но не найдёт отзыва тот глагол,

 

Что страстное земное перешёл.

 

 

15

 

 

Пускай, приняв неправильный полёт

 

И вспять стези не обретая,

 

Звезда небес в бездонность утечёт;

 

Пусть заменит её другая:

 

Не явствует земле ущерб одной,

 

Не поражает ухо мира

 

Падения её далёкий вой,

 

Равно как в высотах эфира

 

Её сестры новорожденный свет

 

И небесам восторженный привет.

 

 

16

 

 

Зима идёт, и тощая земля

 

В широких лысинах бессилья,

 

И радостно блиставшие поля

 

Златыми класами обилья,

 

Со смертью жизнь, богатство с нищетой –

 

Все образы годины бывшей

 

Сравняются под снежной пеленой,

 

Однообразно их покрывшей, –

 

Перед тобой таков отныне свет,

 

Но в нём тебе грядущей жатвы нет!

 

 

Посылая «Осень» П.А. Вяземскому в Петербург для публикации в V т. «Современника» Баратынский сообщает важную подробность: «Известие о смерти Пушкина застало меня на последних строфах этого стихотворения… Многим в нём я теперь недоволен, но решаюсь быть к самому себе снисходительным, тем более, что небрежности, мною оставленные, кажется, угодны судьбе». Последние слова примечательны.

 

Выход «Сумерек» был встречен Белинским уже цитировавшейся разгромной рецензией в №12 журнала «Отечественные записки». На Боратынского упрёки критика в несоответствии современности и отрицании прогресса произвели сильное впечатление. Задетый за живое, он не преминул болезненно и раздражённо отозваться:

 

 

Когда твой голос, о поэт,

 

Смерть в высших звуках остановит,

 

Когда тебя во цвете лет

 

Нетерпеливый рок уловит, –

 

 

Кого закат могучих дней

 

Во глубине сердечной тронет?

 

Кто в отзыв гибели твоей

 

Стесненной грудию восстонет,

 

 

И тихий гроб твой посетит,

 

И, над умолкшей Аонидой

 

Рыдая, пепел твой почтит

 

Нелицемерной панихидой?

 

 

Никто! – но сложится певцу

 

Канон намеднишним Зоилом,

 

Уже кадящим мертвецу,

 

Чтобы живых задеть кадилом.

 

 

Споря о содержании этого стихотворения, обращено ли оно к Пушкину или навеяно гибелью Лермонтова, как-то упускают из виду самого Боратынского. Безусловно, в словах о «каждении мертвецу» речь идёт не о нём, но ведь нетерпеливый рок уловил «во цвете лет» не только тех двоих. Предчувствие поэтом собственной смерти, причём, что особенно интересно, приближаемой непосредственно каждым новым актом творчества, становится всё определённее:

 

 

Люблю я вас, богини пенья!

 

Но ваш чарующий наход,

 

Сей сладкий трепет вдохновенья, —

 

Предтечей жизненных невзгод.

 

 

Любовь Камен с враждой Фортуны —

 

Одно. Молчу. Боюся я,

 

Чтоб персты, падшие на струны,

 

Не пробудили вновь перуны,

 

В которых спит судьба моя.

 

 

И отрываюсь, полный муки,

 

От музы ласковой ко мне,

 

И говорю: до завтра, звуки,

 

Пусть день угаснет в тишине.

 

 

   В случае с Боратынским мы можем наблюдать редчайшую в своём роде сознательную  попытку отклонить либо отдалить неизбежное. В давшемся ему с трудом, но так и оставшимся в черновом виде стихотворении «На посев леса» поэт, наряду с откровенной констатацией близости жизненного финала, использует что-то вроде заговора, отказываясь от своей миссии:

 

   

 

Опять весна; опять смеётся луг,

 

И весел лес своей младой одеждой,

 

И поселян неутомимый плуг

 

Браздит поля с покорством и надеждой.

 

 

Но нет уже весны в душе моей,

 

Но нет уже в душе моей надежды,

 

Уж дольний мир уходит от очей,

 

Пред вечным днём я опускаю вежды.

 

 

Уж та зима главу мою сребрит,

 

Что греет сев для будущего мира,

 

Но праг земли не перешёл пиит, —

 

К её сынам еще взывает лира.

 

 

Велик Господь! Он милосерд, но прав:

 

Нет на земле ничтожного мгновенья;

 

Прощает Он безумию забав,

 

Но никогда пирам злоумышленья.

 

 

Кого измял души моей порыв,

 

Тот вызвать мог меня на бой кровавый;

 

Но подо мной, сокрытый ров изрыв,

 

Свои рога венчал он падшей славой!

 

 

Летел душой я к новым племенам,

 

Любил, ласкал их пустоцветный колос:

 

Я дни извёл, стучась к людским сердцам,

 

Всех чувств благих я подавал им голос.

 

 

Ответа нет! Отвергнул струны я,

 

Да хрящ другой мне будет плодоносен!

 

И вот ему несёт рука моя

 

Зародыши елей, дубов и сосен.

 

 

И пусть! Простяся с лирою моей,

 

Я верую: её заменят эти

 

Поэзии таинственных скорбей

 

Могучие и сумрачные дети.

 

 

На короткое время проститься с лирой ему удалось. Продажа леса в мурановском имении принесла неплохой доход, и в 1843 году Боратынский с семейством осуществил давнюю свою мечту – отправился путешествовать по Европе. В Париже он познакомился с местными писателями, такими как Альфред де Виньи и Проспер Мериме, перевёл для них прозой на французский несколько своих стихотворений. Но в целом остался недоволен увиденным за границей. В одном из писем, поздравляя адресата с Новым годом по принятому тогда в России юлианскому календарю, он восклицает: «Поздравляю вас с будущим, ибо у нас его больше, чем где-либо; поздравляю вас с нашими степями, ибо это простор, который никак незаменим здешней наукой; поздравляю вас с нашей зимой, ибо она бодрее и блистательнее и красноречием мороза зовёт к движению лучше здешних ораторов; поздравляю вас с тем, что мы в самом деле моложе двенадцатью днями других народов и посему переживём их может быть двенадцатью столетиями».

 

Весной 1844 года Боратынский отправился морем из Марселя в Неаполь и ночью, на борту парохода, «персты» его непроизвольно «пали на струны»:

 

 

Дикою, грозною ласкою полны,

 

Бьют в наш корабль средиземные волны.

 

Вот над кормою стал капитан:

 

Визгнул свисток его. Братствуя с паром,

 

Ветру наш парус раздался не даром:

 

Пенясь, глубоко вздохнул океан!

 

 

Мчимся. Колёса могучей машины

 

Роют волнистое лоно пучины.

 

Парус надулся. Берег исчез.

 

Наедине мы с морскими волнами;

 

Только что чайка вьётся за нами

 

Белая, рея меж вод и небес.

 

 

Только, вдали, океана жилица,

 

Чайке подобна, вод его птица,

 

Парус развив, как большое крыло,

 

С бурной стихией в томительном споре,

 

Лодка рыбачья качается в море, –

 

С брегом набрежное скрылось, ушло!

 

 

Много земель я оставил за мною;

 

Вынес я много смятенной душою

 

Радостей ложных, истинных зол;

 

Много мятежных решил я вопросов,

 

Прежде, чем руки марсельских матросов

 

Подняли якорь, надежды символ!

 

 

С детства влекла меня сердца тревога

 

В область свободную влажного бога;

 

Жадные длани я к ней простирал.

 

Томную страсть мою днесь награждая,

 

Кротко щадит меня немочь морская:

 

Пеною здравья брызжет мне вал!

 

 

Нужды нет, близко ль, далёко ль до брега!

 

В сердце к нему приготовлена нега.

 

Вижу Фетиду; мне жребий благой

 

Емлет она из лазоревой урны:

 

Завтра увижу я башни Ливурны,

 

Завтра увижу Элизий земной!

 

 

Много лет назад, откликаясь на смерть Дельвига, Боратынский писал:

 

 

Не славь, обманутый Орфей,

 

Мне Элизийские селенья:

 

Элизий в памяти моей

 

И не кропим водой забвенья.

 

В нём мир цветущий старины

 

Умерших тени населяют,

 

Привычки жизни сохраняют

 

И чувств её не лишены…

 

 

И вот Элизий возник в его стихах снова, но теперь уже в непосредственной близости, благой и долгожданный. На рассвете 11 июля поэт увидел его.

 

 

Славы громкой в ожиданьи...
Новости
21.01.2019

Презентация нового фильма “Николай Рубцов. Дорога”

22 января в 19.00 в Белом зале Дома кино СК России состоится презентация нового фильма “Николай Рубцов. Дорога”.
19.01.2019

30 января 2019 года в концертном зале Москонцерта на Пушечной, в зеркальном зале состоится концерт «Блюз летящего снега»

Все новости

Книга недели
Блокадные дни. «Желтый снег...»

Блокадные дни. «Желтый снег...»

Елена
Зелинская,
Владислав
Глинка.
Блокадные дни. «Желтый снег...»
– М.: Вече, 2019.
– 384 с. – 800 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Воеводина Татьяна

Экономика фантома

Биткойн, уже почти легендарный (несмотря на юный возраст – 10 лет), наде...

Болдырев Юрий

В один голос?

Бессмертна фраза из «Трёх тополей на Плющихе». И впрямь: это что ж в Америке тво...