На крыльях Пегаса - Сообщения с тегом "проза"

ЁЖИК

Рассказик из цикла «Про жизнь совсем хорошую»


Надо мной, через этаж панельной высотки (говорят, она с профессорско-преподавательским уклоном), живёт неполная семья: хозяйка с дочкой и внучкой.


Внучку я ни разу не видел, зато каждый день слышу, как она резво носится по квартире — никакая шумоизоляция не спасает. Топает ножками так лихо, как если бы это был домашний ёжик, поставленный на довольствие. Попробуй ограничь его в передвижении!


Иногда лежишь на диване и хорошо себе представляешь: вот сейчас Ёжику дали яблоко, и он, довольный жизнью, умчался в дальний угол, где у него наверняка целый склад продовольствия. Спрятал, сверкнул глазёнками — и вновь побежал, и опять слышится этот пробивающий домовое пространство топот...


Больше всего опасаюсь, что когда-нибудь встретятся мне эти неприметные соседи, скажем, возле лифта, и я увижу маленького Ёжика, который на самом деле, в реалиях, уже подрос и вряд ли удовлетворится просто яблоком. Да к тому же разрушит моё представление, мой вымышленный образ, что всегда печально для тех, кто его выдумал.


С этими мыслями я пробирался намедни средь сугробов, которые за одну лишь ночь понаделала ноябрьская метель. На узенькой тропочке, где двоим уже крайне сложно разойтись, я решил уступить дорогу юной первоклашке с ранцем за спиной: сам провалился при этом в безмерную перину, зато услышал от зардевшейся девочки смущённое «спасибо».


Может быть, это и был мой Ёжик: он ощутил себя маленькой женщиной, перед которой в отдалённой перспективе уже расступаются кавалеры…


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

То, что осталось

Запоздалое признание в симпатии к берету


Ещё в школьные годы из всех головных уборов я почему-то облюбовал берет, не сильно задумываясь над тем, что это французский символ.


Но Франция мне действительно нравилась, с третьего класса, с «Трёх мушкетёров», прочитанных на зимних каникулах залпом, за несколько дней. Я забросил все лыжные прогулки и возлежал на русской печке, натопленной жарко-жарко; она не только лихо пожирала берёзовые дрова, но ещё и разжигала моё пылкое воображение, и я с лёгкостью окунался в загадочный семнадцатый век.


Из молоденькой пихточки, срубленной в лесу, я изготовил рапиру, фехтовал у дровяника смолистым оружием сначала один на один, а на переменах — с ровесниками (тогда шли в ход обычные деревянные линейки), и мне казалось, что сам граф де Ла Фер снимает длиннополую шляпу с перьями перед юным обожателем с Вятских увалов. А ведь как не хотели некоторые, чтобы ученик третьего класса взял в руки этот вечный, но всё-таки взрослый роман! Одна из старшеклассниц, что помогала выдавать книги в сельской библиотеке и воспротивилась моему раннему выбору (не в коня, мол, овёс), в процессе прочтения сразу же превратилась в злонамеренную леди Винтер. Не видать бы мне Дюма, если бы не заступилась сама библиотекарша. Я был у неё на хорошем счету, всякий раз умиляя её обязательными пересказами прочитанных книг, пока окончательно не вошёл в доверие и был от этого испытания в последующем освобождён.


Думаю, что именно мушкетёрская шляпа, которую я вскоре изготовил из ватмана, покрасив её тушью в цвет печной сажи, с приходом весны запросто могла бы сойти за излюбленный головной убор, но уже катило стремительно лето. Я гонял на велосипеде по пыльным просёлкам — особенный восторг был, когда дорога уносила под горку, и здесь никак не годилась ни самодельная шляпа, ни даже ученическая фуражка с лакированным козырьком как некий отголосок старой доброй гимназии (школьную форму с суконной гимнастёркой я ещё застал). При первом же встречном ветре, не говоря про постоянные ухабы, всё это добро с моей отчаянной головы моментально снесёт!


Уж не помню, кто из взрослых мне подсказал, что почти незаменим в подобных случаях берет, а только вскоре я в нём и щеголял. Фетровая вещица, похожая на блин, сразу же пришлась по душе — волосам было удобно, они не потели и не пылились. Только хвостик на макушке поначалу несколько раздражал, но ради того, что этот берет был гордостью Франции, мелкую деталь можно было опустить. К тому же в беретах с помпоном разгуливали ещё и моряки многих флотов, а следом за мушкетёрами моим новым кумиром становился романтический капитан Блад, настолько сильно поманила его океанская одиссея; классе в пятом я решил непременно стать кинорежиссёром, чтобы экранизировать всё то, что за это время успел прочитать. Мне как будто кто-то осторожно нашёптывал: люди искусства, они же все предпочитают элегантный берет…      


Так зачем же сейчас, даже вчерне не воплотив детскую мечту, я купил себе жёсткую кепку? Точно лишил себя свободы, а глаза — кругозора, потому что приходится натягивать козырёк почти по самые брови, чтобы не сорвал ненароком ветер. А ведь и требовалось-то всего ничего: просто всмотреться в далёкое детство — это самое яркое, что осталось.


Вот в затенённом зале воспоминаний быстро крутится единственный в своём роде художественный фильм, снятый в цвете исключительно по событиям моей юной жизни, а совсем не по мотивам чьих-то произведений.


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК  

Константиновский рубль

Нравоучительный рассказ со счастливым концом


Всю ночь на субботу лил тёплый дождь, он прихватил и утро, сделав улицу пустынной. А когда стих, первым, кто показался из подворотни на свет божий, был чёрный бродячий пёс. Он потянулся, широко зевнул и предъявил городу и миру свой огромный красный язык.

«Красное и чёрное», — глядя на собаку, мог бы, наверное, подумать Пашка Деньгаев, таксист средних лет, который промышлял частным извозом и возвращался с ночной смены. Но Стендаля Пашка не читал, ему больше нравились приключенческие романы, где что-то усиленно разыскивали: золото, клады или ещё какие-либо сокровища, спрятанные в клети какой-нибудь старинной крестьянской избы, — это уже и не суть важно.

— С такой фамилией, Пашка, ты обязательно что-нибудь найдёшь, — говорили Деньгаеву на стоянках коллеги-конкуренты, такие же, как он, ловцы редких пассажиров, не очень-то баловавших поездками частника.

Пашка верил, что так оно и будет. Не всё же ему гнуть спину, горбатиться: непременно должно быть везение, фарт!

Впрочем, одно сокровище он уже нашёл. Это была Алина, молоденькая продавщица из супермаркета, которую скорее можно было назвать приходящей любовницей. От маленькой Пашкиной квартирки у неё были ключи, и появлялась она обычно с пятницы на субботу, оставаясь в гостях все выходные. За это время Алина успевала убраться и привести в порядок холостяцкое жильё.

В субботу и воскресенье Пашка Деньгаев на работу не выезжал: это был его и Алины личный уикенд, покушаться на который никто не мог, не имел права.

Но сегодня Алины почему-то не оказалось, и Пашка с удивлением закрыл за собой дверь, не обнаружив у порога привычных женских туфелек. На кухонном столе лежала записка, от которой застучало в висках: «Паша, у меня встреча с цыганом. Я тебе скоро позвоню».

— Нет уж, красавица, это я сейчас позвоню и скажу всё, что я о тебе в данный момент думаю!

Мысль, что крохотные туфельки могут перекочевать в цыганскую кибитку, заставила Пашку через полчала лететь по тому адресу, который назвала маленькая интриганка. С собой он прихватил и шесть тысяч рублей, необходимых якобы для какой-то сногсшибательной покупки. На всякий случай: с чего вдруг он должен расставаться с приличной суммой?

Деньгаев подогнал автомобиль, когда Алина одна-одинёшенька сидела в скверике и время от времени озиралась по сторонам: цыгана рядом не было!

— Он придёт, обязательно придёт, — забормотала Алина и добавила в пикантную ситуацию ещё больше огня.

«Алина, сжальтесь надо мною», — мог бы, наверное, произнести Деньгаев, если бы знал эти классические строчки, но этого не случилось. Ещё немного, и Пашка ринулся бы на свою подружку с кулаками.  

Чтобы вкратце пересказать подробности происшедшего, девушке пришлось перейти на шёпот — к месту встречи приближался чернявый герой дня. Пашка понял одно: у цыгана клад, который предлагался по дешёвке. Почему Алине? Сделку цыган выторговал ещё вчера, прямо у кассы супермаркета. Там же он и показал девушке образец товара — зажатый в ладони царский рубль.

Заметив некоторое замешательство подошедшего парня, Деньгаев решил перехватить инициативу:

— И что за фамильный клад у тебя? Ну-ка покажи!

Отступать цыгану было некуда. Искорки в его чёрных глазах, наверное, сверкали не так, как блеснуло серебро: побитое и потёртое людьми на протяжении веков, оно не утратило своей прелести и выглядело ещё более привлекательным. Первое, что увидел Деньгаев среди чеканных рублей, был державный лик Екатерины Великой. Её профиль улыбался Пашке, всем своим видом императрица вельможно просила: «Не пожалеешь, милостивый государь, только возьми!»

Может, это и не она произнесла, а всё-таки цыган, пытаясь детализировать рассказ о фамильном сокровище, сдать которое в антикварный магазин у него нет возможности: чревато из-за паспорта. Но Деньгаеву было абсолютно наплевать, что у цыгана с документами, Пашка уже держал в руках «Катеньку» и без сожаления расплачивался за приобретение. Четыре других царских рубля тоже были с узнаваемыми августейшими особами плюс ещё какой-то лысый дядечка. Вот так удача! Ай да Алина, она — находка, нет, настоящее сокровище!

Деньгаев уже и не помнил, за что он больше всего и качественнее держался на обратном пути: за баранку машины или за коленку своей Алины. Кажется, успевал совмещать два дела сразу. Голова его работала в усиленном режиме. Вовсе не потому, что этого требовала дорога: хотелось поскорее попасть в Интернет, чтобы знать сумму выручки, на которую можно рассчитывать.      

«Лысый дядечка» оказался Великим князем Константином Павловичем, так и не взошедшим на царский трон в роковом для Российской империи 1825 году. А рубли-то выпустили, и на антикварных аукционах современности считанные экземпляры шли по цене бриллианта! Цифры запрыгали перед глазами Пашки, да ведь это же целое состояние, сотня тысяч долларов…

— Что мы скажем антиквару? — спросила Алина, которую в большей степени интересовала исключительно практическая сторона дела.

— Ну, что мы, к примеру, нумизматы. Помнится, я в детстве собирал старинные монеты. Коллекционировал и не подозревал о тех ценностях, что хранятся в моей скромной шкатулочке. Слишком мал бы. И ты напрасно волнуешься. Давай-ка лучше отметим событие, не каждый раз приходит такой успех…

За романтическим обедом под пельмени и водочку звучали тосты, которых при иных обстоятельствах невозможно было бы услышать ни от Пашки, ни от Алины, ни от других обитателей серийной «хрущёвки». Возможно, эти громкие здравицы и доносились до удивлённых соседей по площадке. Не могли не доноситься.

— За императора Константина Павловича, ура! — басил Пашка, он был готов расцеловать монарший профиль.

Серебряный константиновский рубль лежал на столе и безропотно принимал поздравления от своих новых владельцев:

— За Константина, за Конституцию!

— А с какого боку тут Конституция? Чего-то я не понял…

— Разве не знаешь? «За Константина, за Конституцию!» — кричали восставшие: они думали, что Конституция — это и есть жена Константина...

— Какая ты у меня умная, Алина.

— Это не я, это наша историчка, она так в школе учила…

Предлагался ещё и тост за цыгана, продавшего царские рубли удачливой парочке, но мужская гордость в связи с этим непредвиденным обстоятельством внесла жёсткую корректировку: никаких!

Ночью Алина, немного не рассчитав свои силы во время празднования виктории, признавалась Пашке по секрету, что прадед у неё из дворян, да и она тоже монархистка. Алина даже добавила при этом незнакомое словечко «латентная», и Пашка только встрепенулся: уж не чудится ли ему? Хмель и картины красивой жизни, рисовавшиеся молодым в зарубежном свадебном путешествии, дурманили голову, предвещали обеспеченное будущее, приближали к рангу олигархов…

Похмелье наступило в понедельник, когда Пашка и Алина, как положено, с паспортами и константиновским рублём, завёрнутым в мягкую тряпочку, чтобы не поцарапать, явились к антиквару.

— Так,  всё ясно. У цыгана брали, — констатировал фальшивку знаток старины и человеческой психологии. — Можете начистить ему физиономию, ничего другого не остаётся. Полиция такими вещами заниматься не будет. Недоказуемо-с!

Пашка с досады только сжал кулаки, но всё же решил, что лучше мужественно выдержать удар судьбы. Первым делом ему захотелось отомстить чёрному дворовому псу (пусть знает, кому показывать язык), только Алина отговорила, посчитав, что сама затея непродуктивна, да и пёс куда-то вскоре исчез. Тяжела жизнь бездомного зверя…

Впрочем, константиновский рубль, хотя и оказался искусным муляжом, сделал своё доброе дело. Пашка и Алина наконец-то поженились, а первенца на семейном совете назло всем шулерам страны решили назвать Костиком. Константином Павловичем, если уж точно, по метрикам.

Алина поступила на исторический факультет университета и стала работать в школе, круто взяв в оборот бесшабашного Пашку. Он бросил частный извоз и теперь на большом ракетном заводе в славном своей историей сибирском городе строит космические корабли.

Летать так летать! Говорят, когда есть настоящее дело, человек обретает крылья…


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

На качелях с поползушкой

Лирическая миниатюра

Пора листопада, когда осень славно трудится под Левитана, преображая с каждым днём живописное полотно тайги.

И лишь ветер не может смириться с потерей этой драгоценной позолоты, закручивая опавшие листья в вихре прощального танца «бабьего лета», поднимая их вверх, точно пытается вернуть к деревьям, на законное место. Может быть, это и есть те самые «пляски осенние», что когда-то привиделись Поэту?..

Я обедаю на Перевале, в природной столовой на Столбах, и делюсь с поползушкой своей сосиской. Отложил на краешек, пусть остынет. Мясо птичка давно заприметила и теперь только и ждёт, пока за столиком не окажется никого — иначе спуститься с сосны не рискнёт.

Поползень, поползушка — нечто среднее между дятлом и синицей. С лесным «доктором» эту пташку роднит необычайная ловкость, с которой пернатая акробатка перемещается по деревьям, зависая вниз головой и ловко отрабатывая задний ход.
Как дятел, она добывает длинным клювом разную короедную живность и может сосредоточенно долбить больной ствол. Разве что стука на всю округу не услышишь, всё очень камерно и ювелирно у поползушки. Сама потому что кроха.

Наблюдаю за поползушкой и осторожно перемещаюсь в спортгородок, где обычно тренируются альпинисты, а сейчас качается на качелях восторженная девочка. Вверх-вниз подлетает, и сердце с каждым разом у неё замирает — от счастья, я думаю. Золотистые лучи играют в осенней кроне, на блестящих стальных цепях, и качели на Столбах мне кажутся по-настоящему солнечными.

Есть ли ещё место на сибирской земле, чтобы солнышко так приветливо нас качало и при этом благодарно пела поползушка? «Фью-фью-фью», — звучит её песня, поползушке тоже захотелось на качели к ещё тёплому солнышку!

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Этюд в продолжение «Затесей»

О субтильной женской ножке и лукавом шансе повернуть назад…

В маршрутном пазике, ведомом лихим киргизом, которому более бы подошёл реальный степной жеребец, а не железный автохлам, подпрыгивающий на колдобинах, пахнет свежей речной рыбой.

a67f842266e9fb121c20894c6b7812ce.jpg

И мне хочется оглянуться, чтобы среди немногих пассажиров вычислить того успешного рыбака, кто возвращается к обеду непременно с уловом. Где ловил — это, разумеется, его большой секрет! Но ведь и этот разбитый автобус везёт меня на реку, стало быть, я тоже скоро вживую увижу, как трепыхается на прибрежной гальке побеждённый обитатель иного, подводного мира и обдаёт тебя привнесённым оттуда запахом придонного ила...

Енисей встречает хмуро, неприветливо; с крутого берега, каменно нависшего над глубокой поймой реки, это особенно заметно — угрюмый вид зеркальной глади почти сливается с мрачноватыми обложными тучами. Кажется, они совсем прикрыли собой и полдневный свет, и былую утреннюю лазурь, а в итоге сейчас не видать ни проблеска: хмарь на небе несусветная, а временами даже чуть-чуть пробрызгивает.

И только небольшая моторка, что оставляет после себя блестящий волнорезный клин, да люди в ней в оранжевых жилетах, точно огненные бутоны таёжных жарков, вносят разнообразие в унылую картину. Рыбаки в надувной лодке забрались на самую середину, идут строго по фарватеру, у прибрежных же заводей промышляют те, кому с водным транспортом не особо повезло.

Это сколько же нужно простоять на студёной быстрине, чтобы в один прекрасный момент какой-нибудь оголодавший ленок вдруг соблазнился на приманку и клюнул?! Два одиноких рыбака — как две забитых в воду сваи, с крутизны их и не воспринимаешь как-то иначе, по-другому. Вот бы многим из нас такое упорство в достижении цели, но здесь не столько цель, сколько спортивный интерес и охота, которая, как известно, пуще неволи…  

Искал, но нигде не нашёл подтверждения, чтобы сибирский классик, подобно суворовским «чудо-богатырям», спускался вниз той тропой, по которой сейчас осторожно продвигаюсь я. Он только сетовал на то, что была когда-то прибрежная дорога (её проложила братия монастыря), да наводнение на реке, случившееся ещё в начале двадцатого века, слизало всё холодным языком. Суров он, Енисей-батюшка!
Видимо, здесь, глядя вниз с крутизны, нависшей над водой буквально в нескольких шагах от городской квартиры писателя, он однажды философски заметил: «Реки — что человеческие судьбы: у них много поворотов, но нет пути назад».

Помню, как я откровенно обрадовался, что смогу показать этот кратчайший путь в обитель случайной незнакомке, которая, словно горная козочка, весело прыгала на своих высоких ботинках вплоть до середины маршрута. А потом на неё нашёл страх, она замерла над обрывом, торопливо объясняя, что у неё, оказывается, слабая нога: как назло, подворачивается в самой холке; стало быть, теперь моей спутнице придётся передать пакет, где лежат испечённые накануне куличи, столь дорогие ко Христову дню.

… Я стоял внизу, с грустью смотрел на удаляющуюся фигурку незадачливой прихожанки и думал, что дело, собственно, вовсе не в субтильной женской ножке, а в том лукавом шансе что-то переиграть в самый последний момент, который в качестве свободы выбора всегда имеет каждый из нас. Может быть, и впрямь измельчал современный человек? Он живёт бок о бок с великой природой, но почему-то не берёт пример с могучих рек — уж они-то ни за что не согласятся повернуть назад!


В тот пасхальный день немного взгрустнулось о том, что мне не удалось похристосоваться с хрупкой спутницей, зато я помолился за рабу Божию Татиану, которая умеет печь куличи и однажды всё-таки кратчайшим путём придёт в храм, но это уже будет другая затесь в дань уважения большому мастеру русского слова.  

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Этот рыжий над каньоном

(Весна в Саянах)

Весна была ранняя, спешная, не по правилам. На праздник Пасхи всего за какой-то час ветер пригнал холод и непомерно тяжёлые, набухшие тучи; вдруг хлопьями повалил снег, и вновь ворвалась зима, а на такую нежданную гостью никто не рассчитывал. Тепло возвращалось с большой натугой, долго…

В один из дней, когда уже отцветала ива, осыпая свои жёлтые барашки, я размеренно вышагивал низом каньона, наблюдая за беркутом, который периодически зависал надо мной. Я запрокидывал голову в поднебесье и невольно давил под ногами душистое «золотое руно», былую вербную красоту.

Вычерчивая круг за кругом, птица всё держала под контролем, в том числе и человека, даже если на минуту-другую его прикрывали высоченные ели, угрюмо нависшие над тропой. Они уже ощутили в себе живительный сок земли и зеленели по-особенному в лучах солнца, уверенно повернувшего на лето, хотя прогретые оазисы долины ветер то и дело чередовал с прохладной волной.

В хвойном подлеске лощин местами ещё держался снег, он был зернистый и темноватый, точно подмоченный сахарный песок, а на проталинах, у самого комля пахучих смолянистых стволов, отчётливо проступила яркая зелень. Она не была свежей травой — всего лишь прошлогодняя осока. Подобно гигантской лесной русалке, она безмятежно возлежала на кручах, и всюду разметались её длиннющие космы, наспех причёсанные, но зато надёжно укрытые под толстым одеялом зимы, потому и сохранившие себя в первозданности. В логу уже резвился проснувшийся грызун, добавляя к барабанным призывам желны и верховому шуму корабельного леса свои, чисто низовые шорохи. Возня в подстилке того же бурундука при ощутимом шумовом сопровождении становилась по сути безнаказанной, да и маскировка зверька выглядела почти идеальной. Пернатому хищнику нужно порядком снизиться, чтобы всё-таки заметить полосатую живность, которая покинула норку и поскакала по неотложным делам — хвост трубой, только её и видели…

Наконец-то хищник сообразил, что охота в долине лишена всякого смысла, по крайней мере сегодня, и резко изменил курс, оказавшись над лугом — лысым склоном хребта, где уже порядком припекало, буйно раскрылся первоцвет, и каждый его бутончик на пологом ковре из солнечной сон-травы, не говоря уже о каком-либо движении на склоне, был у хищника на виду. Тень птицы скользнула по утёсу, задержалась на броской ржавчине скал, поравнялась с ватным облачком, которое тоже оставляло на них минутный след. Мне даже показалось, что теперь, запечатлев по отвесу размашистую дугу крыльев, их хозяин получил возможность заглянуть в потаённые места и увидеть то, что с высоты ему никак бы не удалось.

А смотреть тут было на что. В конце марта, оказавшись у подошвы известкового отложения, которое хоть и разрушалось со временем, но всё так же надменно торчало из-под земли над уснувшей в морозы речкой, я наблюдал, как на каменных этажах с проёмами щербин и малых гротов текла по-настоящему бурная жизнь. Напрасно я искал глазами внешний источник: склон уже освободился от прежних заносов и был почти сухим, тогда как рыжая громада по-настоящему проливала слёзы; они ручьём струились по краям ходов и выходов, таинственно уводящих куда-то в глубину. Но если даже и слёзы, то здесь решительно не обошлось без притворства, и в таком случае они не просто вешние, а крокодиловы. Место уж больно обманчивое, оттого-то в народе его зовут не иначе, как «Чёртов палец». Но это же каменный перст Князя мира сего, первородного отца всякой лжи!

Должно быть, во времена первопроходцев Сибири, когда топонимическая судьба точки на карте решалась едва ли не по святцам, название рыжего утёса над мелким притоком великой реки определила его основополагающая примета: уж если торчит из земли столь характерная рогулька, то и сравнение с лукавым будет в самый раз. Ведь это падшего ангела изгнали из рая, именно он слетел с хлебной должности на суетную землю — так родилась первая в доисторическом периоде ссылка. Почему не сибирская?

По всем внешним и внутренним признакам выходит, что казак, прикупивший здесь у местного воеводы казённую землицу за какую-то трёшницу, попал в «яблочко», то самое, библейское. Сколько уж воды в Енисее утекло, а нет по сей день и малейших сомнений в точности имени, данного однажды утёсу. Да и цветная накипь лишайников на известняке одного с тем самым «пальчиком» порядка: в расхожем понимании, рыжий человек — чаще всего отъявленный мошенник и плут, тут и к гадалке не надо ходить.  

Нигде, ни на одной из троп Куйсумских гор, славных причудливыми сиенитовыми останцами, которые расставили каменные маяки в неоглядном море тайги, со мной не случалось никаких каверз и козней. Только здесь всё выглядело иначе: всякий раз беспричинно разряжалась «мыльница», здесь я странным образом потерял проездной билет, а на вершине этого рыжего над каньоном я повстречал довольно крупную ящерицу, которую принял за змею и был вынужден тут же удалиться.

К счастью, до знакомства с теми «нехорошими» обитателями скалистого небоскрёба, кто частенько выползает погреть спинку на ласковом солнышке, поглазеть на поднебесные красоты (там-то у них темень кромешная), дело у меня не дошло. А ведь могло бы, чем лукавый не шутит! И смотрящий за порядком беркут из кровожадного семейства ястребиных, этот безжалостный воздушный пират, и гады ползучие, большие любители осклизлых и промозглых подземелий, — мало ли мелких клерков на службе у того, кто однажды распрощался с райскими кущами, но никогда не смирится с этой участью, взывая и нас к баррикадам?

И теперь уже не просто одним перстом, а вскинутым вверх кулачищем будет он из далёкой Сибири грозить воеводам всех рангов и мастей как настоящий ссыльнокаторжный, запечатлённый ваятелем в скульптурной группе из рыжеватого гранита на одном из проспектов славного губернского города N.

… Скажу по секрету: эту весеннюю песенку мне напел под ухо мохнатый шмель, в дружелюбии которого грех сомневаться. Глупо думать, что великий труженик только и ждёт, как бы в очередной раз испытать на чужаках своё колющее оружие. Шмелю-то явно не до того: он работает, а шумливый моторчик выключает только в том случае, если встретится ему в полёте серьёзный медонос. Как те золотистые барашки, мимо которых он не имел даже права пройти...

Прислушайтесь: летающий толстячок, этакий жужжащий Карлсон, вовсе не страшен, он слишком говорлив.

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Новости
14.11.2018

«Слово против катастроф»

Организаторы: Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, «Литературная газета», «Российский книжный союз»
Прямая трансляция состоится на нашем сайте 16.11.2018 с 14.00 до 16. 00
08.11.2018

Первый день “Диалога Культур”:

Фильмы, дискуссии, немного укропа и эмоции участников

Все новости

Книга недели
Знаем ли мы всё о классиках мировой литературы?

Знаем ли мы всё о классиках мировой литературы?

Мария Аксёнова. Знаем ли мы всё о
классиках мировой литературы?
М.: Центрполиграф, 2018  –
318 с. – 3000 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Макаров Анатолий

Заветные «мрии»

Советская вольномыслящая интеллигенция Украину недолюбливала. Бывало, сообщишь з...

Волгин Игорь

Нигилисты тоже любить умеют

Эти северянинские строки я впервые открыл для себя в далёком детстве. Особенно п...