Последние сообщения блогов

Нострадамус и Велимир (Ч.3)

 

В мае 1905 года Россия узнала о гибели своего флота в Цусимском сражении. Добралась эта весть и до Урала, где в то время в орнитологической экспедиции находился студент Казанского университета Виктор Хлебников. Известие настолько поразило его, что он тогда же решил, как признавался впоследствии, «найти оправдание смертям».

 

В сохранившемся черновом наброске с красноречивым заглавием «О будущем человека», предположительно датируемом 1907 годом, видны первые, ещё очень осторожные подступы того, кто затем примет гордое имя Велимир, к теме, ставшей с тех пор основной в его размышлениях и творчестве: «Каковы же теперь надежды человечества? Не должно ли было бы остановиться в эти же первые года нового столетия и попытаться определить наши ожидания и веру в будущее, нашу веру в силы человечества? Нельзя ли отыскать за некоторый промежуток времени направление, по которому следовали взаимные отношения человеческого рода и Земли, и, уловив это направление, сказать, что, если не будет крупных и непредвиденных изменений, человечество будет подвигаться по тому же пути?»

 

Далее – впервые в дошедших до нас хлебниковских рукописях – следуют подсчёты, хотя они пока ещё не имеют отношения математическому истолкованию исторических процессов.

 

Летом 1908 года в крымском Судаке Хлебников случайно знакомится с одним из главных представителей русского символизма – учёным, поэтом и теоретиком искусства Вячеславом Ивановым, и уже осенью, переведясь в Петербургский университет, публикует в журнале «Весна», у будущего соратника по футуризму, Василия Каменского, стихотворение «Искушение грешника», ставшее дебютом его в печати. С апреля следующего года он начинает регулярно посещать в качестве участника вечеров молодой поэзии знаменитую «башню» Иванова на Таврической улице. В октябре, в письме к матери, он не без рисовки информирует, что «познакомился почти со всеми молодыми литераторами Петербурга», и перечисляет некоторых из них, наиболее для него интересных: «Гумилёв, Ауслендер, Кузмин, Гофман, гр. Толстой, Гюнтер». На первый взгляд, довольно необычно выглядят следующие слова из того же хлебниковского письма: «Я подмастерье и мой учитель – Кузмин (автор «Александра Македонского» и др.)». Один из лучших русских литераторов Серебряного века, Михаил Алексеевич Кузмин, живший в ту пору у Иванова, сознательно фраппировал публику своими специфическими пристрастиями. В скандальном «Дневнике» Кузмина, из которого он не делал никакой тайны и в который наряду с описанием разного рода ежедневных событий скрупулезно заносил перипетии своих любовных похождений, Хлебников поначалу оценивается как «ничего себе, хотя, конечно, несколько полоумный». Но певец «прекрасной ясности» был в первую очередь поэтом и знатоком искусства, поэтому на тех же страницах вскоре появляется такое высказывание о стихах нового знакомого: «...в его вещах есть что-то очень яркое и небывалое». Кроме Вячеслава Иванова, не этот ли «учитель», поигрывавший в модный тогда оккультизм и частенько мистифицировавший приходивших на Таврическую гостей, в том числе упомянутого Хлебниковым экзальтированного немца Йоханнеса Гюнтера, своими фокусами сподвиг впечатлительного студента к углублению математических изысканий? Как бы то ни было, в письме от 30 декабря 1909 года, поздравляя родителей с Новым годом, Хлебников впервые упоминает о домашних прозвищах, данных ему на «башне»: «Меня зовут здесь Любек (в «Дневнике» Кузмина, понятное дело, чуть иначе: Любик) и Велимир», и шокирует семью обещанием прислать вскоре «визитную карточку с Велимиром, вместо зачёркнутого Виктора».

 

Ни эстетически, ни как-либо иначе круг постоянных посетителей ивановской «башни» не мог быть, конечно, близок ему. Не принятый в него на правах равного и даже не допущенный в качестве автора на страницы журнала «Аполлон», печатного органа символистов и Кo, уже в марте 1910 года Хлебников переходит в противоположный стан, приняв участие в художественной выставке объединений «Венок» (братья Бурлюки, Михаил Ларионов, Наталья Гончарова) и «Треугольник» (его возглавлял пропагандист крайне «левых» течений в искусстве Николай Кульбин). В альманахе «Студия импрессионистов», выпущенным к выставке, публикуется, ставшее хрестоматийным для начавшего оформляться именно в этой среде русского кубофутуризма, признанным главой которого стал Хлебников, его стихотворение «Заклятие смехом». Новое окружение, в особенности чрезвычайно деятельный Давид Бурлюк, всячески поощряет «учёную» деятельность поэта, и через год, в феврале 1911, тот пишет в Москву брату Александру: «Я усердно занимаюсь числам и нашёл довольно много закономерностей. Я однако собираюсь довести дело до конца, пока не отвечу, почему так это всё происходит». Следом приводятся некоторые цифры, из которых наиболее важные – 951, 365 и, полученные путём прибавления к последнему и вычитания из него же 48 (вероятно, количество недель в лунном календаре или, как позднее объяснял Хлебников, «удвоенные сутки земли»), соответственно, 317  и 413.

 

Летом настойчивость приводит к первому успеху, год спустя зафиксированному в диалоге «Учитель и ученик» (1912): «В день Ивана Купала я нашёл свой папоротник – правило падения государств». Согласно наблюдениям Хлебникова, скомпонованным в этом сочинении, исторические события заключают в себе известные закономерности. Если «года между началами государства кратны 413», а «951 год разделяет великие походы, отражённые неприятелем», то, полученное путём сложного вычисления число 1383 («z = (365 + 48y)x, где y может иметь положительные и отрицательные значения», «…если у = 2, а x = 3, то z = (365 + 48 × 2) × 3 = 1383), выраженное в годах, разделяет «паденья государств, гибель свобод». Отсюда прослежена связь: «Завоеванию Египта в 1250 году соответствует падение Пергамского царства в 133 году (до н.э.; 133 + 1250 = 1383. – М.Л.)

 

Половцы завоевали русскую степь в 1093 году, через 1383 года после падения Самниума в 290 году (до н.э. – М.Л.)».

 

Из этого сделан прогноз: «Но в 534 году было покорено царство Вандалов: не следует ли ждать в 1917 году (т.е. через те же 1383 года. – М.Л.) падения государства?»

 

К осени 1914 года относится вычисление Хлебниковым «закона поколений», равного 28 годам («Истина разно понимается поколениями. Понимание её меняется у поколений, рождённых через 28 лет») и проиллюстрированного в одноименном трактате любопытными числовыми выкладками из истории русской литературы.

 

Годы Первой мировой войны, как и последовавшей за ней гражданской, вообще отмечены множеством рукописей и публикаций Хлебникова, посвящённых математическому анализу истории. Расскажу об одной, не останавливаясь подробно на всех и надеясь, что читатель сам найдёт возможность ознакомиться с их содержанием, что сейчас не представляет большого труда. Итак, это брошюра «Битвы 1915-1917 гг. Новое учение о войне», выпущенная в Петрограде в конце 1914 года (на обложке указан 1915 год издания). Её принято считать неудачей Хлебникова как предсказателя. Почему-то его слова о том, что «1915-й год должен быть годом ущерба господства островитян на море» воспринимаются как несбывшийся прогноз о поражении Англии в грандиозных морских баталиях 1915 года (правда, крупнейшее в истории морское Ютландское сражение между германским и британским флотами совсем скоро, в мае 1916-го, всё-таки произошло). При этом совершенно упускается из виду, что именно в 1915 году Германия, осуществляя морскую блокаду Британских островов, впервые прибегла к так называемой неограниченной подводной войне, апогеем которой 7 мая стала чудовищная трагедия – потопление английского трансатлантического лайнера «Лузитания», унёсшее жизни 1198 пассажиров. В той же брошюре повторена дата «падения государства» – 1917 год, в отдельно приведены примеры «закона поколений», а также сделаны, казалось бы, совсем уж несуразные заявления, вроде утверждения о взаимозависимости военно-исторических событий… и географии: «Число морских неудач японцев равно числу полуостровов Сибири». Более того, в руки тех, кто и тогда и позднее обвиняли великого поэта в мегаломании, тут же влагался «козырь» – вышесказанное объявлялось «законом и ключом, по которому можно воссоздать многовековую забытую повесть забытых народов, осаждавших Илион»!

 

Неужели перед нами всё-таки бред сумасшедшего, или «полоумного» (Кузмин), или «психопата типа Dejener supericur», как аттестовал необычного пациента психиатрической лечебницы «Сабурова дача» под Харьковом профессор В.Я. Анфимов (впрочем, Хлебников пребывал там в 1919 году не по причине обострения какого-то психического расстройства, а всего лишь находился на медицинском освидетельствовании с целью уклониться от призыва в белую Добровольческую армию). В конце концов, неужто прав был Д.П. Святополк-Мирский, в 1928 году вынесший безапелляционный вердикт: «Эти вычисления были бесплодны и бессмысленны, и что в конечном счёте Хлебников был неудачник, спорить не приходится. Зёрна его гениальности, и в жизни и в стихах, приходится искать в хаотических грудах безнадёжного на первый взгляд шлака».

 

Так называемый шлак выглядит «безнадёжным» только на «первый взгляд». А вот для второго и т.д. не у многих хватает терпения. В том числе и к ним, этим неусидчивым ученикам, поверхностным исследователям Хлебникова, обращены следующие слова его «Единой книги»:

 

 

Да ты небрежно читаешь. (Даты небрежно читаешь. – М.Л.)

 

Больше внимания!

 

Слишком рассеян и смотришь лентяем,

 

Точно уроки закона божия.

 

 

«Закон и ключ» кроются в зафиксированной Хлебниковым периодичности, не только свойственной всем без исключения, от мала до велика, явлениям природы и человеческой культуры, цивилизации, но и связующей буквально каждое из этих явлений между собой. Вот что такое хлебниковская «гамма будетлянина – одним концом волнующая небо, а другим скрывающаяся в ударах сердца».

 

Синхронность в возникновении природных катаклизмов и наступлении социальных кризисов, обусловленных солнечной активностью, убедительно продемонстрирована в работах по гелиотараксии основоположника этой научной теории, выдающегося советского академика Александра Чижевского, смело отнесшего, например, революции е разряду психических эпидемий. Замечено также, что вообще любая система, в том числе система экологическая, подверженная действию собственных биологических ритмов, устойчиво функционирует в автоколебательном режиме. Признаки такого режима наличествуют и в экономике, и в культуре, и в науке. Так, о периодичности экономических кризисов писал ещё К. Маркс, С.Ю. Маслов выделил в истории архитектуры циклы в 50 + 80 лет, связав их с попеременным доминированием «типов сознания» – левого и правого полушарий мозга, а Г.М. Идлис установил периоды между крупнейшими открытиями в теоретический физике: 11 лет.

 

Что же касается собственно истории, которой Хлебников уделял так много внимания, то здесь уместно обратиться к «Новой хронологии» российского академика Анатолия Фоменко. Руководимый им коллектив математиков разработал процедуру, с помощью которой удалось выявить полностью аналогичные другу другу исторические периоды, так называемые «дубликаты». Полученные результаты были восприняты как сенсационное свидетельство фальсификация истории Иосифом Скалигером, с семьёй которого, между прочим, одно время был очень дружен Мишель Нострадамус. Однако существует иное и, как представляется, более разумное объяснение феномена фоменковских «дубликатов» – наличие в истории всё той же самой периодичности, только более сложно организованной, что было в своё время проницательно замечено и просчитано Хлебниковым.

 

Какие-то подобные расчёты лежат, надо полагать, и в основе «Пророчеств» Нострадамуса. Если хлебниковкий вывод о всеобщем колебательном движении внутри периодов и циклов верен, тогда, повторю свою мысль, французский астролог ошибался не столько в расчётах, сколько в преждевременной попытке интерпретировать с их помощью грядущие события. В предисловии к «Битвам 1915-1917 гг.» Алексей Кручёных справедливо заметил в этой связи: «Законы судьбы, предлагаемые Хлебниковым, были и у астрологов, каковые вкупе со многими “великими мудрецами древности” знали лишь часть мира и потому владели частью истины».

 

Наконец, в декабре 1920 года в Баку «прошлое вдруг стало прозрачным, и простой закон времени вдруг осенил всё».

 

«Я понял, – продолжает Хлебников в январских заметках 1922 года к своему итоговому труду «Доски судьбы», – что время построено на степенях двух и трёх, наименьших чётных и нечётных чисел.

 

Я понял, что повторное умножение само на себя двоек и троек есть истинная природа времени.

 

И когда я вспомнил древнеславянскую веру в “чёт и нечет”, я решил, что мудрость есть дерево, растущее из суеверия (в кавычках).

 

Открыв значение“чёта” и “нечета” во времени, я ощутил такое чувство, что в руках у меня мышеловка, в которой испуганным зверком дрожит древний рок. Похожие на дерево уравнения времени, простые, как ствол в основании, и гибкие и живущие сложной жизнью ветвями своих степеней, где сосредоточен мозг и живая душа уравнений, казались перевёрнутыми уравнениями пространства, где громадное число основания увенчано единицей, двойкой или тройкой, но не далее.

 

Это два обратных движения в одном протяжении счёта, решил я.

 

Я видел их зрительно: горы, громадные глыбы основания, на которых присела, отдыхая, хищная птица степени, птица сознания для пространства. И точно тонкие стволы деревьев, ветки с цветами и живыми птицами, порхающими по ним, казалось время».

 

Так, после долгих мытарств по руинам падшего государства, незадолго до рокового дня 28 июня, встреченного на ложе из досок в санталовской баньке, миссия поэта-пророка была исполнена.

 

«Мы стоим у порога мира, – писал Велимир Хлебников в статье «Наша основа» (1919), – когда будем знать день и час, когда мы родимся вновь, смотреть на смерть как на временное купание в волнах небытия».

 

 

Я видел, что чёрные Веды,

 

Коран и Евангелие,

 

И в шёлковых досках

 

Книги монголов

 

Из праха степей,

 

Из кизяка благовонного,

 

Как это делают

 

Калмычки зарёй,

 

Сложили костёр

 

И сами легли на него —

 

Белые вдовы в облако дыма скрывались,

 

Чтобы ускорить приход

 

Книги единой,

 

Чьи страницы — большие моря,

 

Что трепещут крылами бабочки синей,

 

А шелковинка-закладка,

 

Где остановился взором читатель…

 

-----------------

 

…Эту единую книгу

 

Скоро ты, скоро прочтёшь!..

 

Фейерверкер — создатель огня

Как мой дедушка давал австрийцам «прикурить»


Только на второй год великой войны, которую Российская империя вела с центральными державами, её армия наконец-то избавилась от снарядного голода. Страшно подумать, но, к примеру, в Карпатах войска Юго-Западного фронта имели на лёгкую пушку по одному-единственному фугасу, что превращало артиллерию в ненужный полевой обоз в условиях изматывающих маневренных сражений — до позиционной войны ещё было далеко. Зато к лету 1916-го, читаю я писателя-историка Валерия Шамбарова, рабочие Путиловского, Ижевского, Пермского и других сталеделательных заводов уже обозначали краской на артиллерийских ящиках свой патриотический настрой: «Бей, не жалей!»


Это было вполне созвучно с теми символическими надписями, что сопровождали артиллерийские снаряды под финал теперь уже другой войны с германцем: «Смерть фашистам!» и «По рейхстагу!»


«Артиллерийское наступление»


По иронии судьбы, в Первую мировую победа русского оружия тоже была очень близка, находились даже такие оптимисты, кто считал кампанию уже выигранной. «Я не пророк, но могу сказать, что в 1917 году мы победим немцев», — так амбициозно заявил в интервью военному корреспонденту командующий Юго-Западным фронтом генерал-адъютант Алексей Брусилов. Что ж, взвешенностью при просчёте возможных вариантов развития событий этот полководец явно не отличался, причём речь ведь не только о политике, но и о военном деле тоже.


Инициировать мощное наступление на собственном участке, где русским войскам противостоял заведомо слабый противник, психологически менее готовый драться до последнего, так что бреши на важнейших направлениях их удара постоянно закрывала немецкая пехота, — значило подвергать опасности потенциального окружения весь Юго-Западный фронт. Неслучайно на совещании в Ставке, предварившем весенне-летнее наступление 1916 года, только Брусилов высказался за стремительное продвижение в глубину вражеской обороны. Коллеги-командующие более трезво оценивали обстановку, не разделяя столь рьяно предложенной наступательной авантюры. И случилось то, что случилось — Луцкий прорыв, не поддержанный соседями и стоивший напрасно пролитой крови. Через несколько месяцев наступление захлебнулось, а Русская императорская армия в июле 1916-го под злополучной рекой Стоход, непосредственно на участке Юго-Западного фронта, почти полностью лишилась своей гвардии. Её положили согласно безумным директивам, в соответствии с которыми войсковые начальники были вынуждены гнать элитные подразделения на убой во имя успеха запланированной операции.  


Но это будет потом — поначалу Луцкий прорыв действительно окрылил, вселив надежду на грандиозный успех и полный разгром врага. В основном, конечно, благодаря грамотным действиям тех подчинённых генерала Брусилова, штабных «лошадок», кому было приказано тщательно проработать внезапный массированный удар. Казалось, профессионалы чувствовали уязвимость сложившейся ситуации и старались всячески минимизировать потери. А всего на войне не предусмотреть!


Луцкий прорыв — сегодня это название мало где встретишь: стратегическая операция времён Первой мировой более известна в отечественной военной истории как Брусиловское наступление, каким стал стремительный натиск Юго-Западного фронта на глубоко эшелонированную оборону австрийцев.


Почти весь 1915 год противник создавал на плацдармах Галиции систему оборонительных коммуникаций из трёх глубинных полос с окопами, траншеями, блиндажами и бомбоубежищами под железобетонными сводами. Гордился ей и настолько был уверен в неприступности защищённых рубежей, что, вопреки логике военного времени, даже публично демонстрировал макеты фортификационных сооружений на промышленной выставке в столице Австро-Венгрии: русские не пройдут! А они всё-таки взяли и прошли…


И отнюдь не шапками закидали неприятельские окопы, усеяв трупами проволочные заграждения, а перемолотили австрийцев основательно, по блестяще разработанному плану. Это была массированная и длительная огневая подготовка, которую последние преподаватели академии Генерального штаба Русской императорской армии назовут масштабно — «артиллерийское наступление».


Авторство операции по праву принадлежит инспектору артиллерии 8-й армии Юго-Западного фронта генерал-лейтенанту Михаилу Ханжину, который максимально использовал данные разведки и дал волю русскому «богу войны». Орудия, как прежде, уже не колошматили наобум пресловутые «квадраты», а вели огонь с конкретными задачами: сминали колючую проволоку, утюжили окопы и уничтожали ходы сообщения, мгновенно засекали вражеские батареи, работая в тесной связке с командирами наступающих соединений.


По сути, враг не смог организовать и должных контратак — передышки у раскалённых до предела русских стволов даже не возникло. Только на Луцком направлении, где австрийцы более всего гордились прочностью фортификационных сооружений, трёхдюймовки безостановочно «пропахали» больше суток, а потом, с продвижением русских штыков, снимались с позиций и вели огонь прямо с колёс.


«Фейерверкер» — красивое слово, летом 1916 года, во время Луцкого прорыва, оно соответствовало своему языковому значению: «создатель огня». Три номера на орудие: фейерверкер, бомбардир, канонир, набираемые «из грамотных, отборных по умственному развитию и физической силе людей», стали ключевыми фигурами наступательной операции, явившейся новым словом в русском военном искусстве.      


Фото из альбома


О тех далёких событиях Первой мировой войны мне напомнил семейный снимок, на котором мой дедушка, Филипп Емельянович Посаженников, вытянувшись в струнку, «глазами пожирает» … объектив. Всё, как и подобает фейерверкеру — командиру орудия, унтер-офицеру артиллерии, готовому заместить взводного и замещавшего его зачастую в силу непредсказуемости развивающихся на фронте событий.


Молодой фейерверкер, вчерашний кузнец, на фото он хоть сейчас готов «поддать жару», потому и предельно сосредоточен в компании с товарищем по оружию, тоже усатым сослуживцем из артиллерийской части. Какой именно, вряд ли разберёшь. На погонах — только номер, да и тот разглядеть невозможно: цифры не пускают даже близко к порогу тех героических событий, которые историческая наука исказит с точностью до наоборот.


Широко известным героем-полководцем станет инспектор кавалерии Красной Армии и бывший царский генерал-адъютант Алексей Брусилов, тогда как истинный «создатель огня» артиллерист Ханжин на склоне лет будет узником в северном ГУЛАГе, изгоем в последующей литературе о германской войне.


Как в России уже повелось, наши победы обернутся бедами. Более полумиллиона военнопленных австро-венгерской армии, которые сдадутся на милость победителей в ходе Луцкого прорыва, будут поначалу прагматично использованы на строительстве многих инфраструктурных объектов необъятной Российской империи. Начнут прокладывать новую железнодорожную ветку на юге Восточной Сибири, в Вятской губернии возведут красивое кирпичное здание начальной школы в селе Вожгалы, на моей тихой родине и пенатах дедушки, первого номера русской полевой артиллерии, которая хорошо давала австрийцам «прикурить».


К сожалению, эти бывшие противники России пополнят 30-тысячный чехословацкий корпус и сыграют поистине роковую роль в истории нашей страны. Будут подыгрывать красным, договорившись о «беспошлинном» вывозе на корабли всякого добра, награбленного по многочисленным городам и весям. Наконец, сдадут большевикам и Верховного правителя России — Александра Колчака.


Кстати, одну из последних должностей военного министра у Адмирала будет занимать полный генерал Михаил Ханжин, командующий Западной армией на Урале. С рассеянными частями белых этот полководец уйдёт в Маньчжурию, где его и возьмёт под арест контрразведка Красной армии в 1945 году. Он не сгинет в лагерях, а всё выдержит и проживёт невероятно долгую для таких тяжких испытаний жизнь — полных девяносто лет.


Кстати


Писать мемуары для истории (а такая честь была милостиво оказана Брусилову) Михаилу Васильевичу никто, понятно, не предложил.  


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Земля Белова

Земля Белова

1. Дорога к дому

… За окном приступающие вплотную к дороге ольховые заросли, серые, в побуревшей траве луга, деревни… Всё, как и три года назад, когда я в последний раз ездил в Тимониху.

Навстречу нашему автобусу, то и дело попадаются огромные лесовозы с прицепами… О том, как вывозят и вывозят русский лес писал и Белов. И всё везут. Будто там, где-то ещё и за Тимонихой какой-то бесконечный волшебный лес… Но, нет – всему есть конец… И если бы знать, что хоть деньги за этот лес остаются здесь, на этой земле. Но, судя по непаханым полям, зияющим провалам окон полуразрушенных ферм – нет, куда-то в  другие края уезжают вместе с лесом и деньги…

Я смотрю на заоконную картину родины, слушаю рассказ экскурсовода об этой дороге, о деревнях вдоль неё, о людях. О художнике Алексее Пахомове: мало найдётся в нашей стране людей, детство которых пришлось на 70-е годы, не видевших его иллюстрации в книжках. Самая известная, пожалуй – толстовский «Филиппок»… «Филиппок» - именно так, между прочим, называли московские приятели Василия Белова в годы его учебы в литературном институте. Деревенский парень (хотя он давно уже ушёл из деревни, для них, «москвичей» - он так «деревней» навсегда и остался) в шапке-«пирожке» и несуразно длинном для него пальто, да – Филиппок, похоже…

Мысли путаются в автобусной полудрёме. Экскурсовод уже рассказывает о другой уроженке Харовского района – поэтессе Нине Груздевой… Всю жизнь она писала о любви… «Разреши мне влюбиться тебя, я хочу напоследок влюбиться…» - дребезжащим голосом читала она – бабушка в платочке шалашиком, и мурашки по телу бежали… Про неё говорили – «тяжёлый человек», так, пожалуй, и было, но когда читаю её стихи, слушаю песни на её стихи – не чувствую никакой тяжести, только светлая память и грусть…

А за окном всё та же Русь, та же дорога…

А из автобусного динамика звучит беловский рассказ, про то, как весёлый шофёр «омманул» старуху, сдав на её пятёрку и рубль два трёшника…

И посмеивается доброму юмору мой автобусный сосед и давний заочный знакомый, сибиряк и прекрасный русский писатель Анатолий Байбородин.

Когда-то (давно уже, где в начале 2000-х) я написал в статье, что Байбородину надо дать Государственную премию. Я остаюсь при своём мнении – ему, мастеру прозы, за сохранение языка, за прекрасные рассказы и повести надо дать Государственную премию. Но у нас всё одни и те же фамилии из одного премиального списка в другой переливаются…

А мы останавливаемся в одной из деревень, где у справного высокого дома поджидают нас герои беловских «бухтин» - Кузьма Барахвостов и его жена Виринея… Мы ведь не просто едем в Тимониху а по туристическому маршруту «Дорога к дому», на котором всё рассказывает о Белове, о его малой родине и земляках…

Впрочем, надо рассказать и о том, что предшествовало этой поездке, вернуться на несколько дней назад…

2. Беловские чтения

Началось всё ещё 15 октября, «Беловской неделей» - это чтение и обсуждение произведений Василия Белова в вологодских школах, колледжах и вузах.

16 октября начались и длились до 24 октября «Малые Беловские чтения».

Ну, а 22 октября пришло время главных мероприятий V Всероссийских Беловских чтений «Белов. Вологда. Россия».

В это день состоялся литературный марафон «Читаем Белова»: в течение шести часов в школе № 41 Вологды, в Вологодской государственной молочнохозяйственной академии им. Н. В. Верещагина, в музее-квартире В. И Белова, все желающие могли прочитать страницы произведений великого русского писателя. Всё это снималось на камеру и тут же транслировалось в интернете.

Мне тоже посчастливилось сидя за столом в кабине Василия Белова прочитать строки из его «Канунов».

В этот же день работали «мастерские В. И. Белова» в школах, состоялась презентация «вологодского» номера журнала «Русский язык в школе», был показан спектакль студенческого театра «Logos» «Скакал казак через долину» по рассказу В. И. Белова.

А 23 октября, в день рождения классика русской литературы Василия Белова, в Вологодской областной научной библиотеке состоялось официальное открытие чтений, на котором выступил мэр города Сергей Воропанов.

Ольга Сергеевна Белова, поблагодарив за память о муже и писателе, сказала и такие слова: «Василий Белов в своём творчестве не только воспевал Россию, он старался защитить русского мужика от произвола власти, от насмешек. Того самого мужика, которому, по словам Белова, «совсем недолго было сменить сенокосную рубаху на военную гимнастёрку», кровью и потом которого обильно полита русская земля. Василий белов и сам был таким мужиком, поэтому в его произведениях русский мужик заговорил о своей судьбе в полный голос…»

Затем состоялось пленарной заседание научной конференции, на котором прозвучали доклады Людмилы Яцкевич (Вологда), Анатолия Байбородина (Иркутск), Андрея Петрова (Архангельск), Чжаю Сюе (Китай), Людмилы Беженару (Румыния), Леонида Вересова (Череповец)…

Да «Беловские чтения», давно уже «перешагнули» границы России, как и творчество Василия Белова давно уже принадлежит не только русскому народу, его произведения переведены на все основные мировые языки, изданы в десятках стран мира.

Научная конференция продолжала свою работу, а для меня началась работа в семинаре молодых авторов в Центре писателя В. И. Белова.

Впрочем, работа для членов жюри конкурса началась задолго до этого дня. Читали рукописи, поступавшие на адрес Центра Белова, отбирали лучших. И отобрали: десять авторов в возрасте 14-17, десять – от 18 до 35 лет. «География» участников семинара впечатляющая: от Камчатки до Санкт-Петербурга.

Должен сказать, что литературный семинар молодых авторов проводился уже в третий раз, и я, конечно же, не жалею, что три года назад, на вопрос одного из главных организаторов чтений Ивана Анатольевича Позднякова: «Что можно ещё сделать в рамках «Беловских чтений», я, особо и не задумываясь (потому что уже давно думал об этом), ответил: «Семинар для начинающих авторов».

Кое-кто из участников нашего семинар уже учится в Литературном институте имени Горького в Москве, в других вузах, кто-то публикуются в журналах. Я далёк от мысли, что это происходит только благодаря «беловскому» семинару, но то, что он для начинающих авторов небесполезен – это точно. Не случайно же всё больше работ приходит на отборочный конкурс…

Назову лишь несколько авторов, показавшихся мне и другим членам жюри наиболее интересными: Евгений Поздняков (Хабаровск), Даниил Разанецкий (Санкт-Петербург), Викентий Копытков (Москва), Юрий Сычёв (Боровичи), Наталья Усанова (Вологда)… Всё это ещё весьма молодые люди, и ожидать от них можно многого. Впрочем, как и от тех авторов-«семинаристов», которых я не назвал. Кто из них «выстрелит» - увидим, прочитаем…

3. Снова дома

Мы сразу, мимо Тимонихи, едем на кладбище. Николаевская Сохотская церковь, восстановленная заботами и трудами Белова и его друзей (он сам, лично, устанавливал крест над храмом) стоит на высоком берегу над речкой Сохтой, разливающейся в излуке в озерцо. Видны дома заречной и заозёрной деревень, полевые и лесные дали…

А рядом и смиренное сельское кладбище…

Вспоминаю его же, Белова, рассказ «Холмы». «Вдруг его впервые обожгла, заставила сжать зубы простая, ясная мысль… Здесь, на его родине, даже кладбище только женское. Он вдруг вспомнил, что в его родословной ни одного мужчины нет на этом холме. Они, мужчины, родились здесь, на этой земле, и ни один не вернулся в неё, словно стесняясь женского общества и зелёного этого холма… Поколенье за поколеньем они уходили куда-то, долго ли было сменить граблевище на ружьё, а сенокосную рубаху на защитную гимнастёрку? Шли, торопились будто на ярмарку, успев лишь срубить дома и зачать сыновей…

Ушли, все ушли под сень памятников на великих холмах. Ушли деды и прадеды, ушёл отец. И ни один не вернулся к зелёному родному холму, который обогнула золотая озёрная подкова, в котором лежат их жёны и матери. И никто не носит сюда цветы, никто не навещает  этих женщин, не утешает их одиночество, которое не кончается даже  в земле…

А может быть, придёт и его черёд? Идти дорогой мужских предков, к чужим неродимым холмам?»

Василий Белов вернулся к родному холму, лёг рядом с матерью, рядом с потерянной могилой бабушки Александры Фоминишны…

Прочитав молитву и возложив цветы к могилам Анфисы Ивановны и Василия Ивановича, перезжаем в недалёкую Тимониху.

«Мама, снова же дома я!..» - писал молодой поэт Василий Белов. Вот и я, и все мы, словно бы оказываемся дома, здесь в этой деревеньке, в этом не тесном и ещё крепком деревенском доме…

Здесь, вот на этой скамье под окном, сиживали и беседовали с мамой Белова и Шукшин, и Распутин, и Рубцов… И Яшин здесь был, и Передреев написавший: «а всё, что в судьбе и в душе наболело – привычное дело, привычное дело…»

Привычное дело жить на своей земле, привычное дело уходить и возвращаться… Привычное дело – любить Родину.

Юрий Селезнёв, замечательный критик и литературовед, написал: «И если мы действительно хотим знать свою Родину, сегодня нам для этого уже не обойтись без Белова, без его слова о родной земле. Потому что земля Белова – это вся русская земля». Воистину так…

Химия + Музыка =

    Будучи автором гениальных музыкальных сочинений, каждое из которых занимает значительное место в истории музыки, А.П. Бородин, кроме того, был выдающимся ученым - химиком, чьи достижения сыграли важную роль в развитии химической науки, а также выдающимся педагогом и общественным деятелем.

Borodin.jpg


    Феноменальна и личность А. П. Бородина. Его неповторимо яркая человеческая индивидуальность раскрывалась в самых различных своих проявлениях – в педагогической, в научно-исследовательской, общественной, творческой деятельности. И несмотря на такое многообразие различных сфер этой деятельности, поражает цельность его личности, «у которой никаких деланных принципов не было, - отмечал его ученик, а затем ученый-химик А.П. Дианин, - все поступки вытекали прямо из его богато одарённой натуры». Музыкальный критик Н.Д. Кашкин вспоминал о композиторе так: «Бородин располагал к себе всех, кому приходилось с ним встречаться». Чайковский после смерти Бородина писал Стасову: «Покойный оставил во мне самое симпатичное воспоминание. Мне чрезвычайно по душе была его мягкая, утонченная, изящная натура». По словам современников, композитора особенно отличала «удивительная доброта, отзывчивость, сочетавшаяся с непринуждённым остроумием, искренностью и прямотой».

    Известной стала и рассеянность Бородина, о которой складывались легенды, и которая объяснялась его постоянной занятостью и необходимостью делать множество дел одновременно, и при этом ещё сочинять музыку. В своих воспоминаниях Александра Орлова пишет, что композитор «то во время проверки документов на границе забыл имя своей жены; то отправил самому себе письмо в другой город; то, просидев со своими гостями весь вечер, начал прощаться, намереваясь уйти домой. Брат моей бабушки, учившийся у Бородина в Медико-хирургической академии, рассказывал мне, что однажды Бородин пришел на лекцию в кальсонах, забыв надеть брюки».

    Н.А. Римский-Корсаков оставил в своих воспоминаниях картины из  повседневной жизни Бородина: «…Не считая воспитанниц, которые у них в доме не переводились, квартира их часто служила пристанищем и местом ночлега для разных родственников, бедных или проезжих, которые заболевали в ней и даже сходили с ума, и Бородин возился с ними, лечил, отвозил в больницы, навещал их там. В четырёх комнатах его квартиры часто ночевало по нескольку таких посторонних лиц, так что спали на диванах и на полу. Часто оказывалось, что играть на фортепиано нельзя, потому что в соседней комнате кто-нибудь спит. За обеденным столом у них царствовала тоже великая неурядица. Несколько поселившихся в квартире котов разгуливали по обеденному столу, залезали мордами в тарелки или без церемонии вскакивали сидящим на спину. Коты эти пользовались покровительством Екатерины Сергеевны, рассказывались их разные биографические подробности. Один кот назывался «Рыболов», потому что зимою ухитрялся ловить лапой мелкую рыбку в проруби; другой кот назывался «Длинненький» - этот имел обыкновение приносить в квартиру Бородиных бездомных котят, которых он где-то отыскивал и которым Бородины давали приют и пристраивали к месту. Сидишь, бывало, у них за чайным столом, кот идёт по столу и лезет в тарелку; прогонишь его, а Екатерина Сергеевна непременно заступится за него и расскажет что-нибудь из биографии. Смотришь – другой кот вспрыгнул уже Александру Порфирьевичу на шею и, разлегшись на ней, немилосердно её греет. «Послушайте, милостивый государь, это уже из рук вон!» - говорит Бородин, но не шевелится, и кот благодушествует у него на шее…»

    Особенно удручала композитора болезнь жены, из-за которой она не могла жить в Петербурге и полгода обычно проводила у родителей в Москве или Подмосковье. Да и приезды её в Петербург отнюдь не облегчали жизнь Бородина. Римский-Корсаков так вспоминает об этом: «Екатерина Сергеевна продолжала хворать астмами, проводя бессонные ночи и вставая в 11 или 12 часов дня. Александр Порфирьевич возился с нею по ночам, вставал рано, недосыпал».

    Александр Порфирьевич Бородин был очень добрым и отзывчивым человеком, он не жалел времени, сил и средств, если нужно было помочь кому-либо из друзей, учеников или даже посторонних людей. Немалую часть своего жалованья Бородин тратил на помощь родственникам, нуждающимся студентам, на содержание воспитанниц (своих детей у Бородиных не было), на приобретение различных, всегда недостающих в лаборатории препаратов (однажды Бородин за неимением в лаборатории необходимой для опытов азотно-серебряной соли принёс своё столовое серебро), на содержание за свой счёт ассистента и служителя в лаборатории.

    Несмотря на все эти трудности вклад Бородина в отечественную науку и культуру огромен. В.В. Стасов писал: «И всё-таки как много он сделал! Сорок две научные работы, среди которых немало выдающихся, ряд впервые полученных химических соединений, прогремевшая на весь мир опера «Князь Игорь», могучие симфонии, большое число камерно-инструментальных и фортепьянных произведений, романсы и песни, нередко на слова самого Бородина (он был и поэтом), блестящие статьи о музыке и о музыкантах – это неполный список того, что создал Бородин».

    Оба жизненных пристрастия Бородина – музыка и химия – определились уже в ранние годы. Однако выбор жизненного пути всё же определила наука. Семнадцати лет Бородин поступил в Медико-хирургическую академию. Учёба проходила успешно. Уже на третьем курсе Александр начал работать в лаборатории знаменитого профессора Н.Н. Зинина – выдающегося химика-органика, гения русской химической школы, академика и первого президента Русского физико-химического общества. В период учебы в академии для музыки оставалось все меньше времени. Однако на четвёртом курсе Бородин, параллельно с занятиями по специальности, изучал гармонию и полифонию.

    В 1856 году, в возрасте 23 лет, Бородин блестяще окончил Медико-хирургическую академию и был оставлен в ней преподавателем. Тогда же его назначили ординатором во Второй военно-сухопутный госпиталь, где он работал патологом, терапевтом и токсикологом. Во время службы в госпитале Бородин выполнил первую научную работу по химии – «Исследование химического строения гидробензамида и амарина», а спустя два года он получил степень доктора медицины, избрав тему диссертации с уклоном в область химии «Об аналогии фосфорной и мышьяковой кислоты в химических и токсикологических отношениях». Тогда же Военно-медицинский ученый совет направил Бородина в Солигалич для изучения состава минеральных вод водолечебницы, основанной купцом В.А. Кокоревым в 1841 году. Отчёт об этой работе был опубликован в 1859 году в газете «Московские ведомости» и принёс автору широкую известность.

    Всё это время Бородин не забывал и о музыке. Были созданы несколько романсов, инструментальных пьес и камерно-инструментальных ансамблей, часть из которых был издана. О поразительном факте сочетания двух начал – химии и музыки в натуре Бородина было замечено следующее: «все его грандиозные начинания в области музыки почти всегда совпадали со временем, когда он предпринимал важные работы в области химии». Историк и культуролог К. Ковалев-Случевский отмечал: «То и другое было его стихией, они сливались в его душе, где происходила бурная реакция, выделявшая огромное количество энергии, остановить которую уже никто не мог».

    В сентябре 1860 года Бородин вместе со своим учителем Н.Н. Зининым и Д.И. Менделеевым участвовали в работе знаменитого международного конгресса химиков в Карлсруэ, того самого, где впервые были даны четкие определения понятиям «атом» и «молекула».

    Именно А.П. Бородин открыл способ получения бромзамещённых жирных кислот действием брома на серебряные соли кислот, известный как реакция Бородина – Хунсдикера (реакция серебряных солей карбоновых кислот с галогенами, дающая в результате галогенозамещенные углеводороды), первым в мире (в 1862 году) получил фторорганическое соединение – фтористый бензоил, провёл исследование ацетальдегида, описал альдоль и химическую реакцию альдольной конденсации.

    В 1862 году Бородин занимает должность адъюнкт-профессора в Медико-хирургической академии. Эта служба требовала от молодого ученого много сил и времени: ежедневные лекции, устройство и оборудование новой химической лаборатории, лабораторные занятия со студентами, многочисленные заседания, научные конференции, диспуты, обсуждения диссертаций, участие в различных научных обществах… Один из учеников Бородина вспоминает: «Живя в самом здании и работая совместно со своими учениками, Александр Порфирьевич почти беспрерывно находился с ними. Работая без устали, он не знал точно отмеренного времени для работы или отдыха. Его можно было встретить в лаборатории как ранним утром, так и глубокой ночью».

    В доме коллеги и друга Бородина М.А. Боткина устраивались так называемые «субботы». «…На этих субботах, - по воспоминанию современника, - в течение тридцатилетнего их существования успел перебывать чуть не весь Петербург ученый, литературный, артистический». На одной из таких суббот и произошло событие, определившее во многом дальнейшую жизнь Бородина, – встреча с Балакиревым.

    Знакомство и дальнейшее общение с руководителем «Могучей кучки», а затем и с другими членами этого кружка утвердило в молодом ученом более серьёзное отношение к своему композиторскому дарованию.

    Супруга Бородина, Екатерина Сергеевна, вспоминала: «Александр Порфирьевич окончательно переродился музыкально, вырос на две головы, приобрёл то в высшей степени оригинально-бородинское, чему неизменно приходилось удивляться и восхищаться, слушая с этих пор его музыку». Тогда же началась работа над Первой симфонией. Один из учеников вспоминал, как «неслись по лабораторному коридору стройные и привлекательные звуки рояля из квартиры профессора». Но бывало и иначе: дома, посреди беседы с друзьями-музыкантами, он вскакивал, бежал в лабораторию, «чтобы посмотреть, не перегорело или не перекипятилось ли там что-либо… - писал Римский-Корсаков. – Затем возвращался, и мы продолжали начатую музыку или прерванный разговор». Химия и музыка безраздельно царили в его душе и властно предъявляли свои права на его внимание, время и творческую энергии. В его голове сутки напролёт секвенции соединялись с альдегидами, формулы химических соединений с новыми мелодиями. Работа над уплотнением валерианового альдегида и Первой симфонией шла параллельно.

    «И всегда-то рассеянный, - по воспоминаниям Екатерины Сергеевны, - он в такие минуты совсем улетал от земли. По десяти часов подряд, бывало, сидит он, и все уже тогда забывал; мог совсем не обедать, не спать. А когда он отрывался от такой работы, то долго ещё не мог прийти в нормальное состояние. Его тогда ни о чем нельзя было спрашивать: непременно бы ответил невпопад».

    Обстоятельность Бородина как ученого сказалась и в подходе к композиторскому творчеству. Перечень исторических источников – научных и художественно–литературных, которые он проработал, прежде чем приступить к созданию оперы «Князь Игорь», говорит о многом. Здесь и различные переводы «Слова о полку Игореве» и все фундаментальные исследования по истории России. Мало этого – Бородин изучал и подлинные русские летописи, научные исследования о половцах, русские народные песни и сказания, песни тюркских народов и многое другое. Тогда же по его просьбе известный венгерский ученый – этнограф П. Хунфальви прислал ему из Пешта нужные сведения о половцах и рекомендовал сборники песен.

    Здесь сказался весь характер Бородина, его свойство: работать не спеша и наверняка, находя для каждой мысли единственно верное и точное выражение, подчиняя фантазию художника дисциплине ученого.

    Вершиной эпического симфонизма является написанная композитором в 1876 году Вторая («Богатырская») симфония. К числу лучших камерных инструментальных произведений принадлежат Первый и Второй квартеты. Бородин – тонкий художник камерной вокальной лирики, ярким образцом которой является элегия «Для берегов отчизны дальной». Композитор первым ввёл в романс образы русского богатырского эпоса («Спящая княжна», «Песня тёмного леса»).

    Быть может, химия многое потеряла от того, что талантливый профессор, академик, член многих научных обществ отвлекался от науки для симфоний, для оперы. А музыка – от того, что композитор бросал работу над оперой для лекций и лабораторий. Но ведь и то и другое давало ему высшую радость – творить, сознавая, что всё им созданное нужно людям.

    «Сколько ему досталось даров: и могучий разум ученого, и гений композитора, и литературное дарование. Ни одного таланта он не зарыл в землю, всё развил и отдал своему народу, человечеству…» В. Стасов.

12 ноября - 185 лет со дня рождения Александра Порфирьевича Бородина

1. ИСКУССТВО И ГОРЬКИЙ.

287E8E20-6116-4EF9-9F13-DF0FBEEC0EC7.jpeg

Горький, Стасов, Репин

1

Весной 1896 г. М. Горький приехал из Самары в Нижний Новгород в качестве корреспондента газеты "Одесские новости" на Всероссийской промышленной и художественной выставке. Вскоре он начал публиковать цикл статей об этой выставке. В нем он впервые изложил свои взгляды на русскую культуру и искусство.

Позже он не раз писал об истории искусства. Ещё бы за годы скитаний по Европе и Америке он посетил многие крупнейшие картинные галлереи и музеи!

Можно представить, с какой жадностью он, проживая годами в Италии, он наслаждался своими походами по галлереям и музеям. Он хорошо знал искусство эпохи Возрождения. Особый интерес он питал и к французской литературе и искусству. Много раз посещал Лувр, Версаль и другие картинные галлереи Парижа.  

Он привык профессионально писать не только о литературе, но и об искусстве. В своих статьях писатель демонстрировал широчайший кругозор и глубокие познания в области русской и зарубежной культуры и истории искусств, особенно живописи. Критики удивлялись, как мог человек без университетского образования так профессионально писать об искусстве.

Гений от рождения во всем проявляет гениальность. М. Горький имел ГЕНИАЛЬНУЮ СПОСОБНОСТЬ К САМООБРАЗОВАНИЮ. Он самостоятельно изучал историю литературы и учился у классиков литературы писать; интересовался искусством, посещал художественные галереи и выставки, и начал писать о современном искусстве уже в том далеком 1896 г.

Мне великий Горький широтой и глубиной своих знаний напоминает Леонардо да Винчи, одного из титанов Эпохи Возрождения. Только он писал картины из жизни пером, а не кистью и резьцом.

    Да и в политике М. Горький разбирался поглубже многих своих современников. Не каждый писатель в свои молодые, да и зрелые годы способен написать такие строчки о правителях государства российского, как М. Горький. Он признавался в одном из писем финскому художнику в 1907 г.: «Русское правительство всегда было, а теперь особенно, по духу своему — антикультурно, во главе его стоят люди, которых мы с тобой даже и в добрый час не назовём порядочными людьми. Это тупые обжоры и сифилитики из дома Романовых, разорившие и опозорившие Россию, это генералы из остзейских немцев — их лакеи, готовые на всё вплоть до убийств тысяч людей и ограбления целых стран, всё это — невежды, воры, варвары, скорее полуживотные, чем люди. Их идеал один — жрать, их наслаждение — власть над людьми, болезненное сладострастное упоение мучениями, жестокостью, кровью.

«Если они люди, — в этом, ты знаешь, мы можем сомневаться, — но если они люди — они больные, они садисты, безумные, их необходимо или лечить или уничтожить, как уничтожают бешеных волков, собак, свиней.

С ними нельзя говорить человеческим языком, ибо не понимают они его, несомненно. Они не знают, что такое культура, искусство, религия. Если они верят в существование бога, то лишь потому, что боятся апоплексии, возмездия за своё обжорство, боятся смерти. Я не преувеличиваю, это моё искреннее мнение о представителях русской власти, и, чтобы подкрепить его, мне легко найти тысячи самых уродливых, самых отвратительных фактов....». (Том 24.)

Кто из современных писателей решиться опубликовать или даже просто написать на своем компьютере подобный портрет своего правительства?!

2

Создатель основ пролетарской художественной литературы и разработчик теории социалистического реализма имел широчайшие знания не только в области истории литературы, но и в истории живописи. Особенно религиозной:

«Религиозная живопись от веков, следовавших тотчас же за периодом иконоборства и до предшественников Рафаэля была проникнута мистицизмом, вполне понятным и родным настроению людей того времени. На всём протяжении своего существования это искусство имело тот же служебный характер, какой имеют в данное время для нас рисунки в бытоописательных и исторических книгах, но, конечно, общее психологическое значение его было обширнее и глубже значения наших иллюстраций...

«Художник средних веков, изображая религиозный сюжет, был глубоко убеждён в том, что он изображает действительность, правду, и хотя он рисовал сверхчувственное, но как бы оставался реалистом. «Религиозное предание принималось художником за факт. Художник был проникнут сознанием его буквальной правды и передавал его как действительность, с бесхитростной верой, а публика того времени подходила к его картине в настроении таком же, каково было настроение художника в момент творчества.

«Художник той эпохи изображал не грёзы и не отвлечение, а документы и факты — ибо религия тогда была реальным фактом, — каждый имел её в себе, и все были проникнуты ею. Художник того времени был убеждён и мог убедить, в нём была сила, потребная для этого, и силу эту он почерпал в вере. И если действительно «византийская живопись нам не понятна, то только потому, что мы слишком далеки от того настроения и того веяния мысли, под влиянием которых она сложилась.»

Горький называл живопись «КОНСЕРВАТИВНЫМ ИСКУССТВОМ» потому, что во-первых, «она веками служила и всё ещё угодливо служит по преимуществу интересам церкви, иллюстрируя её плачевные легенды, её иезуитскую мораль, проповедь терпения, кротости, неизбежности страдания, бессмысленного героизма мучений Христа ради.»

Во-вторых, «Служила — и служит — живопись увековечению в тысячах портретов царей, генералов, банкиров, кокоток, лавочников.» Горький, Максим. (Том 27) Сколько королей, их кровавых генералов, аристократов и арестократок, их любовников и любовниц, новых хозяев жизни — буржуа и банкиров, многочисленную армию чиновников и кокоток запечатлены на холстах, выставленных во французских музеях и галереях. А сколько победоносных битв и сражений с Наполеонами всех мастей на жеребцах написали баталисты только для того, чтобы короли, императоры и президенты могли призывать простых людей к патриотизму и  посылать их умирать за интересы «денежных мешков».

3

Горький был уверен, «что искусство нужно жизни, людям, что оно может помочь жить им. Жизнь тяжела — оно даст возможность отдохнуть от неё; люди грубы — оно облагородит их; они не особенно умны — искусство им поможет развиться. Искусство нужно публике, а не художникам, и нужно давать публике такие картины, которые она понимала бы».

   В письме собрату по перу, крупному французскому писателю Анатолю Франсу по поводу образования «Общества друзей русского народа» во Франции Горький писал: «Для меня земля — гордое сердце вселенной, искусство — огненное сердце земли, люди искусства — фибры её сердца. Искусство чувствует за всех, грустит со всеми, оно — неиссякаемый источник любви и правды, справедливое, как солнце, оно, воспевая героя, печально любит и ничтожного, оно есть Мать, для которой все люди мира — маленькие, горячо любимые дети.

Горький прославлял творцов подлинного искусства и их нелегкий труд. Он называл их «ИСТИННЫМИ АРИСТОКРАТАМИ МИРА»:

«И только для людей искусства воистину — нет эллина, нет иудея! Для них человек прежде всего — душа, душа печальная и мятежная, душа, искажённая жестокостью скверно созданной жизни. Трагически раздвоенный насилиями над его духом со стороны отвратительных маниаков, которые считают себя призванными небом, чтобы управлять судьбами народов, — каждый человек для искусства — неисчерпаемый источник мудрости и поэзии, великого и жалкого, горя и пошлости....

«Да, только люди искусства — всегда ВЕРНЫЕ РЫЦАРИ на страже вечной красоты, истины и справедливости, вот почему только они — истинные аристократы мира!» Том 23.

4

Во всех своих критических и публицистических трудах Горький демонстрировал глубокое понимание классовой природы любого общества и КЛАССОВОГО ХАРАКТЕРА литературы и искусства.

В начале 1930-х М. Горький писал:

«Что искусство никогда не было, не могло быть «самоцелью» для себя — в наши дни это слишком ясно по тому, как трагически обессилело оно вместе с дряхлостью класса, его старого заказчика и потребителя, и как быстро растёт оно вместе с культурно-революционным ростом пролетариата. Так же, как религия, оно в буржуазном обществе служило определённым классовым целям, так же как в области религии, в искусстве были еретики, которые безуспешно пытались вырваться из плена классового насилия и платили за позор слепой веры в «незыблемые истины» мещанства истощающей тревогой неверия в безграничную творческую силу исторического человека, в его неоспоримое право разрушать и создавать.

«Лично я причиной неверия считаю отсутствие страсти к познанию и недостаток знаний. Но, разумеется, я не утверждаю, что знание требует веры в него, знание — непрерывный процесс изучения, исследования, и, если оно становится верованием, значит — оно прервалось.» Том 26.

5

В конце XIX века мода на живопись прерафаэлитов и импрессионистов ещё не прошла. Большая часть трудов Джона Рёскина, английского философа и искусствоведа, уже была переведена на русский язык. Родился символизм.  Приближался век авангардизма и модернизма. Критики проталкивали по приказу банкиров, сросшихся с аристократией и буржуазией, идею «ЧИСТОГО ИСКУССТВА» для избранных.  

Все кричали о свободе искусства, пока миру не явились литература и искусство соцреализма. Затем раздался дикий рёв мошенников от искусства о нецелесообразности развития новой ветви в культуре человечества — социалистической. Ныне трубадуры буржуазной массовой культуры для «быдла» кричат о «свободе творчества».

   М. Горький знал хорошо русское и европейское искусство. Он подчеркивал всегда БЛИЗОСТЬ крупного и честного художника с народом. Таких художников было немало.

«Величие и красота искусства прерафаэлитов объясняется физической и духовной близостью артиста с народом; художники наших дней легко могли бы убедиться в этом, попробовав идти путями Гирландайо, Донателло, Брунеллески и всех деятелей этой эпохи, в которой творчество в напряжённости своей граничило с безумием, было подобно мании и артист был любимцем народной массы, а не лакеем мецената.»

«История Возрождения переполнена фактами, которые утверждают, что в эту эпоху искусство было делом народа и существовало для народа, он воспитал его, насытил соком своих нервов и вложил в него свою бессмертную, великую, детски наивную душу. Это неоспоримо вытекает из показаний всех историков эпохи....» Том 24.

6

А вот что писал о «свободе искусства» М. Горький:

«Я не отрицаю свободы искусства, я только решительно высказываюсь ПРОТИВ СВОБОДЫ «ЧУДАЧЕСТВ» В ИСКУССТВЕ. Под «чудачествами» Он имел в виду «свободы» Шагала, Кандинского и всех учеников этих классиков модернистского искусства.

«Новое искусство не имеет ничего общего с этими положениями эстетика, авторитет которого обязателен для вас, как для человека, видящего в прерафаэлизме — явление отрадное». ...

C9D0BE49-B7D8-490F-8F06-9D2B0C935B2E.jpeg

В письме французскому писателю Анатолю Франсу по поводу образования «Общества друзей русского народа» во Франции Горький писал:

«Для меня земля — гордое сердце вселенной, искусство — огненное сердце земли, люди искусства — фибры её сердца.

«Искусство чувствует за всех, грустит со всеми, оно — неиссякаемый источник любви и правды, справедливое, как солнце, оно, воспевая героя, печально любит и ничтожного, оно есть Мать, для которой все люди мира — маленькие, горячо любимые дети».

    Нужно глубоко понимать процессы развития литературы и искусства, чтобы написать так, как Горький:

«Что искусство никогда не было, не могло быть «самоцелью» для себя — в наши дни это слишком ясно по тому, как трагически обессилело оно вместе с дряхлостью класса, его старого заказчика и потребителя, и как быстро растёт оно вместе с культурно-революционным ростом пролетариата. Так же, как религия, оно в буржуазном обществе служило определённым классовым целям, так же как в области религии, в искусстве были еретики, которые безуспешно пытались вырваться из плена классового насилия и платили за позор слепой веры в «незыблемые истины» мещанства истощающей тревогой неверия в безграничную творческую силу исторического человека, в его неоспоримое право разрушать и создавать.

«Лично я причиной неверия считаю отсутствие страсти к познанию и недостаток знаний. Но, разумеется, я не утверждаю, что знание требует веры в него, знание — непрерывный процесс изучения, исследования, и, если оно становится верованием, значит — оно прервалось.» Том 26.

Именно так Горький понимал САМООБРАЗОВАНИЕ.

(Продолжение следует)

Нострадамус и Велимир (Ч.2)

 

 

И замки мирового торга,

Где бедности сияют цепи,

С лицом злорадства и восторга

Ты обратишь однажды в пепел.

Так начинается, написанная в 1920 году, хлебниковская поэма «Ладомир». Восемь последующих десятилетий эти строки воспринималось вполне однозначно – как выраженное самыми общими словами предсказание грядущего социального взрыва, обусловленное распространёнными в те годы в России, но не оправдавшимися ожиданиями вот-вот готовой начаться мировой революции («Мировая революция требует мировой совести», проницательно заметил Хлебников незадолго до смерти).

Однако 11 сентября 2001 года всё это вдруг обрело совершенно конкретный смысл. В тот день, как мы помним, пассажирские самолёты, захваченные и направляемые арабскими террористами-смертниками, врезались в наполненные людьми небоскрёбы нью-йоркского Всемирного торгового центра, так называемые башни-близнецы, и те полностью разрушились в результате чудовищных пожаров.

Воспроизводимое отдельно, четверостишие производит сильное впечатление. Зáмки прочно ассоциируются в нашем воображении с башнями; тогда место, где «бедности сияют цепи», т.е. где кучка махинаторов регулирует денежные потоки и без стеснения обналичивает средства, полученные от эксплуатации остального человечества, – это, несомненно, Нью-Йорк, финансовая столица мира. Отчего же во многочисленных интернет-публикациях всегда фигурируют только эти четыре хлебниковские строчки, а не всё произведение целиком?

Если цитировать «Ладомир» до конца, под заранее заданным углом зрения, пришлось бы признать в его авторе, ни много ни мало, воспевателя Бен-Ладена и/или тех, кто, согласно «теориям заговора», умело направлял деятельность ближневосточной «Аль-Каиды» из Западного полушария. В таком случае именно они и есть «творяне» – «Ладомира соборяне с Трудомиром на шесте»! Как же согласовать такое с заключительными словами поэмы: «Черти не мелом, а любовью (первоначально у Хлебникова было: «своей кровью») Того, что будет, чертежи»?..

И как это напоминает излюбленный приём толкователей «Пророчеств» Нострадамуса: берём то, что кажется нам подходящим, а на остальное закрываем глаза!

Всё-таки зачин «Ладомира» представляет собой нечто бóльшее, чем случайное «попадание». Во-первых, ежедневно находясь в сфере тотального влияния СМИ, как никогда жёстко контролируемых государством, и не обладая при этом фактически никакой сколько-нибудь ценной, существенной информацией, большинство из нас, вероятно, неверно понимает смысл происходящего, а уж тем более важнейших, узловых, поворотных моментов современной истории. Выскажу мысль, могущую кому-то показаться кощунственной: «теракт 11 сентября» – событие далеко не однозначное. Для многих оно стало личной трагедией, а США и их союзники не только осудили бесчеловечную акцию «международного терроризма», но и произвели якобы в ответ на неё крупномасштабное, имевшее серьёзные последствия, вооруженное вторжение в нефтеносный Ирак, повинный лишь в том, что его властитель пытался вести до некоторой степени самостоятельную политическую игру. Не является однако тайной, что «злорадство и восторг» имели место во многих странах и регионах. Неужели же они были вызваны пресловутой дикостью, «варварством», какой-то особенной кровожадностью тамошнего населения? Отсюда всего шаг до объявления «недочеловеками» целых народов и рас.

Во-вторых, всё, что мы знаем о Хлебникове, исключает отношение к нему, как к беспочвенному фантазёру, чьим занятием при жизни было словесное жонглёрство и надувательство читающей публики. Рассмотрим в качестве примера его небольшое прозаическое сочинение «Радио будущего», появившееся спустя год после «Ладомира». Начав с декларативного вступления, автор быстро переходит к описанию действия связи нового типа, призванной в будущем «объединить человечество».

«На громадных теневых книгах деревень Радио отпечатало сегодня повесть любимого писателя, статью о дробных степенях пространства, описание полётов и новости соседних стран. Каждый читает, что ему любо…

Землетрясение, пожар, крушение в течение суток будут печатаны на книгах Радио…»

Можно подумать, что речь у Хлебникова всё же идёт скорее о телевидении, путь к созданию которого в его время уже нащупывался:

«Почему около громадных огненных полотен Радио, что встали как книги великанов, толпятся сегодня люди отдаленной деревни? Это Радио разослало по своим приборам цветные тени, чтобы сделать всю страну и каждую деревню причастницей выставки художественных холстов далёкой столицы. Выставка перенесена световыми ударами и повторена в тысячи зеркал по всем станам Радио. Если раньше Радио было мировым слухом, теперь оно глаза, для которых нет расстояния. Главный маяк Радио послал свои лучи, и Московская выставка холстов лучших художников расцвела на страницах книг читален каждой деревни огромной страны, посетив каждую населенную точку…»

Но вот далее следует короткая главка «Радиоклубы», которую позволю себе процитировать целиком:

«Подойдём ближе... Гордые небоскрёбы, тонущие в облаках, игра в шахматы двух людей, находящихся на противоположных точках земного шара, оживлённая беседа человека в Америке с человеком в Европе... В каждом селе будут приборы слуха и железного голоса для одного чувства и железные глаза для другого…»

Достаточно ясно говорится здесь о видеокамерах, о двусторонней видеосвязи, доступной любому.

Что особенно интересно, Хлебников не ограничился описанием современных нам возможностей Интернета, но, как будто опершись на них, заглянул вперёд:

«И вот научились передавать вкусовые ощущения — к простому, грубому, хотя и здоровому, обеду Радио бросит лучами вкусовой сон, призрак совершенно других вкусовых ощущений.

Люди будут пить воду, но им покажется, что перед ними вино. Сытый и простой обед оденет личину роскошного пира...

Даже запахи будут в будущем покорны воле Радио: глубокой зимой медовый запах липы, смешанный с запахом снега, будет настоящим подарком Радио стране.

Современные врачи лечат внушением на расстоянии по проволоке. Радио будущего сумеет выступить и в качестве врача, исцеляющего без лекарства.

Известно, что некоторые звуки, как “ля” и “си”, подымают мышечную способность, иногда в шестьдесят четыре раза, сгущая её на некоторый промежуток времени. В дни обострения труда, летней страды, постройки больших зданий эти звуки будут рассылаться Радио по всей стране, на много раз подымая её силу».

И наконец, «в руки Радио переходит постановка народного образования. Верховный совет наук будет рассылать уроки и чтение для всех училищ страны — как высших, так и низших.

Учитель будет только спутником во время этих чтений. Ежедневные перелеты уроков и учебников по небу в сельские училища страны, объединение её сознания в единой воле.

Так Радио скуёт непрерывные звенья мировой души и сольёт человечество».

Как видим, всё довольно серьёзно. А между тем отношение к творчеству, в особенности к футурологическим изысканиям Хлебникова, как к фантазёрству, отравлявшее ему жизнь, распространено и по сию пору. Сформулировал и подытожил общее мнение скептиков в 1977 году В.И. Стругов: «Нет необходимости доказывать утопичность устремлений Хлебникова». Таким образом, должны были пресекаться на корню любые попытки перевести разговор о наследии великого поэта из сугубо литературной области в сферу науки.

Но разве отсутствие необходимости доказывать хлебниковский утопизм связано с вердиктом какого-либо всестороннего научного исследования, убедительно и бесповоротно опровергшего его методы прогнозирования будущего? Таких исследований никогда не проводилось. В тех же редких случаях, когда отдельными энтузиастами предпринимались попытки проверить те или иные математические выкладки Хлебникова, даже если приведённые им цифры были не верны, результат в итоге парадоксальным образом всё равно оказывался удивительный.

В.П. Кузьменко в статье «“Основной закон времени” Хлебникова» проанализировал один из простейших расчетов, содержащийся в итоговой хлебниковской работе 1922 года «Слово о числе и наоборот» (т.е. число о слове): «Самодержец Николай Романов был 16.VII.1918 расстрелян через 37 + 37 дней после роспуска думы 22.VII.1906 г.». «Проверка показала, – пишет Кузьменко, – что между указанными двумя датами существует расстояние в 12 лет без 6 дней, 37 + 37 дней равняются 12 годам без 9 дней, так как среди этих лет присутствовало 3 високосных года, факт наличия которых Хлебников в данном расчёте упустил. И всё-таки приведённая им зависимость имела место. В действительности царская семья была расстреляна ночью уже следующих суток, т.е. 17.VII.1918 года.

Решение о роспуске Государственной думы Николай II вместе с П.А. Столыпиным принял за две недели, а механизм отставки лиц, противодействующих этому решению, был запущен за 2 дня до свершения самого акта прекращения её деятельности, о чём рассказал в своих мемуарах П.Н. Милюков. Таким образом, решение о роспуске думы за два дня до его объявления, то есть 20.VII.1906 г., было запущено и историческое событие стало неотвратимым, в связи с чем именно такие поворотные решения и выступают в качестве моментов начала ускорения или замедления исторических процессов, изменяющих плотность исторического времени».

С точностью до дня Хлебников стал просчитывать закономерности тех или иных событий лишь начиная с 1920 года, с момента открытия им «основного закона времени». До этого, в 1912 году, в книге «Учитель и ученик», руководствуясь несколько иной системой счета, он сделал менее точное, зато бесспорно сбывшееся предсказание «не следует ли ждать в 1917 году падения государства», неоднократно и настойчиво повторенное впоследствии, например, на последней странице знаменитого сборника футуристов «Пощечина общественному вкусу» (1912) под заголовком «Взор на 1917 год».

К слову, этим, наиболее известным из хлебниковских пророчеств, «Учитель и ученик» не исчерпывается. Например, в 2052 году автор предвидит возможное «восстание молодой окраины», а 2222-м, через 317 лет после 1905 года, отмеченного чрезвычайно важным лично для Хлебникова Цусимским сражением, «суда какого-нибудь народа потерпят крушение, быть может, у чёрного Мадагаскара».

Очень любопытно предсказание, касающееся, по всей вероятности, России и тех, кто, живя в ней сегодня, имеют некоторые шансы проверить пророчество на практике. Приведу его полностью:

«Когда y=+1, то z=(365+48)·1=413.

Через 413 лет поднимаются гребни волны объединения народов. Так, в 827 году Эгберт соединил Англию; через 413 лет, в 1240 году, немецкие города объединились в Ганзу, а ещё через 413 лет, в 1653 году, трудами Хмельницкого соединилась Малая и Великая Русь. Что будет в 2066 году, если этот ряд волн прервётся»?

- А если не прервётся, – хочется задать закономерный вопрос. – А если опять повторится?

За три месяца до смерти, 14 марта 1922 года, своему последнему другу, художнику П.В. Митуричу, Хлебников писал, подытоживая многолетний труд: «Мой основной закон времени: во времени происходит отрицательный сдвиг через 3n дней и положительный через 2n дней; событие, дух времени становится обратным через 3n и усиливает свои числа через 2n; между 22 декабря 1905 года, московским восстанием, и 13 марта 1917 прошло 212 дней; между завоеванием Сибири 1581 г. и отпором России 25 февраля 1905 г. при Мукдене прошло 310 + 310 дней. Когда будущее становится благодаря этим выкладкам прозрачным, теряется чувство времени, кажется, что стоишь неподвижно на палубе предвидения будущего. Чувство времени исчезает, и оно походит на поле впереди и поле сзади, становится своего рода пространством».

То, как с годами изменялся на практике, уточняясь, хлебниковский метод прогноза, – предмет дальнейшего разговора. Пока лишь замечу: «тёмным и загадочным выражениям» своего французского коллеги и предшественника Хлебников изначально противопоставил ясность расчётов («Дать очерк жизни человечества на земном шаре не краской слов, а строгим резцом уравнений – вот моя задача»). Среди его ранних записей, относящихся к периоду 1905-1907 гг., есть и такая: «Знание будущего в том отношении расширяет права свободы воли, что знающий когда наступает на земле прилив, сумеет отойти от него». Но с годами видение поэтом свой задачи расширилось: теперь это было не спасение избранных, «знающих, не указание пути для «отхода в сторону» от земных бедствий, «приливов», а воздействие на существующее положение дел с благороднейшей целью:

Если я обращу человечество в часы

И покажу, как стрелка столетия движется,

Неужели из нашей времён полосы

Не вылетит война, как ненужная ижица?


(Продолжение следует.)

 

Беловские чтения - литературный семинар 2018 Викентий Копытков (будущий президент)

Викентий Копытков (Москва) - самый юный участник литературного семинара в этом году, ему только-только исполнилось 14 лет. Он пишет рассказы и истории о добре, о счастье, он очень хочет добра и счастья всем людям, а для этого не прочь даже стать президентом... Поживём увидим...



Телефонный справочник

Не так давно я разбирал вещи на антресоли и неожиданно наткнулся на большую стопку книг. Они были аккуратно завёрнуты в старые газеты.

- Что это за секретная библиотека? – поинтересовался я у мамы.

- Тебе это вряд ли будет интересно. Это коллекция дедушки. Он давным-давно ездил по командировкам и из каждой столицы республики привозил телефонные справочники. Так у нас и собралось целых пятнадцать томов. Оставь. Тебе вряд ли пригодится эта «история».

Ну не тут то было. Если мне это «не надо» значит, это именно то, что я искал. Наверное, во мне в очередной раз взыграла подростковая вредность. В двенадцать лет сложно жить гладко да тихо. Вот и сейчас протест пошёл впереди меня. Я достал весь этот клад и стал рассматривать и листать. Может кто-нибудь увидел бы там номера телефонов, имена и фамилии, а я сквозь эти строчки увидел гигантскую страну. Я листал, листал и через какое-то время поймал себя на мысли, что эти справочники мало отличаются друг от друга. Да, в одном преобладали фамилии прибалтийские, в другом украинские, в третьем армянские, и так далее, но во всех были и в большом количестве и фамилии людей и из других республик. А когда я взял последний, то специально не стал смотреть, чей это справочник. И когда я стал вчитываться в пофамильный список, то окончательно запутался. Там в равных долях были все национальности. Долго я испытывал своё терпение, но всё же сдался. И когда я аккуратно снял обложку из газеты, то увидел -  Москва. Для меня это было открытие. Страна, в которой я сейчас живу и тогда и сейчас была и есть дом для всех народов бывшей Советской России.

И каково быть президентом такой богатой страны? Даже интересно, с чего бы я начал своё правление. Первое, что бы я вспомнил, так это старые телефонные справочники дедушки. Мало того, что в моей стране живут люди с разными фамилиями и как следствие, верованиями и традициями, так и множество людей с русскими корнями живут сейчас не на территории нашей страны. Так вот первое, чтобы я сделал напомнил бы соседям, то есть странам-соседям, что мы одна большая семья и как бы вычурно это не звучало, мы все родственники, так как вышли из одной великой страны. Я знаю, что многим далёким соседям не нравится сама мысль о том, что мы можем вспомнить о нашем родстве, и они стараются нас рассорить, разругать, заставить воевать друг против друга, но я верю, что здравый смысл и память поколений победит воинствующее безумие врагов. Я знаю, легко сказать, но трудно сделать, но я так же знаю и другую мудрость – под лежачий камень вода не течёт. И я готов сдвинуть камень непонимания и противоречий, для того, чтобы «воды» наших народов воссоединились и «смыли» кровь гражданских войн.

Ведь у нас есть и другие проблемы. Так, во-вторых, я бы все силы бросил бы на науку. Ведь сколько уже можно издеваться над землёй, на которой мы живём. Надо пересмотреть взгляды на наши потребности и ценности. И в этом нам поможет наука. Мы как дети малые наступаем постоянно на одни и те же грабли (засоряем воду, землю, воздух). Пора взрослеть. Пора штурмовать непостижимое сегодня, для того, чтобы завтра легче было дышать. Может кто-то и назовёт меня фантазёром, но я уверен, что изобретение телепортации поменяет очень многое. Не нужны будут дороги, машины, поезда, корабли и самолёты. И заводы, производящие всё это тоже станут лишними. Уже давно проводились опыты по беспроводной передаче электричества, так почему не прислушаться к работам учёного Тесла. Так, что вторая задача была бы – продвижение науки как средства улучшения жизни людей.

Ну, и третья моя, инициатива была бы связана опять-таки с «дедушкиным наследством». Я долго листал справочники и нигде не заметил, чтобы перед номером телефона была приставка vip. Так вот и я не вижу смысла делить людей на тех, кому можно, и на тех, кому нельзя. И тогда не надо будет придумывать всё новые и новые законы, можно обойтись и десятью, но только, чтобы все перед ними были равны.

И если бы я стал президентом, то клятву я бы принимал положив одну руку на сердце, а другую на телефонные справочники или просто списки всех граждан моей страны. Я дал бы клятву, чтобы служить всем сердцем, в котором Бог, всем людям моей страны.

                                                 

                                                              Будущий президент Копытков Викентий

ЁЖИК

Рассказик из цикла «Про жизнь совсем хорошую»


Надо мной, через этаж панельной высотки (говорят, она с профессорско-преподавательским уклоном), живёт неполная семья: хозяйка с дочкой и внучкой.


Внучку я ни разу не видел, зато каждый день слышу, как она резво носится по квартире — никакая шумоизоляция не спасает. Топает ножками так лихо, как если бы это был домашний ёжик, поставленный на довольствие. Попробуй ограничь его в передвижении!


Иногда лежишь на диване и хорошо себе представляешь: вот сейчас Ёжику дали яблоко, и он, довольный жизнью, умчался в дальний угол, где у него наверняка целый склад продовольствия. Спрятал, сверкнул глазёнками — и вновь побежал, и опять слышится этот пробивающий домовое пространство топот...


Больше всего опасаюсь, что когда-нибудь встретятся мне эти неприметные соседи, скажем, возле лифта, и я увижу маленького Ёжика, который на самом деле, в реалиях, уже подрос и вряд ли удовлетворится просто яблоком. Да к тому же разрушит моё представление, мой вымышленный образ, что всегда печально для тех, кто его выдумал.


С этими мыслями я пробирался намедни средь сугробов, которые за одну лишь ночь понаделала ноябрьская метель. На узенькой тропочке, где двоим уже крайне сложно разойтись, я решил уступить дорогу юной первоклашке с ранцем за спиной: сам провалился при этом в безмерную перину, зато услышал от зардевшейся девочки смущённое «спасибо».


Может быть, это и был мой Ёжик: он ощутил себя маленькой женщиной, перед которой в отдалённой перспективе уже расступаются кавалеры…


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Осенняя симфония Чайковского

     Пётр Ильич предпочитал осень летнему времени и любил её почти так же, как весну. Осенью 1885 года он писал: "С наступлением настоящей хмурой и ненастной осени здоровье моё совершенно исправилось и теперь, кроме утомления от работы, никаких болезненных проявлений я не испытываю. Прихожу к заключению, что для моей натуры лето - самое неблагоприятное время года".

    В одном из писем к Н.Ф. фон Мекк в 1879 году Чайковский писал: "Любите ли Вы такие серенькие деньки, как сегодня? Я их люблю ужасно. Да и вообще начало осени по прелести можно сравнить только с весной. Мне кажется даже, что сентябрь с его нежно-меланхолической окраской природы имеет преимущественное свойство наполнять мою душу тихими и радостными ощущениями... Я просидел около часа сейчас на этом месте и испытал одну из тех чудных минут, когда всякие заботы и треволнения куда-то скрываются. Вместо них предаёшься самым разнообразным и отрывочным мыслям и фантазиям".

IMG_9010.JPG

    В другом письме: "Каждое утро я отправляюсь на далёкую прогулку, отыскиваю где-нибудь уютный уголок в лесу и бесконечно наслаждаюсь осенним воздухом, пропитанным запахом опавшей листвы, тишиной и прелестью осеннего ландшафта с его характеристическим колоритом".

    Пётр Ильич очень много гулял, он придавал большое значение ежедневным прогулкам в любую погоду. В Клину эта выработанная с годами привычка стала потребностью. "Только в одиночестве и на лоне симпатичной природы можно испытать минуты действительного счастья. Даже искусство не может дать тех моментов экстатического восторга, которые даёт природа", - писал Чайковский Надежде Филаретовне фон Мекк.

IMG_8980.JPG

    Шестая симфония Чайковского написана от первого до последнего такта в Клину. Готовясь к сочинению Шестой симфонии, Пётр Ильич писал в начале 1893 года А.И. Чайковскому: "Главное дело теперь в симфонии, а я нигде так работать, как дома, не могу."
    Гёте говорил: "Все мои произведения лишь отрывки одной большой исповеди. Чтобы понять их, надо знать их происхождение, уловить момент зачатия". Шестая симфония стала душой дома композитора в Клину, последней квартиры Чайковского, где вся обстановка, природа, окружающая дом помогают почувствовать творческую атмосферу, которая способствовала рождению великих произведений, лучше и глубже понять их эмоциональную силу.


IMG_8864.JPG

    Надпись на табличке: "Дома нет. Просят не звонить" не менялась с 7 октября 1893 года, когда П.И. Чайковский уехал из этого дома в последний раз. Пётр Ильич уехал из Клина сначала в Москву, а затем, 9 октября, в Петербург.


IMG_8860.JPG      

    16 октября в абонементном концерте Русского музыкального общества ему предстояло дирижировать концертом, в котором исполнялась Шестая симфония. Юрий Львович Давыдов, племянник П.И. Чайковского, в своих воспоминаниях рассказывает, что Пётр Ильич не пожелал раскрыть содержания программы Шестой симфонии. Сам композитор считал эту симфонию "наилучшей, в особенности наиискреннейшей" и любил её "как никогда не любил ни одно из других моих музыкальных чад". Он был "горд и счастлив сознанием того, что сделал в самом деле хорошую вещь". Вложив в свою симфонию всю силу творческих чувств и высочайшее мастерство, Пётр Ильич по окончании сочинения отмечал: "редко я писал что-нибудь с такой любовью и увлечением", с тем "горячим, мучительно сладким душевным волнением". Сочинение музыки было для Чайковского подлинным выражением жизни, которую великий композитор бесконечно любил.


IMG_8828.JPG


    В одном из писем к брату Анатолию Пётр Ильич, характеризуя отношение к жизни, пишет: "Жалеть прошедшее, надеяться на будущее, никогда не удовлетворяясь настоящим, вот в чём проходит моя жизнь". Эти слова, по убеждению Ю.Л. Давыдова, являются ключом к пониманию программы последней симфонии Чайковского.

IMG_8866.JPG

«Я желал бы всеми силами души, чтобы музыка моя распространилась, чтобы увеличивалось число людей, любящих ее, находящих в ней утешение и подпору».

Пётр Ильич Чайковский

(25 апреля [7 мая] 1840, пос. Воткинск, Вятская губерния — 25 октября [6 ноября] 1893, Санкт-Петербург)
125 лет со дня смерти великого русского композитора

Все фото сделаны в Государственном музее-заповеднике П.И. Чайковского в Клину

Памятники М. Горькому в Италии и в Москве.

Как огнём обожгло меня сообщение об ОТКРЫТИИ ПАМЯТНИКА МАКСИМУ ГОРЬКОМУ В СОРРЕНТО, ИТАЛИЯ.

Обожгло меня это сообщение потому, что на родине великого писателя не открывают новых памятников великому классику мировой литературы, как это сделали в Сорренто.

Однако в то же время продолжается процесс возвеличивания и открытия памятников и развешивание мемориальных досок известным антисоветчикам и белогвардейцам, а также классикам антисоветской литературы. Может я ошибаюсь?

1

Спасибо московской мэрии за то, что вернули этим летом памятник Буревестнику русских революций на  постамент возле Белорусского вокзала после 12-летнего «ремонта».

Все эти годы демонтированный памятник, перемещенный в Музеон, валялся под открытым небом до конца июля 2007 г. Почему валялся? Почему было проявлено такое неуважение к творчеству крупных советских скульпторов И. Д. Шадра (1887-1953) и В. И.  Мухиной (1889—1953), создавших немало ВЕЧНЫХ СИМВОЛОВ советской эпохи?

Затем кому-то в голову пришла мысль поставить статую вертикально. Из-за небрежного хранения на памятнике, сотворённого из бронзы, образовалось несколько трещин. В ночь на 31 июля 2018 г. памятник наконец вернули на своё место.  Почему не днём? Почему украдкой? Стыдно стало кому-то?

2

М. ГОРЬКИЙ В  СОРРЕНТО, ИТАЛИИ

Церемония открытия памятника советскому русскому писателю Максиму Горькому, признанному ВЕЛИКИМ всей прогрессивной общественностью мира, в СОРРЕНТО, ИТАЛИЯ состоялась 27 октября в рамках российско-итальянского фестиваля "Возвращение в Сорренто: Максиму Горькому - 150 лет". Фестиваль был организован мэрией Сорренто совместно с Фондом "Дом национальных литератур" и Институтом мировой литературы им. Максима Горького РАН при поддержке Посольства Италии в России.

В Италии М. Горький провел в общей сложности 17 лет; в том числе в Сорренто он прожил девять лет - с 1924 по 1933 г.

9404EDE7-C59A-47CB-ABDA-206B01F04000.jpeg  

Бюст писателя установлен на античной колонне. Буревестника несут две чайки.  

Скульптор - известный русский скульптор Александр Рукавишников.

654E4777-5953-4F15-BC02-C4FE00DE58BA.jpeg

*******

Молодцы итальянцы! Спасибо прогрессивным деятелям Италии и Институту мировой литературы им. Максима Горького РАН за реализацию данного проекта. О нем было известно в Москве давно: скульптурные памятники создаются не за десять минут.

Трудно понять, почему нынешние менеджеры и коммерсанты так не любят крупнейшего писателя русской и советской литературы, которым гордится вся прогрессивная интеллигенция мира?

3

Не могу не напомнить читателям об истории памятника, установленного  на площади у Белорусского вокзала в Москве. Обращаюсь не к писаниям либералов, рождённых после войны и ничего не знающих и не видевших кроме писаний своих коллег в жизни, а к опубликованным документам, написанным современниками Горького и собранными в двухтомнике: «МАКСИМ ГОРЬКИЙ В ВОСПОМИНАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ.» (Том 2. М., 1981, С. 149-152).

Сегодня можно прочитать о М. Горьком немало небылиц, сочинённых НАШИМИ современниками, о том: что он якобы не хотел возвращаться на родину из Италии. Что Сталин чуть ли не в приказном порядке заставил его вернуться и писать книгу о нем. Что писатель якобы ненавидел советский режим и поэтому писал только «Несвоевременные мысли». И даже ищут доказательства того, что якобы по распоряжению Сталина могли убрать и самого писателя, и его сына. Какие только фейки за деньги не придумают и не напишут профессиональные антисоветчики-халдеи!?...

Стоило обратиться к первоисточнику, как стала вырисоваться совсем другая картина событий, написанная в духе народной правды.

М. ГОРЬКИЙ В МОСКВЕ В 1951 г.

02E74BC0-1754-4C79-A40D-70635AE05B43.jpeg

Как относились советские люди к М. Горькому, когда устанавливался памятник на площади у Белорусского вокзала и почему именно там. Когда он приехал на родину из Италии в 1928 г., трудящиеся встречали его именно на этом вокзале. Вот что рассказал один из очевидцев тех двух событий — В. М. БАХМЕТЬЕВ. НА РОДНОЙ ЗЕМЛЕ:

«Десятого июня 1951 года многие тысячи москвичей участвовали в торжественном открытии на площади Белорусского вокзала памятника А. М. Горькому. И среди участников этого всенародного праздника было немало тех, кто, взирая на бронзовое изваяние великого русского писателя, невольно отдавался воспоминанию о событии, которое произошло без малого четверть века назад,— то была торжественная встреча здесь же, у Белорусского вокзала, Алексея Максимовича в день возвращения его на родину.

МОСКВА. «СОЛНЕЧНЫЙ МАЙ 1928 ГОДА.

— продолжает свой рассказ В. М. БАХМЕТЬЕВ: «Колонны москвичей за­полняют площадь, колышутся красные знамена, звучат Оркестры, слышатся молодые, звонкие голоса, исполняющие революционные песни. А на перроне вокзала — ря­ды красноармейцев в почетном карауле, и тут же живою построю лентой выстраиваются пионеры с букетами цве­тов в руках. Из распахнутых дверей вокзала на перрон проходят представители партии и правительства, делега­ции рабочих, работников пауки и искусства, писатели.

«Нарастает, приближаясь, железный рокот, и вот все живое здесь, на перроне, устремляется навстречу экспрес­су. Множество вскинутых приветственно рук. Гремит мо­гучее «ура», перекатываясь с перрона на площадь, с пло­щади в устье Тверской магистрали, заполненной тол­пами народа... И чудилось, что вся Москва шлет свое голосистое, радостное приветствие тому, кто и вдали от неё был с нею, жил ее чаяниями, ненавидел и бичевал ее врагов.

«А вот и он! Взволнованный, с горячими, влажными от слез глазами, он намеревается спуститься из тамбура вагона, но, подхваченный с подножек на руки, оказывается на гребне живой волны: она влечет его вперед, он, улыбаясь, вскидывает руку с зажатою в ней широкополою шляпой, пытается освободиться из ласковых объятий. И когда наконец это ему удается, его с звонкими возгласами окружают пионеры, хватают за полы серого, широко распахнутого пальто, жмутся к коленям его. Он наклоняется к детям, касается рукою их плеч, поглаживает обнаженные головы и что-то говорит, но тут десятки пар дюжих рук вновь подхватывают его, подымают над тесно сомкнутыми плечами и несут к выходу.

«И вот он на трибуне, высокий, широкоплечий, с неразлучной своей тростью в руке, с глазами, зорко, по-соколиному, устремленными к народу,— совсем такой, ка­ким увековечен ныне ваятелями в бронзе памятника.

«Вот Горький у микрофона. Глаза и впалые скуластые щеки его влажны; нависшие к самому, казалось, подбород­ку светловолосые усы подрагивают. Видно, как, стремясь выразить в живом слове радость этой встречи с народом, Алексей Максимович пытается унять волнение.

Площадь затихает, люди таят дыхание, вслушиваясь, ловя порывистые фразы, которыми Горький желал пе­редать свое счастье, счастье видеть и слышать тех, чье величайшее в мире дело — дело построения невиданного под солнцем государства — потрясло его там, на чужбине, за тысячи километров от родной земли.

— Я взволнован и потрясен, дорогие товарищи! —, Он беспомощно взмахивает шляпой, а другою рукой про­водит по темно-русым, подстриженным бобриком волосам на голове.— Вы уже простите меня, я не умею говорить, я уж лучше напишу, что сейчас чувствую.

Взрыв аплодисментов, как бы одобряющих его ре­шение, и затем под восторженные крики «ура», под лику­ющий марш оркестра Алексей Максимович сходит с три­буны, усаживается в автомобиль. Продвигаясь среди тол­пы, машина напоминает ладью среди взволнованных мор­ских вод. Жмурясь под солнцем, Алексей Максимович ловит протянутые к нему руки, пожимает их на лету, а с той и другой стороны на него сыплются цветы.

Сердцем и мыслями тянулись труженики Москвы к Горькому, а тот, в свою очередь, тянулся к ним, чтобы почерпнуть «живой воды» из родников чудесной, изуми­тельной действительности.»....

«...На следующий день, 29 мая, отправился на происходивший в то время съезд железнодорожников страны. Встреченный здесь бурею приветствий, он взял слово, в котором, выразил свой восторг перед героизмом вольного труда, перед людьми, которые не останавливаются ни перед какими трудностями, которые осуществляют прекрасную мечту человечества.

— ...Вы,—закончил он свою речь, обращаясь к собранию,— вы самое великое, самое прекрасное и самое замечательное явление на земле... Привет вам, мои дорогие товарищи, привет, родные мои!...

«31 мая Алексей Максимович был в Мавзолее Ленина и оставался у изголовья своего великого друга и учителя свыше часа. О том, что пережил и передумал он здесь, можно судить по его выступлению в тот же день на пленуме Московского Совета в Большом театре. Он говорил о своем посещении Мавзолея, которое «потрясло его сильно, очень сильно», однако он тут же глубоко осознал, что — нет! — Ленин не умер.

— Ленин не умер, нет! — закончил он, обращаясь к Переполненному залу театра.— Ленин живет в созидаемой нами самой передовой в мире общечеловеческой культуре. Он живет в героическом вашем труде. Он по-человечески живет в каждом из вас...

Голос Алексея Максимовича окреп: — Дорогие товарищи! Там, па Красной площади, лежит Владимир Ильич Ленин. Но я вижу его здесь, в этом зале... В вашем лице передо мной коллективный Ленин!

Последняя фраза его о том, что все это говорит им, собравшимся на пленум, «не художник, не литератор, а простой рабочий, русский человек», сопровождалась долго не смолкаемыми аплодисментами.» (Том 2. М., 1981, С. 149-152).

Беловские чтения - литературный семинар 2018 (Юрий Сычев)

Ещё один участник семинара молодых авторов в рамках Всероссийских Беловских чтений - Юрий Сычев из города Боровичи Новгородской области. Юрию 17 лет и он уже второй год подряд участвует в этом семинаре, и творческий рост парня очевиден. Хотя и недостатков ещё хватает. Ну, сколько уж раз рассказы про Ленинград-Петербург начинались с дождя...  


Юрий Сычев

Птеро

         Санкт-Петербург встретил осенним хмурым небом, наполненным дождём и тоской. В каплях воды, прилипших к стеклу маршрутки, отражался мокрый асфальт и фары встречных машин. В наушниках Эдмунд Шклярский пел про кошек и пирамиды. Странно, но «Пикник» всегда ассоциируется у меня с Петербургом. Философствовать было некогда: безденежье, предстоящая учёба на журфаке в известном вузе, перспектива снимать ободранную студию далеко от института… Все эти проблемы ржавым гвоздём буравили моё сознание уже неделю. Даже сны не снились… «Ладно, первое время поживу у родственников. Но вечно меня держать они не смогут, всё равно придётся съезжать. Вот бы найти какую-нибудь дешевую квартирку в кварталах старого города! И обстановка для учёбы подобающая, и не так далеко от вуза…», мои мечтания прервал грубый голос водителя. Приехали. Взвалив на спину туристический рюкзак и невольно охнув, я огляделся. Не заметив ничего примечательного и выключив плеер, быстрым шагом пошёл по давно известному адресу, где меня уже, наверно, ждали.

    - Уехали они, на неделю! – старушка-соседка устала слушать мои монотонные постукивания в дверь родственников и решила выйти. Я удивлённо посмотрел на неё:

   - Как… уехали?

   - А вот так, милок. Тебе ведь К**** нужны?

   -Да… - унылость стала перерастать в злобу. Они же обещали приютить меня на пару дней!

   - Ну, не унывай. Студент?

   - Да. Они ничего не просили передать?

   - Нет, милок, не просили, - из квартиры раздался какой-то нечленораздельный оклик, вроде «Эй, Нина!», и старушка заторопилась идти. Я поблагодарил её за информацию, с досадой посмотрел на дверь и вышел из подъезда.

    Дождь усилился. Семь вечера, пятница, в понедельник к восьми утра надо быть в институте…. А я до сих пор не определился с жильём! Проклятье! Тоска вовсе накрыла меня. Её серое покрывало, как разверзшееся небо Петербурга, душило и топило, заворачивала в куль отчаянья. Собрав всю волю в кулак, я пошёл к остановке. Надо доехать до центра…. Там найду что-нибудь! Нужный автобус не пожелал задержаться на десять секунд и тронулся. От моего досадного вопля мужчина в чёрном плаще и с увесистым портмоне угрюмо поднял глаза от бумажной книги. Налетевший порыв ветра перевернул несколько страниц и он, чертыхнувшись в бороду, вновь опустил глаза. Машины проносились мимо по мокрому асфальту, последний день лета близился к концу.  Питер однозначно не ждал и не хотел принимать меня….

   Центр встретил холодно. Дома, невысокие и высокомерно-прекрасные, стояли вдоль широких улиц. Казалось, даже шум машин здесь другой. Прямо на остановке я увидел рваный листок с корявой надписью на нём. «Как курица лапой», мелькнула у меня в голове мысль. На душе стало чуть полегче, когда мозг наконец осознал написанное: «Сдаётся студия, в центре города, *** улица, дом 77, п. 1, кв. 45. Стоимость: 10 000 руб. в месяц». От такого везения душу сжало в тиски радости. Даже мокрая куртка и непрекращающийся моросящий дождь отошли на второй план. Телефона на листочке не было, поэтому я стремглав помчался по адресу. Я старался перепрыгивать лужи, но иногда всё равно со всего маха попадал ногой в воду. «Лишь бы не забрали!», мелькало в голове. Рюкзак трясся и бренчал в такт скачкам. Вот, наконец, *** улица, 77 дом…. На пороге квартиры № 45 меня встретил мужчина средних лет с большими кругами под глазами. Волосы его уже тронула седина, мужественное лицо искажалось в странной, неуверенной улыбке. Зелёные глаза немного косили и, кажется, не могли и секунды смотреть в одну точку.

   - Крепко спите? – не поздоровавшись вдруг спросил мужчина, заискивающе улыбаясь. Лицо его вдруг на секунду исказила гримаса ужаса.

  - Здравствуйте. Когда как.

 - Хорошо. Деньги, …эээ… пожалуйста… Спасибо, 10 тысяч ровно, спасибо… Располагайтесь, но простите, мне надо бежать. Удачи Вам! Только, пожалуйста, не вздумайте…эээ… летать! – говоря последнее слово, хозяин уже бежал вниз по лестнице. На пролете ниже он обернулся и повторил, распустив длинное эхо по всей площадке:

 - Пожалуйста!

Лихорадочный блеск в глазах и дикий, страшный, рыдающий смех убегающего из студии мужчины не оставили во мне сомнений – сумасшедший. Я уверенно переступил порог моего нового жилища….

   Во сне мне вновь явилась она. Сила бирюзового с зелёными крапинками взгляда, бархатистость речи, легкость прикосновений поразила юного школьника сразу, прямиком в сердце. Как же давно это было…. Выпуск 9 класса, я уговариваю её остаться в школе, предоставляя своей ещё подруге самые странные и пылкие аргументы. Она лишь звонко смеялась глазами и смотрела с озорным прищуром прямо в душу…. Кажется, что уже тогда она предвидела все – будущий 10 класс, огонь страсти, поцелуи за школой…. Но всё ещё не давала мне успокоиться. Да, глубоко же в душу мне запал этот светлый овал лица, русые волосы и чарующая улыбка…. Она смеялась и куда-то вела меня за руку. На восходе разгорался рябиновый костёр восхода, мы шли по высокой траве. Да это же родная деревня! Там, где мы провели своё детство, юность, встретили первые глубокие чувства… Неподалёку от ручья, разрезающего поле на две части, кряхтит дергач. Какие знакомые, родные охотничьи угодья! И сейчас, как в былые времена на моём плече покоиться старое отцово ружьё, двуствольный вертикальный ИЖ, трёт плечо широким суровым ремнём до боли. Вокруг ранняя осень берёт верх над летом, убегающим и разбрасывающим солнечные дни, как осколки. В небольшом леске вдоль ручья стучит дятел. Лена смеется и глядит на меня светлыми глазами, проводит мягкой ладонью по щеке. Стук становиться всё более громким и надсадным. Я стараюсь не замечать проклятого дятла, но Елена отходит всё дальше и дальше, я не могу достать до неё, крик хочет вырваться из моей груди. Она растворяется в воздухе и лишь улыбка продолжает висеть в воздухе, отражаясь во всём живом…. Проклятый стук занимает уже всё живое, тук-тук, тук-тук, тук-тук, равномерно и размеренно выносит мне мозг…. Я ищу глазами дятла, но всё вокруг темнеет, через несколько секунд мне не удаётся разглядеть даже собственные пальцы. Всё исчезло. Остались лишь звуки. Тук-тук…. Я напряжённо вслушиваюсь, пытаюсь найти хоть малейший сбой в этом нескончаемом ритме…. Бесполезно, ужас окатывает, словно волна, уносит на просторы истерии и паники. Я хочу уйти куда-нибудь, закрыть руками уши, но это не помогает. Стук сидит где-то внутри, долбит из-за всех сил в самую корку мозга…. Я даже не сразу заметил, что вокруг уже не тьма, а молочный, туманный сумрак, а я лежу в кровати под жидким одеялом, шторы закрыты и сквозь них на пол падает луч ночного фонаря. Судя по всему, начинается рассвет. Я проснулся, но стук… он остался со мной. Новая порция ужаса выдавила из меня тонкий вскрик и покрыла лоб испариной. Что со мной? Почему это происходит?! Я чувствовал себя пленником, которому обещали помилование, но утром следующего дня всё равно ведут на казнь. Почему именно я? Да кто же, чёрт возьми, стучит мне в окно?! Неожиданный порыв ярости подбросил меня с кровати, я рванулся к шторам и дёрнул их так сильно, что они порвались. Шорох за стеклом, будто взлетела стая глухарей, и тишина… Наконец-то! Пронзительный, нечеловеческий крик заставил меня отшатнуться от окна. Давно, в детстве, я уже слышал эти звуки…. Так кричали орлы, парящие над Кавказскими горами. Из молочного тумана за окном вынырнуло что-то огромное и с треском ударилось в стекло. Я успел заметить лишь перепончатые крылья перед тем, как вывалился из жуткого сна.  Лежа на жёсткой кровати в своей съемной студии я обливался холодным потом и дикими глазами смотрел в сторону окна. Аккуратно встав с кровати, я осмотрел его. Никаких признаков удара не было. И тумана тоже не было. «Неужели сон? Ничего себе! Кажется, пора завязывать с компьютерными играми!», подумал я. На будильнике было 4 утра, а значит можно ещё поспать….      

      Утро субботы, на удивление, было солнечным. После чашки крепкого кофе все воспоминания о безумном ночном кошмаре растворились, словно дым. Через час должен был приехать Антон. С ним мы дружны с детства. Учились в одной школе, потом решили поступать в один вуз… И, что странно, оба поступили! Только я на бюджет, а он платно… Но всё равно оба довольны. У него я временно оставил основную часть своих вещей перед тем, как окончательно перебраться в Санкт-Петербург. Не таскать же довольно тяжелые чемодан и сумку за собой по городу. Также сегодня вечером я хотел отпраздновать с Тохой поступление и новоселье в одном лице. Всё равно завтра воскресенье, а учиться начинаем с понедельника…. Я стоял у окна и вспоминал наше детство. Сколько всего было! Именно он успокаивал меня после первого разрыва с девушкой. Конечно, какие в 12 лет серьёзные чувства… Но мы, дети 21 века, насмотревшиеся фильмов и сериалов, сами себе внушали трагедию. Каким же дураком я тогда был, уверяя Антона и себя, что лучше неё никого не найду. Хотя, позже я отплатил другу за преданность и терпение. Когда у него были проблемы с парнями из соседнего посёлка, мы вместе подставились под град их ударов… Зато, неплохо постояли за себя! Хоть нас и было двое, но каждый крепок и силён. Дрались, как дети сатаны…. Сравнение породило во мне веселую улыбку. Кофе в кружке кончился, и я начал мыть тарелку из-под яичницы, припевая известный мотив себе под нос.

    - Здорова! – крепкий, приземистый человек ввалился в открытую дверь студии и затащил за собой чемодан со спортивной сумкой – мои вещи, которые Антон добродушно согласился привезти. Мы обменялись крепкими рукопожатиями.

- Как поживаешь? Готов к длительному и упорному труду? – с видом строгого профессора спрашивал я, тихонько улыбаясь.

- Да что там! От сессии до сессии живут студенты весело!

- Ладно! Ты завтракал? Пойдём выпьем чаю и обсудим сегодняшний вечер. И да, спасибо за вещи!

    Антон обувался в прихожей, пока я домывал чашки. Лёгкая улыбка не сходила с моего лица, слишком многое было помянуто из того счастливого времени, когда мы были подростками, влюблялись, дрались и связывали нити дружбы. Из-за шума воды я не сразу услышал, что Антон упорно звал меня проститься. Когда, наконец, звуки его голоса долетели до меня сквозь ностальгические мысли, посуда уже была домыта.

  - Серж! Потом домоешь ты свою посуду! Давай, до вечера!

  - Значит, в 7 я к тебе подъеду! Бывай, до скорого!

Антон открыл дверь, вышел за порог, но вдруг резко развернулся и с серьёзным, даже немного испуганным видом сказал:

- Ты только смотри, аккуратнее… Дурная слава у этой квартиры. Я видел в Интернете статью, что тут из окна человек выбросился неделю назад.

Неприятный холодок пробежал по моей спине. Я старался не подавать виду, но в ушах вновь появился проклятый стук, а ночной кошмар снова дал о себе знать.

- Всё нормально, Серж? – участливо спросил Антон.

- Да… Да. Всё нормально. Всего один человек, ха. Может, больной какой-нибудь.

- В том то и дело, что он не первый. Но будем надеяться, что последний! До вечера! А то, знаешь ли, не охота пары из-за похорон пропускать!

Антон ушёл, оставив меня наедине со своими отнюдь не весёлыми мыслями. Кровь стучала в висках, в глазах мутилось. Шатаясь, я добрёл до ванной и посмотрел на себя в зеркало. Кажется, скрыть ужас от Антона не получилось – бледное худое лицо с бешеными глазами и впалыми, как после нескольких бессонных ночей, скулами совсем чужого человека смотрело на меня. Как невероятно страх преобразует лица людей! Дрожащими руками я включил холодную воду и хорошенько промыл ей лицо. Полегчало. Ледяная жидкость уже обжигала пальцы, когда я окончательно пришёл в себя. Закрутив кран, я прислушался. В доме стояла абсолютная тишина. Во входную дверь постучали.

- Здравствуйте! Вы верите в Бога нашего Иисуса Христа? – за дверью стояла юная девушка с большими глазами и белой кожей. Её небольшая голова покрыта платком, а в руках свидетельница держит разноцветные буклеты. Вторая сектантка упорно звонилась в соседнюю дверь.

- Здравствуйте… Нет, извините, я…

- С Вами всё в порядке, молодой человек? Может быть вы возьмете пару наших листовок и измените свое мнение?

- Я… Да… Нет, не надо.

Дверь громко хлопнула, оставив за собой ничего не понимающую девушку. Я прижался спиной к стене и крепко сцепил руки на затылке. Что со мной не так? Почему это происходит? Ответов не было. Кое-как успокоившись, я с нетерпением ждал вечера, чтобы обсудить всё с Антоном.

          Вечерний Петербург, вот ради чего стоит ехать в царство северной Авроры. Дождь слегка моросил, преломляя свет фонарей и фар машин. И самое главное, чтобы наблюдать всё это, совсем не обязательно выходить на улицу. Стоит лишь раздвинуть шторы и выключить в комнате свет. С минуты на минуту должен был приехать Антон. Я собирался с мыслями. Минуты текли, словно капли по стеклу, медленно и временами останавливаясь. Вяло потягивая из стакана воду, я невидящим взором смотрел на оживлённую улицу внизу. Мысли витали где-то очень-очень далеко отсюда, в счастливом прошлом. Я даже не сразу услышал звонок в дверь, нервно разрывавший тишину студии.

     - Привет! – Антон со странной улыбкой посмотрел на меня, сверкая глазами в полутьме парадной, - Помнишь, я обещал тебе сюрприз? Так вот он!

Из темноты вышло нечто. Перепончатые крылья, длинный клюв, чёрные глаза… Прямо на меня с жутким клёкотом шёл доисторический ящер, Pterodactyloidea. Сердце подскочило и остановилось где-то в районе горла. Дыхание спёрло там же, ноги подкосились. Бежать… Бежать! Впереди окно, пытаюсь открыть его. Чьи-то твёрдые руки оттаскивают меня от спасительного выхода, знакомый, испуганный и такой далёкий голос кричит: «Серж! Сергей! Успокойся! Это просто шутка, Серёжа! Это же я, ты что!?». Темнеет в глазах, вокруг меня вновь тот жуткий ночной кошмар и большой чёрный глаз смотрит в щель между шторами… И как я сразу этого не заметил? Или его вовсе и не было? Передо мной мелькнуло светлое лицо юной красивой девушки. Русые волосы спадали на неосязаемые плечи, голубые глаза смотрели испуганно, завораживающе…. Это же Лена! Что она делает в этом кошмарном месте?! Я встряхнул головой и туман пропал, уступив место мягкому свету лампы моей съемной студии. Антон брызгал мне на лицо холодной водой, Лена с тревогой смотрела в глаза.

- Очнулся, чёрт тебя дери! – вскрикнул шутник, хватая себя за волосы, - Знал бы, ни за что не предложил Лене так подшутить над тобой! Ты чего такой нервный, Серёга?

- Антон, тише! Я говорила, что это плохая идея! Как ты, Серж? – голос Лены, как и много лет назад, был бархатистым, полным силы и энергии.

- Всё хорошо, спасибо… Я просто перенервничал за сегодня, всё какой-то бред мерещиться. Где вы взяли… это? – я дрожащей рукой указал на костюм птеродактиля, небрежно брошенный Леной на пол.

- Купили, здесь недалеко… Думали, получится хорошая шутка… Прости нас!

- Ничего страшного, Лена…

- Да уж, напугал ты нас, Серж! Ладно, забудем! – Антон взял пакет, бережно положенный на стул, и достал оттуда бутылку дорогого коньяка, кусок буженины, буханку хлеба и упаковку крабовых палочек. Был уговор, что остальная еда с меня – на плите стояла кастрюля с картошкой.  Да, Тоха не верил историям о бедных студентах и, имея довольно большой капитал, желал шиковать.

 - Отпразднуем новоселье! Ура-а-а! – засмеялась Лена, звонко хлопая в ладоши. Я слегка отошёл от пережитого шока и тоже улыбнулся, невольно заглядываясь на подругу. Впереди нас, троих друзей, ждал замечательный вечер воспоминаний.

    Было далеко за полночь, когда Антон и Лена распрощались со мной и вышли за порог студии. Выпитый алкоголь и эмоции от приятного вечера стучали в висках маленькими молоточками. Кое как закрыв дверь, я дошёл до кровати и с удовольствием упал в неё, тут же провалившись в тяжелый, желанный сон.

   Туман. Опять туман. Сердце бешено колотится, почему-то я стою рядом с окном и смотрю вдаль, в белую пелену. Что происходит? Опять чёртов кошмар? Проклятье, не могу пошевелится…. Туман проникает в комнату даже сквозь плотно закрытое окно…. Что за дьявольское наваждение?! Откуда же я мог знать, что ожидает меня дальше… Стоять мне пришлось не долго. Вскоре из-за тумана, тихо и уверенно, вылетело нечто огромное, сильное. Перепончатые крылья, клюв, черные бусинки любопытных и вечно ищущих что-то новое в таком древнем и великом городе: таким предстал предо мной Птеро. Доисторический ящер громко стукнул огромными когтями по кирпичам дома, клацнул мелкими, тонкими, но ужасно острыми зубами и уставился на меня, оцепеневшего от ужаса студента. Тишина продолжалась не больше минуты. Птеродактиль плавно отвёл голову назад и резко стукнул потрескавшимся, старым, как сама жизнь, клювом. Глухой удар вывел меня из ступора. Я отбежал к противоположной стене, не отводя взгляд от гиганта. Чёрные бусины смотрели прямо в душу. Ещё удар. Кажется, стекло должно было треснуть, разлететься со звонким смехом по всей студии от жесткого тяжелого клюва. И не было ничего яркого в этом кошмаре. Ни звонких звуков, ни приятных красок, ни веры в спасение.

   Я не знаю, сколько времени прошло с прибытия монстра. Стук не становился чаще, птеродактиль, как заколдованный, монотонно отводил и опускал на стекло клюв. Время не шло. Оно застыло, переливалось по пространству, как воск, но не шло вперёд. Я сидел в дальнем углу студии, обхватив голову руками и тихо смеялся. Впустить чудовище или сидеть тут, не глядя в окно, но прекрасно зная, что за ним происходит, и ждать, когда сумасшествие постучится в черепную коробку? Но он и так уже во всю долбит своим проклятым, изъеденным временем клювом прямо в мозг! После очередного удара я рывком встал, с болью и непониманием посмотрел на ящера. Чёрный глаз продолжал сверлить меня беспрестанно. Подойдя к окну, я выдохнул и рывком открыл его. Вместо влажного питерского свежего воздуха в нос ударил запах рыбы, древности и мокрых, почти гнилых досок. Я отшатнулся в сторону. Пару секунд в студии висела тишина. Затем тёмно-красный, влажный от мороси и тумана клюв медленно просунулся в комнату, когти крепко вцепились в подоконник и боковую раму старого окна. На мгновенье доисторический ящер замер и вдруг рывком ворвался в студию. С клекотом Птеро повернулся ко мне и я, наконец, увидел во взгляде монстра Бездну. То была бездна времени, знаний, опыта, памяти. Неожиданно приятный баритон в голове произнёс:

- Ты думал, всё закончилось? Нет, всё только начинается….

Бездна улыбнулась мне, засмеялась громким, клокочущим смехом и хищно разинула пасть.

    Я плохо помню, что происходило дальше. Образы, мысли неслись паровозом в моей голове, перемежались, смешивались. Птеро говорил непрерывно. Его беспристрастный взгляд упёрся в мои глаза. Пытка длилась вечность, время, казалось, шло не вперёд, а вспять. Телепатические сигналы монстра сводили меня с ума, заставляли мозг лихорадочно работать, анализировать массивы новой информации. Попытки убежать из жуткой комнаты, прогнать чудовище, отвлечься и не слышать его не увенчались успехом. За какие-то несколько часов я знал каждую мысль, посещавшую Петра Великого в молодости. При чём здесь я?! При чём здесь он?! Каждую идею, эмоцию русского императора передавал мне гость.

- Зачем? Зачем ты делаешь это? В чём моя вина? – слёзы боли и отчаянья текли из моих глаз, я вопрошал своего мучителя и не получал ответа, лишь новая боль, новые знания. В конце концов, мой перегревшийся, разваливающийся на куски от жуткого страдания мозг помутился. Нет, это не было похоже на сонное забвение. Скорее, на смерть. Всё вокруг плавно тускнело, я успел лишь услышать прощальные слова Птеро:

- Я предупреждал тебя, что это только начало. Я вернусь завтра. И послезавтра ты можешь ждать моего прихода. Не откроешь окна – сойдёшь с ума от постоянного стука и усталости. Будешь впускать меня – у тебя появится шанс. Так будет до тех пор, пока ты не будешь готов!  

Сказав эти странные, мутные, как моё сознание, слова, Птеро растворился в воздухе, издав прощальный крик….

    Утром я смог встать лишь по третьему будильнику. Недорогой сенсорный «Самсунг» надрывно пищал под ухом. На часах – семь утра. «Опоздал! Чёрт! Что за сон?!». Быстро вскочив, я бросился в уборную. К счастью, студия не такая большая, всё под рукой. Благодаря спешке, кошмар ночи постучался клювом в мозг лишь перед самым выходом. Взглядом, полным отрешения и муки, я окинул студию. Уходя, я был уверен, что сегодня съеду….

- Ты почему такой убитый? – Антон дёрнул меня за плечо. Он выглядел озабоченно. После пар мы двинулись по домам.  

- Всё в порядке. Я просто… плохо спал сегодня.

- С чего бы это? Вчера мы неплохо погуляли, сон должен был быть крепким. Может, что-то случилось?

- Чёрт! Мы же выпивали! – простонал я, неожиданно засмеявшись. Этот смех был страшен даже для меня: он звучал неестественно, истерично. Я вновь вспомнил хозяина студии. «Надо найти его телефон! Чёрт, он же не оставил мне никаких контактов!».

- Что с тобой, чёрт возьми?! Ты сам не свой! Очнись! – Антон потряс меня за плечи, глядя прямо в глаза.

- Прости, я объясню тебе всё потом. Приходи сегодня вечером. Возьми… водки…

Сказав эти слова, я обошёл друга и двинулся прочь. Мысли о переезде больше не посещали меня, что-то внутри неистово кричало, что именно я должен перенести это испытание. Возможно, такие идеи связаны с моей излишней амбициозностью. Я летел по улицам, не разбирая дороги, желание спать пересиливало здравый смысл. Неожиданно яркая вывеска старого кафе, приютившегося где-то в закоулках Питерских улиц, заставила меня остановиться. Буквы, подсвеченные неоном, гласили: Pterodactyloidea.

    Почему я назвал это место старым? Не знаю. Вид деревянного крыльца с резными перилами, так контрастно смотрящегося на фоне бетонных зданий и неоновых вывесок, дышал стариной. А ещё, на треугольной крыше крыльца сидел Птеро. Он смотрел на проходящих по переулку людей своим неживым, безучастным взглядом. Зубатый рот моего мучителя, казалось, искривился в зверском подобие улыбки, когда я встретился глазами с деревянной статуэткой. Как бы я хотел идти дальше! Но внутреннее ощущение квеста не отпускало. Я чувствовал, это странное кафе хранит в своих древних стенах ответы на все мои вопросы. Наверно, я зря в детстве так много играл в пошаговые компьютерные игры….

   Внутри кафе выглядело ещё более странным. Запахи блюд смешивались с приятным ароматом дерева, посетителей не было, за барной стойкой стоял старик и настойчиво вытирал тарелку. Казалось, он меня не видел. Это позволило мне какое-то время постоять в дверях и осмотреться. На стене, прямо напротив входа, висел портрет Петра I. На потолке не было привычных люстр, в элегантных подсвечниках стояли свечи. Видимо, хозяин кафе очень любит старый стиль.

- Любил, - тихо сказал старик, не отрываясь от своего дела. Я вздрогнул.

- Что… простите?

- А, молодой человек, здравствуйте! Наконец-то, первый посетитель за сегодня! Наверно, людей пугает наш слегка… хм… необычный гость на крыше. Но это ничего, скоро он улетит, так скоро, как получит своё! – старик заговорил быстро и суетливо убрал из рук тарелку и тряпку. Его голубые, жизнерадостные глаза глядели мне прямо в душу, от чего становилось слегка не по себе.

 - Наверно, Вы хотите поподробнее услышать об этом месте? Судя по Вашей растерянности, Вам далеко не до еды сейчас, мой друг. Что ж, присаживайтесь поудобнее и слушайте! Рассказ мой будет долог….

       Не по-летнему холодный ветер рвал на нём плащ, развивал чёрные волосы. Зоркие глаза Петра оглядывали болотистую местность и непокорную, бурную Неву. На реку русских царь смотрел особенно долго. Чёрная вода сталкивалась, рождая множество брызг, рвалась на берег, прерывисто дыша. Петр улыбнулся, он ликовал: скоро на этом месте будет построена русская крепость, закрывающая северные водные границы страны. И даже эта река однажды очнётся, закованная в гранит!

    В эту же ночь Петру приснился странный сон. Сквозь молочно-белый свет к нему шла молодая девушка с серыми глазами, чёрными струящимися волосами и бледной кожей. Она была стройна, даже худа, смотрела на царя невинно и с интересом. Подойдя вплотную к Петру, девушка мягким голосом, вкрадчиво и спокойно сказала:

- Не делай этого. Ты прекрасно понимаешь, что я не позволю тебе безнаказанно нарушить мой покой.

Сладкое упоение сном слетело с мужчины, как одеяло, сдёрнутое холодными пальцами убийцы. Страх пронзил тело фигурным клинком, залёг в животе. Царь вдруг осознал, что не может пошевелится.

- Я вижу, ты не отступишься, - продолжала девушка, положив нежную руку на грудь Петра, - Но знай же, когда твои строители найдут череп монстра – тебе не уйти от моего гнева!

Глаза красавицы загорелись ледяным огнём, пальцы крепко вонзились в плечи царя, словно когти орла. Пётр не мог отвести взгляда от лица девушки, стремительно преобразовывающегося. Гнев разрушил красоту, сорвал вуаль прелести с её черт. Наконец, крик ужаса вырвался из уст мужчины, он проснулся, дико оглядываясь. Петр не сразу понял, что крепко сжимает в руке свой кинжал. Успокоившись, царь позвал слугу.

  - Это всего лишь ночной кошмар, Ваше Величество! – отвечал на расспросы господина заспанный молодой человек в ночном наряде. Петр ничего не отвечал ему, с изумлением ощупывая еле заметные раны на плечах….

     На следующий день русский царь отправился к мудрому человеку, старому волхву. Пётр не верил волхвам. Но в этот раз не видел иного выхода. Выслушав царя, старик отвечал:

 - Тёмная сила сгустилась над твоим челом. Ты в великой думе. Думаю, что ночной визит нанесла тебе сама Царица-Нева. Должно, царь, послушать её и уйти отсюда подобру-поздорову. Проклятия древних ведьм страшны!

 - Не дури меня, старик! На этом месте будет стоять русская крепость! И никто, слышишь, никто, будь то ведьмы или люди, не помешает мне!

Подобными гневными речами осыпал волхва Пётр и ушёл. Старик лишь покачал головой и склонил голову вслед….

    - Царь батюшка, Ваше Величество, мужики кричат, говорят, чудовище нашли! Бояться они дальше работать, всё крестятся да молятся, чёрт бы их побрал!

Взволнованный голос одного из приближённых заставил царя резко поднять голову от чертежей будущего города. Что-то бурча себе под нос Пётр вылетел из шатра, как метеор, и бросился к скоплению людей В карьере один из них нашёл жуткий череп. Мужики стояли вокруг ямы, крестились и переговаривались. Слышался недовольный шёпот: «Чёрт его потянул на нечистом месте крепость ставить, тьфу ты!», потом: «Тише, тише ты! Сам царь идёт!». Гробовая тишина повисла над людьми. Пётр в пару шагов спустился вниз, к страшной находке, поднял ее, не обращая внимания на испуганные возгласы людей, и смазал грязь рукавом. В руках царя покоился древний череп доисторического зверя.

-Monstrum… - прошептал царь, уставившись в пустые, бездонные глазницы и с холодеющим сердцем наблюдая, как бездна улыбается ему наивной улыбкой нежной девушки-Невы…. На месте находки Пётр и основал таверну. Да-да, это здание стоит здесь с тех самых пор.

Завороженный обстановкой и историей, я аккуратно спросил замолчавшего, задумчивого старика, что же было дальше.

  - Дальше? А что дальше? Никто не знает. Пётр ничего и никому больше не рассказывал о своих снах. Он очень переменился. Говорят, что череп он выкинул в Неву и что-то кричал, маша руками и ругаясь. А пивнушку эту назвал Pterodactyloidea. Тогда никто не знал, что это означает. Да и сам Пётр вряд ли осознавал смысл слова. Здесь царь очень любил отдыхать. Говорят, работал как мужик простой и пил также. Заковал он Неву в гранит. Долго билась река, противилась, рыдала. Всё без толку. Да только не смог Пётр избежать гнева ведьмы, прибрала его Нева к себе. У Лахты, говорят, схватила его костлявая.

- А в чём же заключалось само проклятие? – не стерпел я.

- Эх, я надеялся, что ты догадливее, - хитро улыбнулся старик и подмигнул. Он стремительно вышел из-за стойки и с невероятной прытью дошёл до меня, - А теперь мне пора, прости, мил человек! Время пришло закрываться! И так четвертый век…

Дальше я ничего не смог услышать. Сильные жилистые руки схватили меня и выкинули за дверь. Больно ударившись, я вскочил и захотел вернуться, обида и недосказанность не давали спокойно уйти. Странный стук заставил остановится. Подняв глаза, я увидел Птеро. Он хмуро смотрел с крыши и монотонно постукивал когтем. Заорав, я кинулся прочь из этого непонятного места, забыв обиду и любопытство.

    Когда страх утих, я сбавил ход и, отдышавшись, огляделся вокруг. Нева текла внизу чёрным полотном. Древняя набережная открылась мне совсем в другом свете. Я медленно шёл по брусчатке, проводил рукой по гранитным перилам и чувствовал ответное тепло от древнего камня. Нева, словно огромная, загнанная в угол и сжатая в клещи змея, шипела и стонала, брызгая белой пеной. Мне вдруг стало жаль реку. Она, такая сильная и могучая, была покорена смертным царём. И даже его гибель не принесла Деве-Неве удовлетворения. И вот она в граните. Вечно голодная и свирепая. Но кто знает, может когда-нибудь люди смогут растопить её лёд своими сердцами. Я увидел молодую пару, парня и хрупкую девушку, у перил и улыбнулся. Впервые с самого приезда я посмотрел на Санкт-Петербург по-другому. Древние дома улыбались мне в ответ, а прохожие странно смотрели на неторопливого юношу, медленно бредущего по центральным улицам и улыбающегося.

     Домой возвращаться не хотелось. Я даже не понял, как быстро изменилось моё настроение. В старой студии темно. Я закрыл дверь, повернул ключ и замер. Щёлкнул выключатель. В комнате пусто, непередаваемый запах дома достиг ноздрей, наполнил воспоминаниями. Антон позвонил мне, пока я гулял по городу и сказал, что сегодня зайти не сможет. Но я на него не в обиде. Не ужиная, я завалился спать уставший и довольный.

    Ночью всё повторилось. Явился Птеро и, забравшись в окно, сел напротив. Но в этот раз птеродактиль сидел молча.

- Что-то не так? – спросил я, всё ещё внутренне содрогаясь.

- Нет. Всё в порядке. Ты готов. Сейчас, или никогда! – скрипуче отвечал мой мучитель. Или, всё-таки, учитель….

- К чему?

Птеро вдруг выбил окно мощным ударом клюва. Уши заложило. Туман, как молоко, залил комнату. Птеродактиль залез в проём и обернулся.

- Полетели. Я покажу тебе кое-что.

Страх вновь парализовал меня. Ноги стали ватными, неподвижными. Но я всё же заставил себя подойти к динозавру и положить руку на его загривок. Кожа монстра была твёрдой, но удивительно тёплой и нежной одновременно. Забравшись на мощную спину ящера, я приготовился к худшему. Секунду мы не двигались. Вдруг Птеро оттолкнулся лапами от стены. Полёт. Незабываемое ощущение лёгкости и свободы. Плавные взмахи крыл возносили нас всё выше и выше над городом. Красота Питера завораживала. Описав круг над Петропавловской крепостью, мы вошли в пике и пролетели над самой водой. Птеро задел кончиком крыла тёмную гладь Невы, и та сморщилась от щекотки. Позже мы заслонили Луну над Зимним садом, поднялись в глубины воздушного океана. Внизу лежал Питер, его огни, предчувствуя утро, только загорались. Незабываемый вид, он схватил меня за горло и не давал вздохнуть. Мы пролетали так всю ночь, мотались из стороны в сторону, входили в крутые пике и крутили такие виражи, от которых шла кругом голова…. Я смотрел на город, слушал дыхание и мысли его создателя. Именно в этот момент пришло осознание того, что моя жизнь больше никогда не станет прежней.

   Совсем под утро Птеро высадил меня в квартире. Секунду промолчав, он сказал:

- Тот старик в таверне всё тебе рассказал. Правда, он упустил один момент. Саму суть проклятья.

Образ птеродактиля, древнего monstrum, рассосался в пространстве. Передо мной стоял никто иной, как Пётр I.

    - Проклятье, которым меня одарила ведьма-река, не может сняться, пока я не найду человека, способного понять старого дурака и взять на себя его ношу.

Пётр заискивающе улыбнулся и протянул руку. Я не спешил отвечать на рукопожатие и непонимающе посмотрел на русского императора:

- Что это значит, «взять ношу»?

- Тебе нужно… помочь Неве. Ослабить плачевное влияние человека на реку. Тем более ты выполнил уже половину требований - получил знания. Все остальные мучения, к счастью, выпали на мою долю. Тебе надо лишь продолжить дело.

Секунду посомневавшись, я нерешительно сжал сильную руку Петра. Он ещё раз улыбнулся и, прошептав «Удачи», исчез. На кресле у окна лежал костюм птеродактиля….

    Я посмотрел на часы. Ровно шесть. Решимость начать всё с начала приходит неожиданно. Явления Птеро перестали беспокоить мой сон, я наладил прежние отношения с Антоном. Правда, рассказать ему всё не решился. Последнее время, по неведомой мне причине, мысли о Лене всё чаще и чаще возникали в моей голове. Я уже начал работу по сохранению экологии Невы, делал всё возможное. Но чего-то не хватало….  

- Привет! – я, наконец, увидел такие знакомые глаза и лёгкую улыбку.

- Привет, Лена, - небольшое гранитное ожерелье на шее девушки привлекло моё внимание. Внезапная догадка вызвала дрожь по спине. Я поднял глаза. Лена улыбалась, её лицо вдруг напомнило мне что-то смутное…. Тёмные глаза девушки загадочно блестели.    

6 ДРУЗЬЯ И ВРАГИ О СССР И ВОЙНЕ: 80 лет назад. Часть 3.

13

    Новая мировая война была включена в повестку дня мировой буржуазией. Фашисты уже разбойничали в Италии и Германии. Вопрос о войне открыто обсуждался не только в коммунистической, но и левой прогрессивной прессе на Западе.

   ЧТО ВЫ БУДЕТЕ ДЕЛАТЬ В СЛУЧАЕ ВОЙНЫ ПРОТИВ СССР? Такой вопрос витал в воздухе и задавался многим прогрессивным писателям Запада.

    Их ответы о возможности новой (второй) войны против СССР взяты мною из того же сборника, составленного М.  Живовым, — «СССР ГЛАЗАМИ ИНОСТРАНЦЕВ. 1917-1932 гг.»

0E80F5C8-D4D8-4AF4-B1A7-CB32341AA446.jpeg

ПОД ГРОХОТ ОРУДИЙ. ДЕРЖИТЕ УБИЙЦ

РОМЕН РОЛЛАН*

«Вот уже несколько месяцев национальная печать, все нити которой в руках у интернационала капиталис­тов, ведет грязную кампанию против СССР. Самыми низ­кими способами она пытается возбудить против него общественное мнение и таким путем воздействовать на правительства, которые только того и ждут.

Но печать заблуждается относительно результатов сво­ей кампании. Общественное мнение осуждает провока­торов. Оно разрушает паутину лжи, которая, будучи вечером опровергнута фактами, невозмутимо восстанав­ливается каждое утро профессиональными лгунами. Об­щественное мнение разоблачает вздорные измышления полицейских фельетонистов; наглое вмешательство ино­странных королей нефти в политику Франции; позорная сделка между самым низменным, корыстолюбивым капи­тализмом и кровавым фашизмом; поповское лицемерие церквей бога римского, женевского, иудейского; средне­вековое вмешательство наместника Христа, который во­шел в стачку с палачами Человека («деньги на бочку!»), и лишенный голоса в то время, как Европа была отдана во власть волчьих стай белого террора, когда на Востоке земля обагрялась кровью тысяч евреев, снова петух святого Петра обретает голос для того, чтобы призвать к кре­стовому походу против красных бунтовщиков, разбивших вековое ярмо, благословляемое богом попов, богом па­лачей человечества.

«Вы хотите поднять мнение против СССР? Ладно! Но берегитесь, как бы оно не поднялось против вас самих! Дело идет для нас не о каком-нибудь столкновении мировоззрений. Многие из нас (в том числе пишущий эти строки) никогда не были и не будут коммунистами. Я умру, как живу, свободным индивидуалистом.

Но сегодня — долой разногласия! Мы объединяемсяперед лицом об­ щего врага.

«Индивидуалисты или коммунисты, или социалисты, или синдикалисты (о любыми инициалами на знаменах), или радикальные республиканцы (не на словах, а на деле), мы не потерпим, чтобы под лицемерным прикры­тием религии и права, цивилизации и гуманности самая гнусная реакция — реакция золота, штыка, дубины и папской тиары — использовала наш Запад и пыталась бросить наши народы против великих братских народов русской революции, против их героических усилий. Мы хорошо знаем, что эти усилия заставляют вас содрогаться, и что не восставали бы так против СССР, если бы вас не ужасали его успехи. Для вас вопрос жизни и смерти — помешать его гигантскому плану реконструкции, ибо — вы это знаете — если там добьются его осуществления (а это дело трех лет), то твердыня Союза пролетарских республик вырисуется над Европой гигантской массой и противостоит всем нападениям. И тогда придет конец ва­шим намерениям поработить мир. Будет слишком поздно!.. Вы это знаете...

«Мы тоже это знаем. Вот почему мы срываем с вас ма­ску и разоблачаем вас перед миром. Заговорщики, вер­нитесь в свое логово! Прочь руки от СССР!

РОМЕН РОЛЛАН

ПОД ГРОХОТ ОРУДИЙ. ДЕРЖИТЕ УБИЙЦ

Во имя подвергающегося нападению Китая, во имя СССР, которому угрожает опасность, во имя народов всего мара, во имя великой человеческой надежды, кото­ рую вызывают и поддерживают в нас пробуждение наро­дов-порабощенной Азии и героическое строительство пролетарской России, я взываю: «На помощь! Держите убийц!»

«Я разоблачаю перед лицом всего мира гнусную ложь правительств Европы и Америки, и в первую очередь Франции, этой кучки авантюристов на службе у постав­щиков вооружений, которые по всей земле протягивают свои хищные руки и пользуются японским империализмом как секирой палача, чтобы рубить головы революции.

«Я разоблачаю предательство той интеллигенции, кото­рая некогда была караульным на носу корабля и вела его в бурю, но которая теперь покупает себе спокойствие и уют позорной ценой своего молчания, своей лакейской лести и служит интересам и мстительности хозяев золота и почестей.

«Я разоблачаю женевскую ярмарку, паясничанье Лиги наций.

«Я взываю к дремлющему сознанию лучших сил Европы я Америки.

«Я призываю не осознавшие еще себя колоссальные силы народов всего мира разорвать петлю, которую плутократический и военный фашизм собирается завтра наки­нуть для того, чтобы убить в зародыше революцию.

«Я призываю все силы скрепить союз рабочих масс всех освобожденных народов.»

АНРИ БАРБЮС

РАЗОБЛАЧАЙТЕ ПОДЖИГАТЕЛЕЙ ВОЙНЫ

«Мое отношение к войне вообще и в частности к подготовляемой международной бойне и к нападению на СССР является отношением революционера и коммуниста.

«До войны 1914 г. я был пацифистом и верил в арбит­раж между нациями и в возможность избежания конфлик­тов с помощью мероприятий и соглашений между «на­циями». События дали мне белее отчетливое представление о действительности, и я считаю сегодня эту искусствен­ную концепцию не только ложной и опасной, но и убий­ственной.

«Все прокламации и все меры, исходящие от великих держав, находящихся в руках «деловых людей», имеют целью обман масс. Капитализм, основанный на конкуренции и неэкономической войне, не может жить иначе, как согласно антагонистическим принципам; по­ следние рано пли поздно приводят к вооруженному столкновению. Колониальные экспан­сии и другие формы империалистических захватов все больше и больше нуждаются в вооружениях. Вооружение необходимо в одинаковой степени и для защиты буржуазной власти против наступления эксплоатируемого и угнетенного рабочего класса.

«Современное международное положение определяется неравными и несправедливыми договорами, навязанными побежденным нациям в результате войны 1914 г., экономическим кризисом, глубокой причиной которого является бес­силие капитализма справиться с экономическими, нацио­нальными и международными проблемами. Находящийся при последнем издыхании буржуазный режим пытается сохранить власть двумя способами: насилием — исклю­чительными законами, фашизмом, а также демократиче­ским и пацифистским шарлатанством, вводящим в за­блуждение доверчивые умы.

«Война так же не­ избежна назавтра после последнего всеобщего международного пожара, какой она была накануне этого кро­вавого бедствия. Октябрьская революция, ос­вободившая обширную страну и сделавшая из нее огромный очаг социалистического строительства в противовес империалистическому миру, породила на земном шаре двойственность, которой буржуазная власть не может допустить. Как бы различны ни были в известных случаях интересы империалистических стран, последние находят единственную почву для соглашения в своем общем желании сохранить рабство рабочего класса и разру­шить реальные, неотразимые результаты социалисти­ческой перестройки половины Европы и половины Азии. Классовая ненависть против СССР была одним из факто­ров сочувствия капитализма, и в частнотси европейского империализма, нападению Японии на Манчжурию и ее открытой попытке начать колонизацию Азии в своих интересах.

«Общая обязанность работников физического и умственного труда, и особенно писателей, не могущих оставить без внимания это положение вещей, не нарушив своей миссии представителей общественности и солдат своего класса, — открыть глаза на обстановку, ставшую  более трагической, чем когда-либо. Этого требуют инте­ресы и будущее человечества.»

ЖАН РИШАР БЛОК

— (1884-1947) французский пи­сатель, романист, драматург, критик, один из главных редак­торов литературно-художественного журнала «Европа». В своем творчестве Блок отражает с большой талантливостью и мастер­ским реализмом загнивающий капитализм, показывает разлагающуюся буржуазную культуру. Однако Блок ограничивается отрицанием творческой жизнеспособности капитализма, не до­ходя до активных революционных стремлений. В течение пос­ледних лет становится все более радикальным, все же оставаясь в плену мелкобуржуазной идеологии.

ПРИМУ ЛЕНИНСКУЮ ТАКТИКУ

«Вы спрашиваете меня, как я в настоящий момент реа­гирую на угрозу империалистической войны и попытку окружения советской территории авангардом капита­лизма, Японией. Не дожидаясь начала кризиса, мое свобод­ное и непосредственное противодействие проявилось в постоянной личной деятельности, — где бы я ни нахо­дился, — в письменных выступлениях, в статьях, регу­лярно публикуемых в журнале «Европа», и в особенности в произведениях, над которыми я сейчас работаю; первое из них должно появиться весной в «Новом французском обозрении».

«Я не коммунист, я не принадлежу ни к какой партии, я повинуюсь только велениям моей совести, но мои установки нисколько не изменились с 1917 г. Видел теории, как и на практике, моя позиция всегда была продиктована уважением и сочувствием к русской революции; я непре­станно горячо защищал пролетарское государство. Я не­ поколебим в своих симпатиях. И если наши усилия в один прекрасный день окажутся недостаточными, чтобы оста­новить империализм, стремящийся к войне, тогда я без колебания, так же как и Ромен Роллан, приму ленинскую тактику.»

ЭПТОН СИНКЛЕР

— (1878-1968) — один из наиболее популярных американских писателей. Его перу принадлежит ряд романов, в которых он изобличает капиталистическое об­щество, показывает изнанку страны «процветания», рисует поло­жение пролетариата в этой стране («Джунгли», «Деньги», «Самузль-искатель», «Король-уголь», «Нефть»). В романе «Джимми Хиггинс» выступает как противник войны и защитник Со­ветской России. В одном из последних романов «Бостон» он изоб­личает капиталистическое правосудие: тема романа—дело Сакко и Ванцетти. Но изобличая капитализм, Синклер не доходит до революционных выводов и остается на позициях этического со­циализма. Помещаемая статья Синклера является его ответом Р. Фюлопп Мюллеру, выпустившему роскошно изданную, но гнуснейшую по содержанию книгу о Советском союзе «Дух и лицо большевизма». Эптон Синклер один иэ горячих защитников и друзей Советского союза. В 1931 г. выступил с рядом ста­тей в защиту СССР.

БУДУЩЕЕ ПРИНАДЛЕЖИТ ВАМ

«Каждый, кому нечужды нормальные общечеловеческие чувства, должен преклоняться перед смелым сопротивлением, оказанным китайским народом в ответ на вторжение в их страну. Однако, будучи социалистом, я сдержи­ваю свои чувства, напоминая себе, что, несмотря на все, китайское правительство — правительство капиталистическое в той же мере, как и японское. Если китайцы вы­играют и не поддадутся, они очень быстро станут так же ненавистны всему миру, как ненавистно сейчас японское правительство. Такова природа капитализма. Он живет эксплоатацией и грабежом, и не может жить иначе.

«Мы воображали, что Франция рыцарски защищается, и мы симпатизировали ей; теперь мы видим Францию в роли

хозяина Европы и инициатора реакции.

«Только одно беспокоит меня в настоящем конфликте:

это — страх, что Советский Союз будет вовлечен в него. Именно поэтому Франция и Британия выступают сегодня против объявления бойкота Японии, имеющего целью прекратить конфликт. Они надеются, что в скором времени они используют Японию для того, чтобы отрезать Россию от Тихого океана. Вот то, на чем вам необходимо сосредоточиться, чтобы не вмешать Советского союза в войну и спасти пятилетку. Поход на пятилетку— единственный пункт, на котором сходятся все капиталистические страны. Избегайте военных ловушек империалистов, предоставьте капитализм его гибели, стройте социализм, — будущее принадлежит вам».

СТЕФАН ЦВЕЙГ

— (1881-1942) известный австрий­ский писатель, автор ряда художественных новелл, нескольких драм, многих стихов, как оригинальных, так и переводных (в частности Верлена и Бодлера), ряда интереснейших моногра­фий. В 1929 г. приехал в Россию на толстовские тор­жества, побывал в Москве, Ленинграде и Ясной Поляне. Вы­пустил небольшую книжку «Поездка в Россию», отрывки из которой мы печатаем в нашем сборнике.

ОНИ ИЩУТ СПАСЕНИЯ В ВОЙНЕ]

«Вы имеете слишком много оснований крайне настой­чиво указывать своей стране и другим странам на гро­зящую опасность войны. Эта опасность представляется мне действительно неизмеримо большой. За эти два года, благодаря европейскому и американскому кризису, положение сильно обострилось. Два года тому назад ....дела шли хорошо, хозяйство находилось в со­стоянии подъема, в широких буржуазных, а также и рабочих кругах господствовало относительное доволь­ство; надеялись, что и общественное строительство пойдет ускоренным темпом. Но с тех пор, как с такой силой раз­разился кризис, для некоторых групп предприятий не ока­залось другого выхода из хаоса, как создать еще больший.

Для многих отраслей индустрии война вне своей страны явилась бы единственным спасением от неизбежного банкротства. И действительно, сейчас же за первыми военными действиями Японии на мировой бирже поднялись акции некоторых отраслей промышленности.

К этому прибавляется также отчаяние безработных. Сотни тысяч юношей, особенно в Германии, не находят ни приложения, ни какого-либо разряжения своей энергии и готовы бе­жать от этого вынужденного ничегонеделания, заняться чем-нибудь, бороться безразлично за что— за Китай или Японию, за фашизм или против фашизма, от праздного и безнадежного бездельничанья броситься в бессмыслен­ную авантюру.

Рабочий класс Европы устал, истощен, не знает настоя­щего подъема, так как не видит перед собой цели. Рабо­чие присмирели, так как кризис угрожает существованию каждого из них.

Итак, сейчас особенно благоприятное время для поджигателей войны: в первый раз они нашли бы последовате­лей не из чпсла тех, которые войны х о т я т, но из числа тех, которые в войну бегут, чтобы избавиться от со­временного нервно-напряженного состояния.

К кому апеллировать? Совесть мира усыплена сладкими ядовитыми газами угодливой прессы, ее не пробудят даже пушки Шанхая.  

Лигу наций никто больше не принимает всерьез. Все действительно ценные предложения там душат дипломатическими отсрочками. Интеллигенция думает лишь о себе и своим равнодушием только способствует преступной активности политиков. Некогда интернациональный — социализм стал в 1914 г. национальным, и та­ким он и остался. В 1932 г. он будет противиться войне столь же неэнергично, как и в 1914 г.; но он в высшей степени «интернационален»: он служит в каждом государ­стве только национальной государственной идее.

Ни Китай, ни Россия не могут серьезно рассчитывать на настоящую помощь. В лучшем случае — вежливое выражение симпатии и сочувственные фразы, но не больше.

Пять или шесть десятков независимых культурных людей Европы будут, конечно, протестовать и предостерегать, но разум во время столь глубоких потрясений не имеет никакой силы. Лига наций давно уже не имеет никакого этического или законодательного значения. Это значит: в такой опасный момент нет места обманчивым надеждам, нужна продуманная, холодная и энергичная решимость. Особенно потому, что преступная группа из-за своих частных затруднений хочет найти спасение в общей войне. Россия не должна служить отдушиной. Поэтому прежде всего — не давать повода к войне. Лучше терпеть их неловкие и нервные провокации и не лить воды на их мельницу... Нужно пережить эту ужасную фазу сумерок, а там хотя и медленно, начнут собираться вокруг нас рассеявшиеся активные силы, чтобы преградить дорогу этим мародерам человечества, их преступному походу, их отчаянному бегству из частных финансовых затруднений в общую войну.

13

      Почему я так подробно описал книгу, в которой современные актуальные для послереволюционного 15-летия Советской России собраны мнения прогрессивных писателей Запада?    

      Эти мнения для нас с вами являются достоверными источниками и документами для изучения эпохи 1930-х годов, искалеченной в исторической литературе реакционными историками Запада, белоэмигрантскими бердяевыми и ильиными, современным российским черносотенцами и русскими националистами солженицынской выучки.

      Этим источникам можно доверять полностью, потому что они рассыпаны по сотням книгам, упомянутым в сборнике. Их нельзя не подменить, не фальсификацировать.

     Эти источники показывают весьма наглядно, что такое прогрессивная интеллигенция и как она относились к советской власти, к деяниям Ленина и Сталина, единственным великим теоретикам и практикам социалистического строительства.

    Яснее становится суть реакционной интеллигенции,  вертящей хвостами по заказу Соросов и других подобных «мошенников» (по определению Трампа) в любую сторону. Молчалины живы и здоровы не только в России, но и во всех капиталистических странах мира.

  Каждый русский человек сегодня должен заниматься изучением истории своего народа по документам, а не по книгам стариковых, в которых на один грамм правды выложен килограмм сочиненных мифов, распространяемых фейковыми СМИ. И не по сочинениям либеральных острословов. Им имя сегодня миллион.  

******

*См. биографии писателей в предыдущих статьях).

Нострадамус и Велимир (Ч.1)

 
1.

«Что сказать, ну что сказать, – поётся в одном советском киноводевиле, – устроены так люди: желают знать, желают знать, желают знать что будет».

А спрос всегда рождает предложения. Так было и во Франции XVI столетия, когда Мишель де Нострдам, известный в Провансе врач, довольно удачно лечивший чуму лекарственными травами, в 1550 году выпустил первый альманах своих астрологических прогнозов.

В то время таких альманахов выходило в Западной Европе много, и поначалу писания Нострадамуса, как назвался эскулап, латинизировав фамилию, не выделялись из общей массы популярной литературы подобного рода. Поэтому пять лет спустя он предпринял издание нового типа – «Предсказания», разделенные на десять частей, по сто четверостиший-катренов в каждом. «Столетия», или «Центурии», как именовались части этого обширного труда, – название весьма условное, ведь никакой хронологической последовательности в них нет, как нет и порядка внутри четверостиший.

Во вступительном слове к первой части «Пророчеств» автор так объяснил нарочитую непонятность изложения: «…царства, секты и религии претерпят огромные изменения, станут диаметрально противоположными нынешним. И это так мало соответствует тому, что хотели бы услышать главы царств, сект, религий и вер. И поэтому они осудили бы то, что узнают будущие столетия, и то, что окажется правдой. А, как сказал Спаситель: “Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас” (Мф. 7:6). Эта причина удерживала мой язык от речи на людях, а перо от бумаги. Но позже, имея в виду пришествие простонародья (commun avenement), я решил в темных и загадочных выражениях все же рассказать о будущих переменах человечества, особенно наиболее близких, тех, что я предвижу, пользуясь такой манерой, которая не потрясёт их хрупкие чувства. Все должно быть написано в туманной форме, прежде всего пророческое...»

Ключевыми являются слова о «темных и загадочных выражениях». В отличие от своих маловразумительных катренов, здесь Нострадамус ясно даёт понять, что обладает-де исчерпывающе точной информацией относительно грядущих событий, и прибегает к «туманной форме» лишь из боязни протрясти «хрупкие чувства» простонародья (а заодно, очевидно, и тех «глав царств, сект, религий и вер», которых он, заимствуя слова Христа, весьма революционно для своего времени сравнивает со свиньями).

Итак, на первых порах поэтические упражнения провинциального астролога не привлекали особенного внимания. Но в 1559 году из-за нелепой случайности на рыцарском турнире погиб французский король Генрих II – обломок копья вонзился ему в прорезь шлема, выколол глаз и повредил мозг. Тут-то и вспомнился 35-й катрен 1-го «Столетия» «Пророчеств» Нострадамуса:

Молодой лев одолеет старого на поле битвы в одиночной дуэли,

Он выколет ему глаза в золотой клетке.

Два флота – одно, потом умрёт жестокой смертью

В доме богатого горожанина.

           

           Так началась, не затухавшая окончательно никогда и длящаяся по сию пору, слава пророка из Солона. А ведь если взглянуть непредвзято, то ничего в приведённых строчках не указывает на трагическую смерть короля. Судите сами. Граф Габриэль Монтгомери, невольный его убийца, был всего на шесть лет моложе сорокалетнего Генриха. Никто из них не использовал изображение льва в своей геральдической символике – а как же иначе следует понимать намёк предсказателя? Их поединок на турнире не являлся, строго говоря, дуэлью, и уж точно не «одиночной дуэлью на поле битвы». Шлем короля не был ни золотым, ни вызолоченным, и сам он потерял один, а не оба глаза.

           Но потрясённые современники не обратили внимания на такие «мелочи». Им оставалось решить проблему «двух флотов», что оказалось проще простого, если употреблённое Нострадамусом латинское слово classis – «флот», заменить на греческое klasis – «перелом». Теперь можно было истолковать туманное прорицание в том смысле, что переломленное копьё так или иначе станет причиной «жестокой смерти».

           И какое значение после такого «открытия» имело то, что несчастный Генрих, проживший ещё десять дней после полученного ранения, умер не каком-то «доме богатого горожанина» (в таком доме, орлеанском особняке местного губернатора-бальи Жака Гроло, скончался его старший сын), а в своём собственном Турнельском дворце, стоявшем в ту пору на площади Вогезов в Париже!

           Яркая звезда вспыхнула на астрологическом небосклоне. Не замечать её было уже невозможно. Поэтому, когда новый французский король Франциск II, первенец Генриха II и Екатерины Медичи, не отличавшийся крепким здоровьем, в ноябре 1560 года опасно заболел – у него в ухе образовался свищ и началась гангрена, – чуткие придворные и грамотные парижане бросились перечитывать Нострадамуса.

           Первый сын, вдова, несчастливый брак,

Без детей два острова в раздоре:

До восемнадцати, в незрелом возрасте,

А другой вступит в брак еще моложе.

           

           Под «несчастливым браком» следовало понимать двухлетний к тому времени, но всё ещё бездетный матримониальный союз Франциска с шотландской королевой Марией Стюарт, рисковавшей вот-вот стать вдовой.

           И действительно, проболев менее двух недель, юный король скончался 5 декабря. Ему не было и семнадцати. На освободившийся во второй раз за два года престол под именем Карла IX вступил его младший десятилетний брат.  

За два дня до смерти Франциска посол тосканского герцогства информировал своего государя: «Здоровье короля очень неопределённое, и Нострадамус в своих предсказаниях на этот месяц говорит, что королевский дом потеряет двух молодых членов от непредвиденной болезни» – вероятно, дипломат имел в виду не дошедший до нас альманах Нострадамуса за 1560 год.

Сенсационная смерть в том же декабре юного графа Рош-сюр-Йон, представителя младшей ветви правящей династии Валуа, разумеется, тотчас заслонила собою неудобный вопрос о неких «двух островах», чей раздор, если истолковывать катрен как предсказание, относящееся к смерти Франциска, по-видимому, совершенно случайно попал в предсказание. Или не случайно?

С ответом повременим. А пока заметим, что в дальнейшем, по крайней мере при жизни Нострадамуса, ни одно из предсказаний, которыми он продолжал снабжать заинтересованную публику, даже близко не подошло к процитированному выше 39 катрену X «Центурии».

Однако его авторитет это обстоятельство ничуть не поколебало. Вскоре к услугам вдруг ставшего нарасхват астролога прибегла даже католическая церковь, чьи идеологи в то же самое время метали в Нострадамуса печатные громы и молнии, находя его деятельность «ложной и возмутительной». Между тем «преподобные сеньоры каноники» кафедрального собора в Оранже обратились за помощью в отыскании украденной у них церковной утвари. Сохранившийся пространный ответ Нострадамуса, снабженный чертежом гороскопа, гласил:  

«Согласно астрономическому чертежу, помещенному выше, вы можете ясно видеть, что кража священных предметов была совершена в результате попустительства двух ваших братьев по церкви, именно тех, которые раньше неоднократно высказывали мнение о том, что случилось с вашим серебром. Один из них предположил, что оно было увезено в Авиньон, другой, что оно попало в какое-то другое место. Оба считали, что оно уже продано, ибо таково и было их намерение.

Добычу имелось в виду разделить среди каноников, которые сейчас подобны солдатам.

Это мнение не было добрым и благочестивым. Некоторые не согласились с ним, хотя другие были довольны, но в конце и они не были согласны в том или ином пункте.

Но всё остановилось, когда серебро было перенесено в дом одного из ваших людей и заперто там. А это было не по душе кое-кому. Одно из мнений было – надо перетопить серебро в бруски и продать его, сложив его покамест в доме одного из них.

Затем двое или трое заявили, что это невозможно в течение долгого времени, ибо римская католическая церковь будет вовлечена в самые жуткие события. Итак, оно (серебро) было заперто, хотя двое из них остались при том мнении, что его следует переплавить в бруски и продать, сложив его временно в доме одного из них. Их было только трое и они – братья Церкви и они похитили то, что безупречно, намереваясь украсть всё, не без сговора с хранителем, ибо вы доверили овец волку. Так же, как Иисус Христос на некоторое время доверил свое стадо грабительству своей Церкви, выступающей под маской веры и честности, так и вы доверили свое серебро, освященное и посвященное священному украшению вашего храма, дарованное некогда королями и правителями земли, как истинными хранителями веры и религии».

Исчерпав на этом астрологические средства, далее предсказатель прибегнул к помощи избитых психологических трюков:

«Но имейте в виду, достопочтенные сеньоры, что тех из вас, кто знает, когда кража священных предметов была совершена, если они не будут возвращены полностью, и не только в руках тех, кому они были доверены, но возвращены непосредственно в храм, на них, этих людей, обрушатся величайшие несчастья, какие когда-либо случались с человеком, и на них, и на их семьи. И более того, к вашему городу подойдет чума и распространится среди его стен, поэтому пусть они не противятся.

Священники подобны товарищам благосклонных богов, но увидят, как Бог мстит тем, кто осквернил его святой храм и украл то, что в древние времена пожертвовали верующие.

Поэтому прочтите это моё письмо в собрании всех ваших людей, (но не открывайте его, пока все не соберутся) и тогда тут же лица тех, кто замешан в этом деле, выразят великий стыд и конфуз, ибо они не смогут скрыть этих чувств».

Показательна заключительная часть послания, в которой Нострадамус занимается привычным делом – юлит и наводит тень на плетень:

«Храните же это мое письмо как полное свидетельство истины (будущее это покажет) и заверяю вас, достопочтенные сеньоры, что если украденное не будет возвращено тем или иным путем, они умрут самой жалкой и самой мучительной, медленной смертью, с такими страданиями, которых никому не приходилось ещё переносить – если не будет возвращено и помещено в прежнее хранилище, и вы увидите, что именно так и произойдёт».

Я огорчён, что овечка была доверена волку, и исходя из этого я составил своё послание.

То, что я написал вам, соответствует астрономическим расчетам, но я заявляю, не желая оскорбить никого на свете, что “Я человек и могу ошибаться, быть неправым и обмануться”. Однако если есть в вашем городе кто-нибудь знакомый с астрономическим учением, пусть ознакомится с представленным мной чертежом, и если он понимает в этом деле, он увидит, что я говорю чистую правду.

Не сомневайтесь, сеньоры, вскоре всё будет найдено. А если этого не случится, будьте уверены, что горькая судьба ждёт всех, кто совершил это чудовищное преступление.

Большего я вам сейчас не могу сообщить. Бог хранит вас и вернёт вас в прежнее положение. Хотя некоторые будут недовольны, те, которые не захотят оказаться в компании таких же, как они.

Да хранит вас Бог от зла. Из Салона, 4 февраля 1562 г.»

Священники выполнили по крайней мере один наказ Нострадамуса – сохранили его письмо. Что же касается украденной утвари, то никаких сведений о её возвращении в храм тем или иным путём не имеется.

Разумеется, не обошла предсказателя вниманием и высшая европейская знать. Герцог Савойский в 1561 году пригласил знаменитого астролога для составления гороскопа своего сына и наследника, которому тот немедленно напророчил славу великого полководца. А два года спустя французская регентша Екатерина Медичи, посетив Солон со своим венценосным отпрыском, была настолько очарована личным знакомством с самым известным горожанином, что подарила тому 200 экю и пригласила в путешествие по Югу Франции. Нострадамус предрёк властителям наступление всеобщего мира в 1566 году, а лично Карлу IX – выгоднейший брак с Елизаветой Английской.

Надо ли говорить, что ровно ничего из этих пророчеств не сбылось.

Но почувствовать на себе монаршее неудовольствие Нострадамусу было не суждено: 2 июля 1566 года его свела в могилу подагра, называемая иначе «болезнью гениев». На мраморном надгробии во францисканском монастыре высечена надпись: «Здесь покоятся кости знаменитого Мишеля Нострадамуса, единственного из всех смертных, который оказался достоин запечатлеть своим почти божественным пером, благодаря влиянию звёзд, будущие события всего мира».

Слава пророка из Солона не пошла на убыль с его смертью, как это часто бывает, а, напротив, от столетия к столетию росла – пропорционально увеличивающемуся количеству легковеров, и к середине двадцатого века представляла собой явление, из которого просто грешно было не извлечь политические дивиденды.

История о том, как немецкая авиация разбрасывала над Англией тонны листовок с «подкорректированными» геббельсовским ведомством, сообразно моменту, катренами Нострадамуса, содержавшими «предсказания» неизбежной победы Германии в войне, выглядела бы как исторический анекдот, если бы не была сущей правдой. Более того, англичане отнеслись к немецкой затее настолько серьёзно, что со своей стороны подготовили и распространили катрены с «опровержениями».

А теперь ответ на вопрос: случайно или не случайно в своих катренах (в их подлинном, конечно, а не «отретушированном» виде) наряду с «попаданиями в цель» предсказатель допускал и явные «промахи»?

Прежде всего, необходимо признать, что Мишель де Нострдам ни в коем случае не был ни хитроумным шарлатаном, ни тем более «чудовищем кощунства», как отозвался о нем кальвинистский проповедник Теодор де Без; подобно многим современникам, Нострадамус искренне верил в божественную силу астрологии вообще и, в частности, в свою способность предвидеть с ее помощью грядущие события. Поэтому нужно с полной серьезностью и с должным уважением относиться к следующим его словам:

«Мои ночные пророческие расчеты построены скорее на натуральном инстинкте в сопровождении поэтического исступления, чем по строгим правилам поэзии. Большинство из них составлено и согласовано с астрономическими вычислениями, соответственно годам, месяцам и неделям областей и стран и большинства городов всей Европы, включая Африку и часть Азии... Хотя мои расчеты могут не оказаться правильными для всех народов, они, однако, определены небесными движениями в сочетании с вдохновением, унаследованным мной от моих предков, которое находит на меня в определённые часы... Это так, как будто глядишь в горящее зеркало с затуманенной поверхностью и видишь великие события, удивительные и бедственные...»

Проблема пророчеств Нострадамуса, как представляется, в том, что его интерпретации так или иначе оказались не верны.

Что же всё-таки пытался сообщить потомкам исступлённый поэт из Солона? Исследователями уже предпринимались попытки, в том числе довольно остроумные, реконструировать его несбывшееся будущее. Желающих ознакомиться с одной из них отсылаю к превосходной книге Э.О. Берзина «Нострадамус и его предсказания» (М., Республика, 1992), в которой почерпнута фактологическая информация для этой главы. Коротко говоря (ибо неудачные предсказания не представляют в рамках моей задачи специального интереса), в «тёмных и загадочных выражениях» Нострадамус описывал, стараясь передать даже мельчайшие подробности, борьбу Европы с мусульманским Востоком, их великую тяжбу, конца которой он не предвидел и в отдалённом будущем, простирая её в следующее тысячелетие.

Собственно, в этом-то и заключается единственный реально оправдавшийся прогноз Нострадамуса.

Не будем излишне строги к нему: ошибочным был не сам метод, а сделанные с помощью него поспешные выводы. Пройдёт время, необходимое для накопления и осмысления опыта, и наука о будущем сделает шаг вперёд в лице другого поэта – русского гения Велимира Хлебникова.

(Продолжение следует.)

 

Беловские чтения - литературный семинар 2018 (Даниил Разанецкий)


Даниил Разанецкий живёт в Санкт-Петербурге. Ему 17 лет и, конечно, пока рано говорить о том будет ли он писателем - прозаиком или поэтом... Может, он пойдёт совсем другим путём по жизни. Но то, что у парня, есть талант, чутьё на слово (хотя ещё много и подражательности)  - безусловно. Интересно посмотреть, что дальше будет...

Даниил Разанецкий

Кот и дождь

 Начнём, пожалуй, с того, что лил дождь.  

Это был не обычный летний дождик, а сильный и долгий ливень. Он лил уже очень-очень давно, возможно он лил всегда и не было такого времени, когда бы не шел дождь. Каждый день люди просыпались и засыпали под шум капель, гулко стучащих по крыше. А низкое небо вечно было закрыто серыми свинцовыми тучами, которые висели так низко, что с верхних этажей высотных домов их можно было даже потрогать руками - днем они светлели, а ближе к вечеру становились темно-синими с малиновыми полосами на самом горизонте. В это время дождь становился лиловым, и весь мокрый и зябкий город вместе с ним окрашивался в нежно-розовый сумрак, пока тучи совсем не гасли. Тогда дождь шел в темноте. И только светофоры и фары машин выхватывали влажный и холодный воздух из темноты.

  Мокрый асфальт блестел под ногами, мокрые и хмурые деревья шумели парках и скверах, осыпая каплями янтарные звезды фонарей, а мокрые дома тихо спали, не слыша людей и машин.

  Под одной из бетонных крыш, которые обычно служат навесом у парадной,  спал рыжий кот. Он тоже был изрядно мокрый и грязный. Спал кот, свернувшись клубком. Иногда хвост его дёргался во сне и уши смешно вздрагивали, смахивая ледяные капли дождя.

  Коту точно снилось что-то хорошее. Вот только он не знал, что. Кот видел во сне чистое небо - холодное и глубокое как море. Оно было ослепительно голубым, без единого облачка на нём. И только огромный золотой диск переваливался из-за горизонта. Кот не знал, что это солнце. Он смотрел на слепящее колесо и грелся в его лучах. Ему чудилось, что дождя вовсе нет, и небо без облаков вправду существует. Полосы света освещали кота и всё вокруг. Они отражались в окнах весёлыми искрами, играли на листьях деревьев и цветов. Свет обнимал город, словно это было самое дорогое, что есть у него.

  Вдруг что-то холодное и мокрое капнуло прямо на кота. Он вздрогнул, потянулся и, жадно глотая влажный воздух, зевнул. Кот открыл глаза. По-прежнему в темноте лил дождь. Все так же фонари и желтые лампочки квартир неровными пятнами отражались в лужах.

   Открылась тяжелая дверь парадной и вышел Хозяин. Он посмотрел на Кота и спросил:
- Ну и что ты тут сидишь? Я тебя искал.
Кот не ответил. Хозяин присел рядом и закурил. Капли дождя недовольно шипели, падая на уголёк сигареты, и к запаху мокрого мира прибавился едкий дым.
- Как ты думаешь, что там, за облаками? - спросил кот. Он встал и, отряхнувшись, подошел к Хозяину. Тот накрыл кота теплой курткой.
- Не знаю. Никто не знает. Ты же слышал вчера по радио – ученые пока не нашли ответ. Может, там и нет ничего вовсе.

- Как? Совсем ничего? – удивился Кот.

- Не знаю, – снова ответил Хозяин.
Они молчали. Хозяин докурил.
- Знаешь, а я думаю там, за облаками обязательно что-то есть. Огромный золотой диск, который освещает все вокруг. Его лучи греют и отражаются в стеклах, а небо там глубокое, как море, - сказал кот.
Хозяин улыбнулся.
- Да? Тебе просто приснилось. Этот ливень льёт и будет лить вечность. Так устроен мир.
Кот прижался к нему и прошептал в ответ:
- Нет. Я верю.
Они снова молчали. На этот раз долго. В конце концов Кот опять уснул, и Хозяин, завернув его в куртку, открыл тяжелую дверь парадной и зашагал по грязным, тускло освещенным пролётам лестницы. Дверь хлопнула, и теперь у подъезда одиноко капал бесконечный дождь.
Прошел еще час и окно на 6 этаже наконец погасло. На улице стало совсем темно и холодно.

  Вдруг в городе появилась тишина.

Она была тут впервые и оттого боязливо окружала дома и удивленно заглядывала в окна, вытирая разводы от капель. Тишина посмотрела на небо – оно было глубокое, как море.

Вы правы.

 Да.

 Совсем кончился.

 Дождь кончился.

Туман

Лес остался позади.

Теперь начались бескрайние поля и перелески. Столбы с проводами тянулись далеко-далеко, куда-то туда, где берут начало все провода и столбы...
Прохладный ветерок обдувал лицо, я неторопливо крутил усталыми ногами педали моего старого велосипеда.
Оглянулся. Солнце садилось и багряное небо светилось над проводами. Огненно розовые облака медленно уходили вдаль.
Проехал небольшое озеро, отражающее багровевшие облака, и свернул с дороги.
Положив велосипед на землю, я ходил среди травы, вдыхая прохладный влажный воздух, пронизанный последними лучами солнца и тем бескрайним запахом летнего вечера, который невозможно описать, наполненным тысячами ароматов...
Тихо допевали последние песни птицы, и одна за другой засыпали. Становилось все тише и тише. Только кузнечики еще весело стрекотали в бескрайних полях.
Цветы один за другим закрывали свои бутоны и никли, чтобы завтра опять распуститься...
Простояв у озера минут с 10 и передохнув, я сделал пару глотков из фляги и снова заколесил по пустой магистрали....
Солнце село, небо на западе медленно темнело, облака из розового приобретали темно-синий цвет, на востоке небо уже почти почернело, первая звезда зажглась надо мной...
В низинах начал собираться туман, белесые сгустки поднимались над канавами и озерцами, а я все ехал и ехал.
Было тихо. Тишину нарушал лишь шорох колес и редкий гул ветра.
Ночь медленно опускалась на поля, только на западе оставалась голубая полоска и чуть розовые по краю облака.
Туман медленно заливал поля, перелески, озерца, пустующую трассу...
Дорога за мной через километр становилась неразличима из-за белого марева, но впереди тумана еще не было. Было так же тихо. Столбы с проводами так же уносились в туман... Где-то далеко взвыла и затихла гулко электричка, последняя на сегодня...
Стало тихо и сыро.
Туман уже обступал меня спереди и сзади, справа и слева. А я все ехал и ехал...
Вдруг на горизонте появилась звездочка, маленькая и еле различимая в наплывшем сыром мраке…
Я все ехал и ехал в оглушающей тишине посреди бескрайних полей, ставших еще бескрайнее от тумана...
Я ехал к звездочке... она была единственным знаком и ориентиром. Теперь зажглись огни, и фонарь за фонарем уносились в белесую мглу, а звездочка все росла, и желтый свет манил меня сквозь туман.
Она становилась все больше и больше, я ехал все быстрее и быстрее...
Дорога брала правее звездочки и я съехал на тропку, едва не угодив в
придорожную канаву из-за стелющегося непроглядного тумана.
Звездочка стала приобретать форму и вскоре, как сквозь белое полотно, я увидел прямоугольник окна.
Я оглянулся: туман, туман и огоньки столбов с проводами, уходящими туда, где берут начало, быть может, все провода и столбы.
А там, за бесконечными полями и лесом, за озерами и за непроглядным туманом, где-то далеко-далеко стоял город и мигал тусклыми радужными огнями светофоров и домов...

Я открыл калитку, завез велосипед и щелкнул замком. Кусты сирени наполняли туманный мрак ароматом.
Первым, кого я увидел, был Кот. Глаза его светились как две желтые мутные от белесого воздуха фары... Кот прыгал ко мне нелепо, словно боялся замочить лапы в тумане.
Он обнял меня, и я обнял Кота.
Он тихо и гулко спросил:
- Ну, как?
- Живой, как видишь, - улыбнулся я в ответ.
Кот поправил усы и тоже улыбнулся.
Из дома выбежала Мудрая птица и крепко обняла меня.
- Устал? Есть будешь?
- Ага, только сперва переоденусь.
Я кивнул и зашагал к дому, загребая ногами мокрый полумрак. Дом представлял из себя комнатку с верандой, обрамленной хмелем и метровыми папоротниками.
Шагнув на веранду, я увидел сидящую Сову:
- Привет, ба!
- Здравствуй, здравствуй… Мы уж заждались! Думали, приедешь или нет? А тут еще и туман этот...
- Красиво... только поначалу, потом видно плохо.
- Ну да, я боялась, поворот проедешь.
-Да вроде ничего, правда, на повороте чуть в канаву не заехал!
- В канаву?
- Угу…
- Осторожней надо, туман же, он путь закрывает. Ну, садись, я тебе чай с мелиссой сделала...
Шагнув в комнату, я огляделся. Все было на своих местах, равно как и год назад, когда я здесь был...
Желтая лампочка над дверным проемом, кровать, в углу под камуфляжными куртками подушки, в другом - старый, маленький, ростом с Сову, холодильник, напротив меня полка с книгами, некоторые из них подарены мною.
Справа небольшой столик, маленькая закоптившаяся печка, труба от нее вся в гари уходила в стену... огонь весело трещал и отблески играли на потолке. Рядом с печкой связки дров. Я открыл задвижку и положил поленце на пылающие угли...

Мы сидели на веранде, пили чай с мелиссой, Кот жевал валерьянку. И гулко вздыхал, будто мехи...
Говорили о жизни, я рассказал о своих успехах, о том, что произошло за последние месяцы, ...о городе... Разговор тянулся медленно, было похоже, что время остановилось и мы сидели у уютного огонька вечность...
  Туман тем временем сгустился еще больше и подступал к самому дому...
А мы были маленькой звездочкой посреди ночи и туманных безбрежных морей...
Перед тем, как уснуть, я спросил:
- Кот, кому я нужен? Как ты думаешь, кто-нибудь меня по-настоящему любит?
- Я не знаю точно, - тихо, как всегда, отозвался рыжий огромный Кот, - но могу сказать, что ты нужен нам, ты нужен Сове, ты нужен Мудрой птице, ты нужен мне, родителям … точно нужен нам здесь... возможно, что еще кому-то...
- Хорошо тут, Кот...
- Да..., - тихо-тихо, уже засыпая, ответил мне он... и я заснул, а за окном сквозь мокрое марево тумана тянулись провода и столбы... тянулись среди тьмы и тумана туда, где берут начало все провода и столбы...

Солнце ударило мне в глаза, я жадно глотнул прохладный воздух... теплый ветер трепыхал занавеску, а солнце слепило через окно...
Я открыл дверь: тётя Наташа пила чай на веранде, Бабушка не спеша шла к дому с пучком мелиссы в руке, а Барсик,  подергивая ухом, дремал на стуле. Я погладил его:
- Привет, Кот...
И вдруг услышал его шепот:

«Помни туман… запомни его на всю жизнь»...

Стакан с талантом

Застольное правило для начинающих писателей


В литературе это аксиома: язык делает писателя, к какой бы школе он себя ни причислял, какой бы методы ни придерживался; если язык сочный, образный, музыкальный — читатель с благодарностью примет новое имя.


В этом плане Викентий Вересаев не добился каких-то особенных успехов — с его сухостью, академичностью стиля он не мог быть, разумеется, заметной фигурой Серебряного века. Зато у большевиков литератору повезло больше: словно с неба свалилась Пушкинская премия, присуждённая за переводы древнегреческих поэтов. Затем пожаловали орден Трудового Красного Знамени, а потом и Сталинскую премию первой степени.


Сталинским лауреатом он стал, можно сказать, по выслуге лет, но есть и другое толкование: именно в этот период получила актуальность его старая биографическая повесть «Записки врача». Тогда, в разгар Великой Отечественной войны, проблема медицинских экспериментов над людьми, обозначенная орденоносцем в одной из глав, приобретала новое звучание в связи с бесчеловечными опытами, которые вели нацистские эскулапы над узниками в концлагерях. Отсюда и поощрение, с задержкой в сорок с лишним лет, да к тому же за прозу из другого мира — факт в советской литературе редкостный, наводящий на некоторые ассоциативные вольности.  


Все эти «тупики», «поветрия», «бездорожья», обозначенные Вересаевым в повестях и романах, могли бы стать его любимой темой и в наши дни, доживи писатель до «светлых» нулевых. Мы не слишком далеко ушли от предреволюционной интеллигенции: больше четверти века блужданий между Сциллой и Харибдой, двумя взаимоисключающими общественно-политическими формациями, и жалкое подражание всё тому же Западу. Чем не пища для пристального изучения действительности?


Нет ничего удивительного в том, что буквально с первых лет существования новой власти вчерашний марксист с учёной степенью кандидата исторических наук становится настоящим мэтром и начинает поучать малообразованную рабоче-крестьянскую молодёжь. До наших времён дошла его лекция для литературной студии с претенциозным названием «Что нужно для того, чтобы быть писателем?»


Ничего практического из рекомендаций и наставлений «безграмотный вятский мужик, безвыездно живший в своей глухой деревушке», или тот же «тёмный фабричный ткач, забитый долгим, тяжёлым и нездоровым трудом», ни при каких обстоятельствах извлечь бы не смогли. Да и что почерпнёт человек из низов, пусть он хоть трижды самородок, из такого, к примеру, совета Вересаева — быть самим собой? Это всё общие слова, грубо говоря, менторский трёп. Но какие зажигательные метафоры его дальше-то, по ходу дела, наполняют:


«Главное — чтоб был свой стакан. Если он есть у вас, если есть хоть маленькая своя рюмочка, то вы — художник, вы вправе сидеть за тем столом, где с огромными своими чашами восседают Гомер, Эсхил, Данте, Шекспир, Гёте, Пушкин, Толстой, Ибсен».


Столь красноречивое наставление для начинающих писателей появилось на свет в голодном 1921 году, и вряд ли кто-либо из партийной верхушки обратил на него должное внимание — не до «рюмочки», был бы хлебушек. У товарища Сталина, который уже вскоре возьмёт персональное шефство над «инженерами человеческих душ», до литфронта ещё руки не дошли. Вересаеву просто подфартило — в противном случае за возвеличивание богемной жизни (к ней, собственно, во все века тяготела писательская братия), ему бы не поздоровилось. Вождь не любил изрядных выпивох, хотя саму процедуру застолья, оставаясь верным кавказскому радушию и гостеприимству, никогда не отвергал.


Да что теперь об этом! Тут и ежу, приходящему иногда на писательские огороды, понятно: чтобы крепко держать гранёный пролетарский стакан (дамам, естественно, можно предложить и хрустальную рюмочку), требуется богатырское здоровье. По силам ли это дело носителям новой культуры, не надорвутся ли они, как случалось со многими буржуазными литераторами, — вот вопрос, который волновал и Горького, и Сталина, когда они вдвоём закладывали в Переделкине единственный на земном шаре Писательский городок. В самом названии подмосковной деревушки уже подразумевался принцип партийности в искусстве, обязывающий авторов включать на полную катушку свой внутренний редактор и тут же переделывать рукопись, если вдруг «что-то пошло не так»…  


Один мой знакомый, предпочитавший проводить лето в Переделкине, как-то поведал, что именно там, под легендарными сводами, ему однажды приснился страшный сон. (Возможно, сказался тот самый злополучный стакан, который на заре советской власти рекомендовалось крепко держать в руках.) Будто бы товарищ Сталин приехал в Дом творчества и тихой сапой, как он это частенько делал, двигаясь почти бесшумно в своих знаменитых сапогах, достал из-за голенища казачью нагайку и начал прохаживаться по меблированным комнатам ко всеобщей панике постояльцев.


Для кого предназначалась публичная порка, догадаться нетрудно: для именитых писателей и кандидатов в оные — других-то ведь у товарища Сталина и впрямь не было!


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

5 ДРУЗЬЯ И ВРАГИ О СССР: 100-80 лет назад. Часть 2.

7

... Чтобы быть объективным до конца и не мешать читателю своими рассуждениями и комментариями, которые я пишу в конце 2018 г., я предоставляю слово М. Живову, составителю данного сборника. Он лучше меня и многих из нас представлял себе общую картину происходящих в те дни событий в мире.

В Предисловии он продолжает описывать иностранную литературу о СССР, опубликованную в те далекие времена:

«Следующий этап усиленного внимания иностранной литературы к Советскому Союзу мы видим в дни ПРАЗДНОВАНИЯ ДЕСЯТИЛЕТИЯ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ (1927 г.). Вместе с сотнями делегатов пролетарских организаций, съехавшихся в Москву со всех концов мира, приехали и десятки писателей самых разнообразных направле­ний и политических взглядов. Они видели великий праздник Октябрьской революции, они разъезжали по нашей стране, наблю­дая грандиозный рост нашего хозяйства, нашу новую культуру и в десятках книг запечатлели виденное. И это было не явлением короткого юбилейного периода; с этих дней все крупные писа­тели мира, — каждый, в ком билась живая прогрессивная человеческая мысль,— сознавали, что невозможно постичь со­временность, если не увидеть того, что совершается в этой одной шестой части мира.

«Именно с этого периода мы видим у себя крупнейших писателей современности, представителей наиболее прогрессивного и революционного крыла литературы. Анри Барбюс, Жорж Дюамель, Теодор Драйзер, Эгон Эрвин Киш, Ф. К. Вейскопф, Джон Дос-Пассос, Линард Лайцен, Иоганнес Бехер и многие, многие другие приезжали в эти годы в Страну советов и посвятили ей свои произведения.

4C3814DA-A132-45AF-A6B1-54D25FCF4D47.jpeg

«Конечно, произведения этих писателей о Советском союзе весьма неравноценны. Мы знаем, что наша страна в тот период строительства переживала большие трудности. Надо было суметь понять, что это трудности роста, надо было суметь пра­вильно оценить их и сквозь них увидеть грандиозность совер­шенного.»

«К книгам, именно так подошедшим к нашему строи­тельству, можно отнести:

— книги Анри Барбюса,

— очерки Эгона Эрвина Киша «Цари, попы, большевики»,

— полубеллетристическую, полуочерковую книжку Ф. К. Вейскопфа «Пересадка в XXI столетие»,

— книгу П. Гибу-Рибо «Куда идет Россия»,

— Поля Вайян-Кутюрье «Месяц в Красной Москве»,

— Линарда Лайцена «Шестьдесят девять дней»,

— Альберта Рис Вильямса—«Рус­ская земля» и т. д.

Все эти писатели сумели увидеть огромные успехи пролетариата СССР и сумели показать эти успехи зару­бежным читателям.

8

Из книг этого периода большого внимания заслуживает книга американского писателя Теодора ДРАЙЗЕРА. Он пробыл в СССР около трех месяцев, посетил почти все крупные центры Союза, от Сибири до Закавказья, познакомился со всеми сторонами нашей жизни. Он «приехал ... отнюдь не убежденным другом Советского союза. И все же эта книга сама по себе яви­лась признанием грандиозных успехов СССР.

-Я пришел к выводу, — пишет Драйзер, — что Россия, по всей вероятности, превратится в одну из самых мощных экономических сил, которые когда-либо существовали в мировой истории.”

     Драйзер сравнивает капиталистическую систему Америки с социалистической системой СССР и отдает полное предпочтение последней.

«Эта книга имеет еще одно важное значение. Она сыграла большую роль в создании того перелома, который в течение последних лет произошел в мировоззрении Теодора Драйзера. Если здесь он еще не воспринимал всего со всей глубиной, если здесь его еще раздражали отдельные мелочи, то, когда он верпулся на родину и увидел, как пресловутая страна проспе­рити превращается в страну с миллионами безработных, со все усиливающимися репрессиями против рабочего класса, он стал фактически активным проповедником идей комму­низма.

9

К 1929 г. СССР зализал раны, нанесённые белогвардейцами армиями и войсками империалистических государств, и приступил к строительству фундамента социалистического общества. Уже ликвидирована безграмотность, миллионы детей подростков, юноши и девушки учились в новых школах, новых техникумах и сотнях новых вузов.

     В начале 30-х советский народ приступил к ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ страны и КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ крестьянства. Появилась молодая советская интеллигенция и образованный класс. Красная армия укомплектована молодыми образованными офицерами. Открываются клубы, дворцы пионеров. Курорты и дворцы на морских побережьях открыты для рабочих и крестьян.

В стране идёт острая КЛАССОВАЯ БОРЬБА с врагами социализма, внутри компартии —  продолжались бои сталинцев с троцкистами, в страну тайно засылались белогвардейские шпионы и диверсанты.....»

   Буржуазный Запад вздрогнул от ВЕЛИКОЙ ДЕПРЕССИИ— от мощный волны общего кризиса капитализма. Она началась в 1929 г. и продолжалась 10 лет. Уровень промышленного производства упал - отброшен на 30 лет назад. По улицам городов бродило около 30 млн безработных. Миллионы умирали от голода и болезней. В США от 25 до 90 % детей страдали от недоедания, сообщает Википедия.

    Буржуазия в своих бедах обвиняла коммунистов, «красных». Она не искала мирных путей выхода из депрессии и приступила к подготовке новой империалистической войны. Передовым отрядом агрессии банкиры и правящая аристократия избрали итальянский и немецкий пролетариат. В 1933 г. всей Европе они навязали фашизм. Банкиры бросили к ногам Гитлера дешевые кредиты и подчинили ему всю экономику западной Европы.»

    C2FEB412-3E76-475C-9786-5CA98F7C266A.jpeg

10

Первую ПЯТИЛЕТКУ (1928—1932 гг.) в СССР империалисты встретили вначале злобным шипением врагов: «этот план — фантазия, этот план — утопия, которая ни­когда не будет осуществлена». Однако значительное число представителей зарубежной интеллигенции высоко расценили пятилетний план и темпы его выполнения, его значение для даль­нейших побед Октября. М. Живов продолжает:

«Великие гиганты пятилетки нашли своих поэтов и писате­лей. Магнитострою посвящена боль­шая поэма польского революционного поэта Ст. Р. Стандэ.

Магнитострою и Кузнецкстрою посвящена книжка Поля Вай-

ан-Кутюрье «Гиганты индустрии».

«Днепрострою посвящены многочисленные очерки на всех языках, всех писателей, побы­вавших в Советском союзе.

Сталинградский тракторный — его зарождение, его строительство, его пуск, его производственные победы талантливо отображены чешским писателем Юлиусом Фучиком.

«Перестройка сельского хозяйства на социалистических основах, успехи нашей коллективизации, революция, внесенная коллективизацией в экономику и быт трудящегося крестьян­ ства,— все эти многообразные явления, не имеющие прецедента в истории, послужили темой не одному иностранному писателю.

«Блестящие очерки Альберта Рис Вильямса, книга Берты Ласк «Совхозы и коллективизированная деревня», очерки бригад Международного объединения революционных писателей, показали необычайные успехи коллективизации в нацио­нальных районах — в Адыгее, среди цыган, евреев...

«Ленинская национальная политика, индустриализация вчерашних «окраин», рост культуры, национальной по форме и со­циалистической по содержанию, приобщение восточной женщины к общественной жизни страны, новые условия и методы воспи­тания, — эти темы отражены в ряде художественных книг.»

«Пятилетка заводов и полей имеет свою огромную литерал- туру за рубежом. Книги и очерки революционных писателей все шире и шире разъясняют трудящимся массам капиталисти­ ческих стран правду о Советском союзе, разоблачают клевету буржуазной литературы, мобилизуют новые и новые тысячи пролетариев и представителей мелкобуржуазной интеллиген­ции в ряды защитников СССР от новой интервенции, подготов­ляемой мировым империализмом».

11

«Мы имеем уже немало книг буржуазных писателей с основной тенденцией показать, что война против Советского союза есть неизбежность и необходимость, - продолжает М. Живов. - В ряде «утопических» романов уже рисуется будущая война между Европой и СССР, война между какой-ни­будь европейской державой и «объединенными красными ар­миями СССР и Китая».

«Во многих буржуазных книгах о пятилетием плане авторы стремятся показать, что пятилетний план, его успешное проведение, обрекает на голод и на гибель миллионы трудящихся капиталистических стран, так как он создаст конкуренцию, которую капиталистические страны не в состоянии будут вы­нести.

«Аппарат империалистической подго­товки к новой бойне всеми мерами использует буржуазную литературу в своих целях. Но в то же время революционная литература также мобилизует свои силы для разоблачения этой подготовки, для от­пора попытке спровоцировать новую войну.

«Борьба двух систем, системы капиталистической и системы социалистической, обостряется с каждым днем. ... Мир все больше и больше разделя­ется на два лагеря, и соответственно этому на два лагеря разде­ляется мировая литература. ... Иностранная литература об СССР ушла весьма далеко по сравнению с тем, что она представляла собой в первые годы революции.

«Советский союз — это уже не прежняя «загадочная Россия», это не сфинкс, ждущий разгадки какого-нибудь буржуазного парнасца. СССР — это более чем реальная сила в происходящей борьбе двух миров, и реальность этой силы, которую никто не может отрицать, отражает и литература последних лет о нашем социалистическом строительстве, отражает не только революционная литература, но волей-неволей, при всех своих ухищрениях, и литература буржуазная».

12

Составители сборника, который мы с вами читаем, хотели показать советскому читателю особенности того далекого времени. Показать, как ширятся ряды представителей мировой литературы, которые видят в советской стране ОТЕЧЕСТВО МИРОВОГО ПРОЛЕТАРИАТА, отечество всех угнетенных трудящихся; «страну, где создается новая культура, где куется новая жизнь, где рождается новый человек; страну, которую всеми своими силами и средствами должен защищать вместе с каждым пролетарием и каждый писатель, если он счи­тает себя ответственным перед историей».

Если бы составители знали, что пролетариат в СССР ожидает чуть более чем через полувека (в 1990 г.) горькое поражение и предательство ренегатов и ликвидаторов — буржуазно-мещанская контрреволюция!!??

    КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ — чёрный день в жизни трудящихся и слезы, вызванные утратой прав, завоёванных в жестокой Гражданской войне с эксплуататорами. М. Горький предупреждал о возможности такой контрреволюции не только в своих статях, но и в своём великом романе «Жизнь Клима Самгина». Сталин тоже не исключал такого возможного трагического поворота событий.

********

    Напомню мнение М. Горького о СОВЕТСКОМ МЕЩАНСТВЕ: «мещанство — многочисленный класс паразитов, которые, ничего не производя, стремятся потреблять-поглощать как можно больше — и поглощают. Паразитируя на крестьянстве и рабочем классе, тяготея всегда в лапы крупной буржуазии, а иногда, по силе требования извне, переходя на сторону пролетариата и внося в его среду анархизм, эгоцентризм и всю исторически присущую мещанину пошлость, — пошлость мысли, питающейся исключительно фактами быта, а не внушениями труда, — мещанство — насколько оно мыслило и мыслит — всегда пропагандировало и укрепляло философию индивидуального роста, по линии наименьшего сопротивления искало более или менее устойчивого равновесия между двумя силами.»

    Для буржуазии и мещанства контрреволюция — ПРАЗДНИК утверждения своего временного всемирного господства и возможность развязываниям новых войн и отправки трудящихся на войну с их собратьями за новые богатства для себя.

     Эту истину на примере СССР познало планетарное человечество, и международное рабочее движение должно усвоить этот горький урок. Мировая буржуазия не только усвоила этот урок раньше ДОГМАТИКОВ марксизма, но и хитро, умно и ловко применила его на практике.  

Здесь и там

    Я больше не хочу здесь. Я хочу туда, где звёзды и море, и костёр на пляже, и гитара, и кто-то играет «Машину времени». И пахнет жареными мидиями, и девушка напротив смотрит влюблёно. И я уже знаю, что будет этой ночью…

    А здесь я ничего не знаю. Здесь бегают менеджеры, все в одинаково повязанных шарфиках, и дети гор с одинаково злобными лицами. Здесь неоновые ночи, от которых болит голова, а девушки смотрят только в свои телефоны. Здесь убивают за царапину на машине и бьют по лицу за случайный толчок. Здесь шумно и грязно, здесь невкусное мороженое, немолодая усталая жена и старый я.

    А там, куда я хочу, там все молодые, и жена, и я, а мои друзья смотрят на нас и смеются. Там за рубль нам наливали банку сухого вина и мы шли на пляж, где валялись деревянные лежаки. Мы их раскладывали, как нам удобно, садились, и снова гитара, только теперь уже Антонов, «Море, море…», и пили вино из банки, и звёзды падали нам прямо в ладони. А невдалеке стояли пограничники и завидовали. Мы, конечно, им предлагали выпить, но они смущённо махали руками и уходили, бряцая чем-то металлическим.

    Здесь такого вина нет. Может, оно и есть, но его никто не пьёт. Я давно уже не видел, что бы кто-нибудь пил дешёвое вино из стеклянной банки и слушал Антонова. Можно, конечно, похожего вина купить, но с кем ты его будешь пить? И Антонова скачать можно, но с кем ты его будешь слушать? Со своими детьми? Они, услышав «Море, море…», понимающе улыбнутся, ничего не поняв, а те, кто понял бы, тех уже нет. Уехали, спились, умерли или стали другими и не хотят помнить костёр на пляже с деревянными лежаками. Они и меня-то помнить не хотят, потому что я это воспоминания, а воспоминания отвлекают от бизнеса.

    Там у нас тоже был бизнес. Джинсы, сигареты, кассеты… Бизнес в стиле «лайт», как сказали бы сейчас. Но моря было больше. И счастья больше. Продали джинсы, которые чей-то отец привёз из Югославии, вина взяли, портвейна по два двадцать, девчонок позвали… О, какие у нас были девчонки! Голдик, Стропила, Браун, Рюмашка, Дурёнок… Стропила недавно умерла от водки, Рюмашка с десятого этажа улетела под наркотой, Браун в Германии, достопочтенная бюргерша… Ещё Отрада была, Отрадушка, пятый размер, добрая и ласковая. Никого не пропустила, со всеми переспала. Потом замуж вышла за бандита, ещё в те годы, и исчезла. Можно, конечно, в Фейсбуке или в «Одноклассниках» поискать, но смысла нет. Всё равно не ответит. Не каждый хочет в прошлое возвращаться, как я. У меня-то всё светлое там…

    Нет, мы не были ангелами. Ангелы жили среди нас, оберегали и иногда в кого-то из нас вселялись. И тогда тот, в кого вселился ангел, покупал духи и ехал к маме. И шёл с мамой по магазинам, и занимал очередь к прилавку, пока мама стояла в кассу. И ужинал с родителями, а потом смотрел с отцом «Футбольное обозрение». Может, наши мамы до сих пор живы, потому что в нас часто вселялись ангелы?

    А здесь ангелов нет. Какие здесь ангелы, у них же крылья, а и так не протолкнуться, им все крылья потопчут или оторвут. Ангелы ещё петь любят, по-своему, по-ангельски, а где здесь попоёшь, если шум везде и ор? Так что ангелы исчезли и появляются, только если беда, что б забрать кого-то к себе за небо. Они часто появляются, бед много, то горит что-то, то взрывается, то падает… Но жить здесь они уже не могут. Здесь ангелам больно. Да и среди кого им жить? Среди менеджеров?

    А там, куда я хочу, даже слова такого не было. Нет, мы все учились, работали, что-то делали… Кто дворником пристраивался, кто квасом торговал, кто на «вечернем» учился раз в неделю, а днём снег с крыш сбрасывал… Но если компания загулять собиралась и квартира была у кого-то свободная, то всё, все дела побоку. И какие были загулы! Недельные, двухнедельные… Деньги кончались – посуду шли сдавать, а это рублей десять-пятнадцать… И по новой – портвешок, шипучий «Салют» девочкам, ночные Сокольники… И в кино успевали сходить, и на концерты какие-то… А могли деньги подсчитать, дозанять у кого-то и на море опять же уехать. Просто, в среду после обеда, в плацкарте. И кто-то один «зайцем» наверху прятался. Это потом уже – проблемы в институте, неприятности на работе… А родителям отзванивались, мам-пап, я у друга, мы занимаемся… Хотя родители всё понимали – звонок-то был междугородный. Если кто помнит, конечно, что такое междугородный звонок…  

    А здесь попробуй загуляй хоть на два дня. Или зайди ночью в Сокольники. Или позвони жене и скажи, что ты на море в среду после обеда с компанией уезжаешь, мол, присоединяйся… Такое услышишь… А там она с тобой с удовольствием ездила. С двадцатью рублями. И с улыбкой, и с влюблёнными глазами, и в том платье, в котором… Помнишь?

    А ещё там был буфет на станции с вкусными пончиками, и немытая черешня, и солнце падало в море где-то за домиками, и девушка, которая будущая жена, утром просыпалась потрясённая… Где сейчас эта девушка? Здесь, гремит чем-то на кухне и руки в муке о передник вытирает… А я хочу, что бы она там была, со мной, и в море умывалась с голой грудью, худая, загорелая и с длинными-длинными ногами… Но её отсюда туда не затащишь…

    Да и что мне, сегодняшнему, там делать? С замусоренными мозгами, уставшему от всего – от людей, от вечных кредитов, от нелюбимой работы, от ненужных знаний… Ненужные знания это всё, что нажил, на что истратил жизнь, которая так хорошо начиналась… Или она ещё не начиналась? Может, я всё ещё стою в прихожей, а жизнь, она там, в комнатах? Я знаю многих людей, которые так и простояли всю жизнь в прихожей… А я сейчас зайду и… Смешно... Я ведь давно прошёл все комнаты, я давно спел все песни, я мало молчал и много говорил, я любил и не любил, я плакал и смеялся, я врал и не врал и я снова подхожу к входной двери, только уже с обратной стороны… И я знаю, что будет за ней. Я знаю, что веселье заканчивается слезами, пьянка – похмельем, любовь – ненавистью, а жизнь – смертью.

    А эти ребята – молодые, красивые, шумные, беззаботные - не знают. Небесные длани лежат у них на затылках. И не надо им мешать и учить их не надо. И все мои знания ничего не изменят... Они не нужны там никому. И я, сегодняшний, там никому не нужен. Слышите, как волны накатывают на берег? Как шуршит галька? Лучше этого звука в нашей жизни ничего не будет…

    Я уже многих из них похоронил, вот из этих, поющих на пляже Антонова, «Море, море, мир бездонный…»…

    Пусть поют. И пусть я пою среди них. Но не сегодняшний, а тот…

    Не надо возвращаться в свою молодость. Надо её, улыбаясь, вспоминать.

    Вот только вспоминать уже не с кем… И улыбаться я давно разучился…

    Слушай, бармен… А налей-ка мне стаканчик моря! Того, коктебельского, лета восемьдесят четвёртого года… Сколько тебе лет? Двадцать? Я постараюсь не завидовать… «Море, море, мир бездонный, пенный шелест волн прибрежных…»…

                                                                                                         Илья Криштул

Библиотека для победителей

26 октября 120-летие отмечала библиотека в Вотче... Что такое Вотча и где это? Мест с таким названием по Руси, наверное, тысячи. Я пишу о той Вотче, что находится в Вологодском районе. Если проехать 60 с лишним вёрст от Вологды вдоль Кубенского озера и в селе Новленском повернуть налево, окажешься на дороге ведущей в сказку. В сказочную Русь с невысокими холмами, полями и лесами, с деревеньками, в которых стоят ещё настоящие избы и строятся новые дома... Проедешь деревню с волшебным названием Волшницы, а там и отворотка на деревню Вотчу, давшую название всей местности. Ещё дальше дорога ведёт на заповедный Красный берег... Но мы в этот раз остановимся в деревне Севастьяново - здесь Вотчинская библиотека, здесь и клуб, в котором проходил праздник.
Я оговорюсь, чтобы не упрекнули меня в приукрашивании: хватает и здесь, на Вотче, бед - это и обанкроченный совхоз, и пустующие дома, умершие деревни, и недостаток рабочих мест... Все беды нынешней сельской России не миновали Вотчу.
Но сегодня - о празднике. Библиотеке исполнилось 120 лет. Открыта она была при земской школе, пережила несколько политических формаций, напитала знаниями тысячи людей, среди которых и Герои Советского Союза, и любимый народом киноактер Николай Олялин, и оставшиеся в памяти лишь своей семьи, своих однодеревенцев, крестьяне, пахавшие отчую землю и эту же землю защищавшие на полях брани. Они читали правильные книги и потому - победили.
Были времена, когда книгоноши разносили книги из этой библиотеки по совхозным бригадам, в поля и на фермы, когда количество подписных изданий, поступавших в библиотеку исчислялось десятками... Ныне - подписка оформлена на три издания, а новые книги поступают, в основном, от добровольных дарителей.
И всё-таки - библиотека живёт, и красиво, весело, многолюдно празднует свой юбилей. Приехали поздравить библиотеку и её читателей руководители районного управления культуры, молодёжной политики и туризма Ю. П. Дурягина и О. А. Полещук, директор районной библиотеки Т. И. Карпова, глава Новленского сельского поселения С. В. Черепанова, коллеги библиотекари со всего района, глава крестьянско-фермерского хозяйства А. А. Механиков и, главное, пришли читатели - пожилые и молодые, дети и старики. Все поздравляли библиотеку и ее бессменную заведующую с 1980 (!) года Надежду Леонидовну Ячменнову.
И всё было, как должно быть на хорошем, добром празднике: выступали артисты, дарились подарки, звучали песни, аплодисменты, смех...
Я глубоко убеждён: невозможно победить народ, который так празднует юбилей своей библиотеки.

Беловские чтения - литературный семинар 2018 (Евгений Поздняков)

В Вологде завершились V Беловские чтения. И уже третий год в рамках чтений проводится семинар молодых авторов. растет число участников семинара, ширится география...

Представляю здесь рассказ одного из самых интересных участников Евгения Позднякова из Хабаровска. Автору 19 лет. Творческая перспектива перед ним широкая...

Евгений Поздняков
                                                               
КРАСКИ

– Макс, тебе плохо?

– Нет… Конечно, нет. С чего ты взяла, мам?

– Даже не знаю! Посмотрись в зеркало – ты позеленел.

Он испуганно опустил голову. Слегка дрожащие ладони приобрели болотный оттенок, отдаленно напоминающий цвет кожи огромных жаб. В его голове крутилось столько мыслей, что мальчик попросту не успевал следить за эмоциями! Нахлынула волна страха. На кончиках пальцев медленно проявлялись крохотные фиолетовые пятна.

– В чем дело, Макс? –продолжила мама. – Голова болит? Живот? Опять наелся всякой гадости в «Макдональдсе»?

Кажется, она ни о чем не догадывается… Пока. Тела людей зеленеют только в трех случаях: во время болезненных ощущений, из-за чувства отвращения и… При наличии неприятных мыслей. С возрастом это учатся скрывать, но он был всего лишь подростком, поэтому стоило ему вспомнить школьных задир или… Или тщетные попытки заговорить с отличницей Машей, его тело тут же приобретало неприятный оттенок. Рассказывать о проблемах родителям Макс отчего-то боялся.

Ладони налились фиолетовым цветом.

– Макс, хватит молчать! – прикрикнула мама. Из-за злости ее кожа должна была стать розовато-красной, но она уже несколько лет работала в банке, а потому научилась придерживаться одной цветовой гаммы – серой. – Отвечай – у тебя что-то болит?

– Нет, мам, – фиолетовый коварно подбирался к локтям. – Честно, мам. Ничего.

– Может, не пойдешь в школу? Ты мне не нравишься.

Шум в ванной прекратился. Почистив зубы, отец вернулся в кухню, к семье. Его кожа ничем не отличалась от материнской.

– Отстань от ребенка, Алина, – зевнул он. - Пускай хоть дома не сдерживается.

Отец потянулся за газетой. На секунду Максу показалось, что неловкий разговор окончен, от чего его тело стало понемногу сереть.

– Брось, Кирилл, – ответила она, вытирая посуду. – Ему все равно, где и перед кем менять цвета!

– Это нормально для подростков…

– Нет! Ненормально! Он в шестом классе! Все его сверстники уже научились поддерживать серость, а наш… То позеленеет, то станет фиолетовым… Не хватало еще покраснеть от любви на людях!

– Хватит! – отец ударил кулаком по столу. Максу даже показалось, что его кожа, в районе запястья, слегка почернела. – Перестань!

Мама отвернулась к стене. Обычно, она справлялась с грязными тарелками моментально, однако сейчас из ее рук почему-то долго не могло вырваться старое голубое блюдце.

– Уже восемь часов? – спросила она, не смотря на отца. - Ты успеешь отвезти его на занятия?

– Конечно. Рабочий день начинается в девять, так что все будет окей. Кстати, ты читала статью…

– Вы опаздываете.

– Разве? Тут же десять минут езды…

– Все равно. Опаздываете.

Они стояли друг напротив друга. Молча. Абсолютно серые. Ни капли бирюзового или синего… Серые. Абсолютно.

– Действительно, опаздываем, – отец демонстративно посмотрел на часы. – Одевайся, Макс. Я подожду в машине.

Дверь захлопнулась. Мама продолжала стоять лицом к стене. Спрыгнув со стула, мальчик подошел к вешалке. Протянув руку за курткой, он заметил, как на ладонях выскакивают зеленые пятна. Почему родители так часто ссорятся? Чего они добиваются? И почему они постоянно ругаются… Из-за его кожи?

– Макс! - окрикнула его мама.

– Что?

– У тебя точно ничего не болит?

– Все хорошо, мам. Честно.

Прикрыв дверь, Макс выбежал на улицу. Стояла чудесная ране-октябрьская погода: солнечные лучи нежно касались серого лица, а прохладный ветер заботливо ласкал пожелтевшую листву. Добежав до машины, мальчик случайно увидел свое отражение в лобовом стекле: его щеки наливались приятным золотистым оттенком.

– Хватит любоваться собой, – проворчал отец. – Залезай скорее.

Школа располагалась неподалеку от их дома – в десяти минутах езды. Дорога на занятия, по мнению Макса, была лучшей частью дня: он с любопытством рассматривал мир по ту сторону стекла, надеясь разглядеть хоть несколько людей с румяными щеками. Ему ужасно хотелось найти товарищей по несчастью, ведь порой, мальчишке казалось, будто бы обидное прозвище «Радуга» привязалось только к нему. Увы, на глаза попадались бесконечные серые лица…

– Макс, - отвлек его отец, - ты читал статью?

– Пап, я не читаю твоих газет. Как и мама.

– Да, точно. Забыл. В любом случае, думаю, тебе будет интересно услышать последние новости.

– У нас построят аквапарк? – радостно спросил золотощекий мальчуган.

– Нет. Все куда серьезнее: наш мэр прилюдно побагровел.

За окном промелькнул детский сад. Когда-то Макс был его воспитанником. Интересно, здесь до сих пор наказывают за излишнюю «цветастость»?

– Это плохо, пап?

– Конечно. Особенно, учитывая обстоятельства, при которых все произошло.

– Что случилось?

– Ничего особенного: он решил провести встречу с обычными жителями города, на которой ему задали неудобный вопрос. Про коррупцию…

– Коррупцию?

– Ох, прости. Все время забываю, что ты еще ребенок. Его спросили о том, ворует ли он деньги, после чего мэр побагровел. Не смог скрыть волнения. Понимаешь, к чему я веду?

– Нет…

– Господи, Макс! Я, конечно, не поддерживаю то, что мама срывается на тебя, но… Она ведь права. Нужно учиться сдерживать эмоции! Знаешь, сколько проблем у мэра после этой встречи? Куча! Его даже хотят отстранить от должности раньше срока! В нашем мире нужно оставаться серым при любых обстоятельствах, пойми! Это ненормально, когда все видят твой страх или неуверенность…

Остаток пути они провели молча. Наконец за окном показалось здание школы. Сотни детей толпились у порога, ожидая открытия дверей.

– Пойми, Макс, - прервал тишину отец, - мы… Я говорю это не потому, что плохо к тебе отношусь, наоборот – я люблю тебя! А вся эта ерунда с кожей… В нашем мире так нельзя, Макс. Это плохо. Очень плохо.

– Я понимаю, пап, – его ладони приобрели розоватый оттенок.

– Тебе нечего стыдиться. Просто пообещай, что будешь стараться сдерживаться.

– Обещаю, пап.

– Хорошо. А теперь беги на уроки.

Не расслышав отцовское: «Удачи!», Макс вошел в длинный школьный коридор. Стараясь скрыть появление зеленых пятен на руках, рванул к 426 аудитории. Он дико стеснялся своих одноклассников, от чего при встрече с ними, в его голове всплывали неприятные воспоминания о насмешках и дурацких прозвищах, которые ему не давали только самые ленивые.

– Почему ты сегодня не фиолетовый? – спросил серокожий сосед по парте.

– Не знаю, – пробурчал Макс. – Настроение не то.

Прозвучал звонок. В класс вошла строгая учительница математики Анастасия Сергеевна, чье лицо, казалось, никогда не знало широкой палитры цветов. Дети, отбросив все лишние разговоры, резко встали со своих мест. Пренебрежительно махнув рукой, преподавательница принялась писать тему урока на старинной черной доске.

– Извините, - раздался скромный голос, - можно войти?

– Мария, заходите быстрее! И впредь не опаздывайте!

В класс вошла серокожая отличница Маша. Аккуратно разложив вещи на парте, она начала конспектировать каждое слово Анастасии Сергеевны в тетрадь.

Маша! Это из-за нее все утро кожа Макса держала зеленый цвет.  Маша давно нравилась ему. Еще со второго класса, когда ее родители переехали в этот отдаленный город. В детстве, наблюдая за ней, его тело приобретало золотой цвет. «От радости!» - оправдывался он перед мальчишками. Однако теперь он испытывал совершенно другие чувства… Какие-то… Излишне взрослые? Несколько недель назад ему неожиданно захотелось, чтобы Маша перестала общаться с надоедливым Вовой, а недавно, в столовой, он совершенно случайно понял, что ее губы имеют особенную… Привлекательность. Все это заставляло его не сводить глаз с милой серокожей девчонки. Однако он не переставал думать о том, что стоит ему дать слабину, как все в классе узнают его страшную тайну…

– Радуга! – испуганно прошептал сосед по парте. – Твои ладони… Они становятся красными…

Макс с ужасом посмотрел на свои руки. Они были искристо-рубинового цвета, как у всех… Влюбленных! Нужно срочно перестать смотреть на нее! Отвлечься! Подумать о чем-то плохом, о чем-то отвратительном… Но как? Он ведь несколько дней планировал этот час… Клеил дурацкую валентинку! Придумывал признание! И сейчас, когда все необходимое лежит в его портфеле… Как можно думать о чем-либо другом?

– Ты совсем сдурел? – продолжал сосед. – Твоя шея! Она…

– Я знаю! Знаю!

Макс тщетно пытался растянуть рубашку, прикрыть лицо ладонями, но… Красный цвет был сильнее. Чувства были сильнее! Остался единственный выход! Рисковый, но все же…

– Анастасия Сергеевна! Можно выйти!

– Максим, эта тема крайне важна! – учительница отвернулась от доски. – Дай мне закончить. Что с твоей кожей? Почему она… Такая красная?

Все дети посмотрели на Макса. Под дружный смех ребят, он прикрыл лицо небольшим портфелем.

– Ты… Ты позволяешь себе проявлять чувства на уроке? – закричала Анастасия Сергеевна. – Ты должен быть серым! Это цвет вовлеченности в современную жизнь, а ты… Ты смеешь краснеть! Мало того, что отвлекаешься сам, так вдобавок ты отвлекаешь и своих одноклассников!

– Простите, я…

– Что ты? Что ты? Признавайся, на кого ты смотрел!

– На Машу, Анастасия Сергеевна! – ответил сосед по парте. – Он давно к ней что-то… Испытывает.

– Возмутительно! Ты хочешь, чтобы она тоже перестала контролировать себя? Как ты посмел вводить отличницу в такое неловкое положение?  Да как тебе такое в голову могло прийти!

– Я… Я не хотел…

– Максим, ты перешел все границы! Сколько раз на моих уроках ты зеленел или становился фиолетовым? Тысячи! А когда выпал первый снег… Ты стал золотым! От радости! Это нужно прекращать. Для таких, как ты есть отдельные школы. Я звоню твоим родителям. Пускай срываются с работы и говорят с директором о своем нерадивом чаде прямо сейчас.

Остаток урока прошел скомкано: никто не следил за тем, как Анастасия Сергеевна пишет на доске уравнения. Всем было куда интереснее наблюдать за алой кожей Максима. Маша, смущенная ситуацией, хоть и сдерживалась из-зо всех сил, чтобы не засмущаться, все равно слегка побагровела. Учительница написала ей замечание в дневник. За слабость.

Родители добрались до школы крайне быстро: уже через полчаса они стояли у дверей кабинета директора. Мать угрюмо ворчала, называя Максима позором семьи, а отец, печально вздыхая, неустанно повторял:

– Макс, я же просил…

Максима попросили подождать снаружи. Присев на скамейку, он принялся рассматривать бесконечный поток школьников, спешащих в столовую на перемене. Все серые. Абсолютно серые. Даже Маша, которая неожиданно появилась из-за угла. Сжимая в руке дневник, она еле сдерживала слезы. Это было ее первое замечание в жизни. Посмотрев в сторону кабинета директора, отличница заметила Макса, от чего его кожа снова загорелась алым цветом. Не отрывая глаз от обидчика, Маша продолжала стоять на месте. Неожиданно, Максим заметил, что ее тело приобретает болезненно-зеленый оттенок. Ее кожа покрывалась яркими болотными пятнами, чего раньше никогда не случалось. Макс помнил: тела людей зеленеют в нескольких случаях: из-за боли, неприятных воспоминаний или… Из-за отвращения. Отвращения к нему. К Максу.

Сложившаяся ситуация заставила его на минуту возненавидеть всех и за все: кожа Макса медленно наполнялась черным цветом, вытесняя собой все неловкости алых тонов. Прозвучал звонок. Маша побежала на урок. Ненависть сменилась безразличием. Черный сменился серым.

Из кабинета вышли родители.

– Пойдем домой, Макс, – отец похлопал его по плечу. – На сегодня учебы хватит.

В машине Максим ни разу не поменял цвета. Его не радовала солнечная погода, он не переживал по поводу сложившейся ситуации, он не опасался скорого наказания… Всю дорогу он оставался серым.

С этого дня кожа Макса не меняла цвета.

Отношения
в семье наладились.  

Державинский завет

1.
 

 

6 июля 1816 года, находясь у себя в новгородском имении, в Званке, Гавриил Романович Державин написал на грифельной доске, которой пользовался как черновиком, восемь строк:

 

 

Река времён в своём стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остаётся
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрётся
И общей не уйдёт судьбы.

 

 

В том же году эти стихи вышли в №30 журнала «Сын Отечества» со следующим редакционным пояснением: «За три дня до кончины своей, глядя на висевшую в кабинете его известную историческую карту “Река времён”, начал он (Державин. – М.Л.) стихотворение “На тленность” и успел написать первый куплет...». Долгое время произведение считалось незавершённым. Составитель девятитомного академического собрания сочинений Державина Я.К. Грот, даже не счёл нужным упомянуть о «куплете» в выпущенной им биографии поэта. Вместо этого он ограничился цитированием написанных постфактум страниц дневника племянницы второй державинской жены, П.Н. Львовой. В них тоже ничего не говорится о последних державинских стихах, а шестым июля датирован незначительный, хотя и небезынтересный эпизод с обыгрыванием поэтом вольтеровской строки «il est grand, il est beau de faire des ingrats» (фр.: «Величественно, прекрасно – создавать неблагодарных»). Однако к дневнику Львовой мы ещё вернёмся, а пока отметим повышенную внимательность к поэтическому тексту, владевшую в тот день Державиным.

 

В согласии с предшественниками, и другой державинский биограф, Владислав Ходасевич, именовал восьмистишие «началом оды». «Стихи были только начаты, – писал Ходасевич, – но их продолжение угадать нетрудно. Отказываясь от исторического бессмертия, Державин должен был обратиться к мысли о личном бессмертии – в Боге. Он начал последнюю из своих религиозных од, но её уже не закончил. Бог было первое слово, произнесенное им в младенчестве, – еще без мысли, без разумения. О Боге была его последняя мысль, для которой он уже не успел найти слов».

 

Отдавая должное догадливости Ходасевича, всё-таки нельзя согласиться с его выводом, т.е. признать убедительным суждение об этих стихах, как об отрывке. Лучшее доказательство ошибочности такого суждения – то впечатление, которое вот уже более двухсот лет производит на читателей предсмертное стихотворение Державина: оно говорит как раз об обратном. Поскольку обращение к автографу ничего не даст – надпись на грифельной доске, хранящейся ныне в санкт-петербургской Государственной публичной библиотеке им. М.Е. Салтыкова-Щедрина, уже во времена Грота, т.е. в 1880-х годах, была практически нечитаемой, – внимательно вглядимся в опубликованный текст и в обстоятельства, сопутствовавшие его созданию.

 

Кроме замеченной Ходасевичем связи «Реки времён…» со знаменитой державинской одой «Бог», прослеживаются и другие нити, ведущие к узловым его произведениям. Прежде всего, здесь явственно слышится отзвук оды «На смерть князя Мещерского» (1779):

 

 

Глагол времён! металла звон!
Твой страшный глас меня смущает;
Зовёт меня, зовёт твой стон,
Зовёт — и к гробу приближает.
Едва увидел я сей свет,
Уже зубами смерть скрежещет,
Как молнией, косою блещет,
И дни мои, как злак, сечет…

 

 

Слова об утопленных «в пропасти забвенья» царях, соответствуют непосредственному продолжению оды:

 

 

Ничто от роковых кохтей,
Никая тварь не убегает;
Монарх и узник — снедь червей,
Гробницы злость стихий снедает…

 

 

«Цареборческая» тема была вскоре продолжена Державиным в доставившем ему много неприятностей вольном переложении 81-го псалма Давида, которому он дал заглавие «Властителям и судиям»:

 

 

Цари! Я мнил, вы боги властны,

 

Никто над вами не судья,

 

Но вы, как я подобно, страстны,

 

И так же смертны, как и я.

 

 

И вы подобно так падёте,

 

Как с древ увядший лист падёт!

 

И вы подобно так умрёте,

 

Как ваш последний раб умрёт!..

 

 

Затем, река времён, в своём стремленье уносящая все дела людей, – не что иное как отражение вот этого места из оды «На смерть князя Мещерского»:

 


Зияет время славу стерть:
Как в море льются быстры воды,
Так в вечность льются дни и годы;
Глотает царства алчна смерть…

 

 

Кроме того, последней строке эквивалентны слова о жерле вечности, пожирающем даже и то, что временно остаётся «чрез звуки лиры и трубы». Невозможность ухода от «общей судьбы» звучит и как окончательный приговор «смертному» – в оде:

 

 

Не мнит лишь смертный умирать
И быть себя он вечным чает…

 

 

Здесь нетрудно заметить противоречие с текстом державинского «Памятника» (1795), являющегося вольным переложением XXX оды Горация «К Мельпомене», в котором поэт говорит о личном бессмертии:

 

 

Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,

 

Металлов твёрже он и выше пирамид;

 

Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,

 

И времени полёт его не сокрушит.

 

Так! — весь я не умру; но часть меня большая,
От тлена убежав, по смерти станет жить,
И слава возрастёт моя, не увядая,
Доколь славянов род вселенна будет чтить...

 

 

О традиции подражания горациевой оде в русской поэзии я писал отдельно, а в связи с Державиным, стаявшим у истока этой традиции, замечу лишь, что в «Памятнике», как мне представляется, отразилось не его собственное, а заимствованное, присущее именно Горацию, как человеку античного мира, крайне субъективное и абсолютизированное представление об индивидуальном бессмертии.

 

Для сравнения, «Жизнь Званская» (1807), посвящённая стареющим поэтом другу, епископу Евгению Болховитинову, завершается иначе, по-державински:

 

 

Так, разве ты, отец! святым своим жезлом
Ударив об доски, заросши мхом, железны,
И свитых вкруг моей могилы змей гнездом

 

Прогонишь — бледну зависть — в бездны.

Не зря на колесо весёлых, мрачных дней,
На возвышение, на пониженье счастья,
Единой правдою меня в умах людей

 

Чрез Клии воскресишь согласья.

 


Так, в мраке вечности она своей трубой
Удобна лишь явить то место, где отзывы
От лиры моея шумящею рекой

 

Неслись чрез холмы, долы, нивы.

Ты слышал их, и ты, будя твоим пером
Потомков ото сна, близ севера столицы,
Шепнёшь в слух страннику, в дали как тихий гром:

 

‎«Здесь Бога жил певец, — Фелицы».

 

 

Что же касается оды «Бог» (1784), то в записях П.Н. Львовой, относящихся к началу рокового июля 1816 года, она упомянута дважды. «Раз утром, – пишет Львова, – (кажется 1 июля) я читала то место из литургии, где речь идёт о благоговении, с каким присутствующие должны всё своё внимание сосредотачивать на священнодействии. “Как это трудно! – сказал дядя. – Как часто во время службы о молитве и не думаешь. Правда, иной раз сердце разогреется, слёзы брызнут от восторга; кажется, как бы искра Господня заронится в душу, вспыхнет; но потом суета мирская опять займёт собою, и искра эта божественная совсем потухнет. Я в таком восторге, стоя у заутрени на Светлый праздник, написал первую строфу оды “Бог”…». Вечером того же дня на предложение племянницы почитать что-нибудь вслух из недавно вышедшего V тома его сочинений, Державин выбрал небольшую оду «Полигимнии» – «…имя, – комментирует рассказчица, – вымышленное для обозначения девицы Стурдзы, которая однажды очаровала его на вечере у г-жи Свечиной, прочитав ему в совершенстве всю оду “Бог”». Думается, однако, что именно последним обстоятельством, а не воспоминанием о «девице», был обусловлен выбор Державина. В «Полигимнии», кстати, тоже упоминается ода «Бог» («Мой гимн возглашаючи Богу»). Ещё более интересна в контексте нашего разговора финальная строфа этой оды:

 

 

Зрится в моём, горит вображенье,

 

Ах! как солнце, твоя красота!

 

Слышу тобой, мое выраженье

 

И очаровательна мечта

 

Всю душу мою наполняет

 

Пеньем твоим песен моих. —

 

Буду я, буду бессмертен!

 

 

Всё это важно для понимания истоков возникновения «Реки времён…», и В.Ф. Ходасевич прав, когда говорит об обращении поэта «к мысли о… бессмертии – в Боге», тем самым указывая нам на кульминационный момент державинской оды:

 

 

Твоё созданье я, Создатель!

 

Твоей премудрости я тварь,

 

Источник жизни, благ Податель,

 

Душа души моей и Царь!

 

Твоей то правде нужно было,

 

Чтоб смертну бездну преходило

 

Мое бессмертно бытиё;

 

Чтоб дух мой в смертность облачился

 

И чтоб чрез смерть я возвратился,

 

Отец! – в бессмертие Твоё.

 

 

Но Ходасевич почему-то считал, что сказанное Державиным некогда в «Боге», должно было непременно быть повторено им и в «Реке времён…», между тем как вполне достаточно и того, что оно там подразумевается. Ну право же, не всё нужно разжёвывать внимательному читателю, а уж тем более знатокам творчества «певца Фелицы», незабвенный Владислав Фелицианович!

 

Присмотримся теперь к первой строфе «Бога», написанной, как мы знаем, гораздо ранее, за четыре года до остального текста оды:

 

 

О Ты, пространством бесконечный,

 

Живый в движеньи вещества,

 

Теченьем времени превечный,

 

Без лиц, в трёх лицах Божества,

 

Дух всюду сущий и единый,

 

Кому нет места и причины,

 

Кого никто постичь не мог,

 

Кто всё Собою наполняет,

 

Объемлет, зиждет, сохраняет,

 

Кого мы называем — Бог!..

 

 

Вот за каким началом должно было что-то последовать, а «Река времён…», напротив, производит впечатление законченного высказывания, исчерпывающего тему и потому афористически сжатого. В нём – перекличка и одновременно итог многолетних размышлений Державина о бессмертии поэта и созданного им. Вывод не столь уж пессимистичен, как может показаться на первый взгляд: да, «памятник нерукотворный» рано или поздно пожрётся вечностью, но всё-таки, как мы помним, «металлов твёрже он и выше пирамид»! А сама эта прожорливая вечность есть не что иное, как аспект Бога:

 

 

Хаоса бытность довременну

 

Из бездн Ты вечности воззвал,

 

А вечность, прежде век рожденну,

 

В себе самом Ты основал.

 

 

Вообще же оригинальное творчество Державина не опровергает Горация, а открывает его узко-эгоистичной философии необозримую перспективу, не вторит древним авторам «К Мельпомене» и «Дао де цзин» (ср. у Лао-Цзы: «Кто умер, но не забыт, тот бессмертен»), а говорит о более высоких материях – о бессмертии абсолютном, не личном, как полагал Ходасевич, но надличном, достижимом лишь в Боге.

 

 

 
2.
 
 

           До середины прошлого века «Река времён…» считалось не до конца ясным, а по причине его пресловутой неоконченности ещё и бесперспективным для литературоведения текстом. Но в начале 1950-х американец М. Халле одним из первых заметил, что начальные буквы державинского восьмистишия представляют собой акростих: «РУИНА ЧТИ». В работе «О незамеченном акростихе Державина» (1959) Халле привёл следующий отрывок из его трактата «Рассуждение о лирической поэзии»: «Наконец сюды же относятся акростишия, или как у нас в церковных книгах называются краеграния (краестишия), в которых заглавные каждого стиха буквы содержат в себе имя, в честь коего стихи писаны, или какое-нибудь значительное слово, коего поэт открыто для всех сказать не хотел».

 

Очевидно, Халле не обманулся, – замеченный им акростих не выглядит случайным в стихотворении, даже если бы интерес его автора к «краегранию» остался нам неизвестен. Мы же, напротив, знаем, что к подобному способу шифровки Державин прибегал на практике, в поэзии. Но известные державинские акростихи, как «КНЯЗ КУТУЗОВ СМОЛЕНСКОИ» («Когда в виду ты всей вселены…», 1813), не представляют ничего необычного, а вот как следует понимать «РУИНА ЧТИ»?

 

Тут мнения филологов разошлись. Одни полагали, что слово «руина» было употреблено Державиным в более раннем своём значении, близком к европейским языкам, т.е. в смысле «разрушение, погибель». «Чти», согласно версии, предложенной Халле, относилось в далёкое прошлое, ко времени создания «Слова о полку Игореве» (XII век), в котором оно встречается дважды как форма родительного падежа к слову «честь». Таким образом, весь акростих попросту повторяет основную мысль восьмистишия о бренности земной славы.

 

           В противовес этому было высказано другое предположение, а именно что Державин, противопоставляя даже зрительно вертикальный текст горизонтальному, всё-таки воздвиг внутри своего пессимистического по тону предсмертного стихотворения «знак бессмертия». «Осмысляя себя в качестве руины, – писал А.А.Левицкий в статье «Образ воды у Державина и образ поэта» (1996), – автор создаёт себе своеобразное надгробие, которое будет стоять, несмотря на вечность в человеческом понимании времени, и не случайно “река времён”, аналог вечности, дословно вытекает в стихах из образа “руины”, последнего авторского представления о себе как дряхлейшем из стариков, которое сопровождало более ранние его изображения ключей, рек и водопадов… Но если раньше воды времени истекали из урн, то в этом стихотворении, олицетворяя себя самого в руине, Державин одновременно сам становится источником “реки времён”. Будучи ее “ключом”, он “уходит” общей судьбы вечности и воздвигает себе грандиознейший последний памятник – надгробие над звуками своей лиры, которое прочнее самого жерла вечности. Такого памятника не воздвиг сам Гораций. В нём… слышен “рев времен”, исходящий из вечно осыпающейся, но вечно возвышающейся, как водопад над рекой жизни, руины, которую невозможно не “чтить”».

 

           При всей соблазнительности версии, предложенной Левицким, при всей её поэтичности и одновременно простоте и кажущейся самоочевидности, она покоится на шатком основании – произвольной интонационной разбивке: «РУИНА. ЧТИ!» Однако, как представляется, в ней более верно, чем у Халле, толкуется второе слово, как глагол (М. Гаспаров в «Записках и выписках» (2001) почему-то назвал его бессмысленным).

 

           То, что Державину был известен текст памятника древнерусской литературы, ни о чём в данном случае не говорит. Американскому филологу можно было и не заглядывать настолько далеко в прошлое чуждого ему языка, а всего лишь присмотреться к слову «почтение». Тогда он мог бы заметить, что выражения «моё почтение» и «имею честь» недаром идентичны по смыслу – существительные в них оной корневой основы. Почтение – почесть – честь. Совершенно неважно, оказываем ли почтение памяти Державина, воздаем почести или чтим его память.

 

           То же касается и слова «руина». Оно, кстати, во времена Державина употреблялось и в современном нам значении, хотя в его поэтических текстах оно отсутствует. Именуется ли этим словом процесс или результат разрушения – разница, согласитесь, небольшая. Но в словосочетании «РУИНА ЧТИ» её все-таки оказывается достаточно, чтобы от подтверждения мысли, высказанной в восьмистишии, дойти до опровержения этой мысли.

 

Чтобы понять, наконец, державинский акростих, нужно поставить себя на место автора. Причём буквально. Правда, господский дом на живописном берегу Волхова, в Званке, как и предсказывал поэт, давно разрушился, но в Петербурге, на набережной Фонтанки, в доме-музее Державина воссоздана обстановка его рабочего кабинета. Особое место в интерьере занимает висящая на стене под стеклом «Река Времён, или Эмблематическое Изображение Всемирной Истории...» – копия созданной Фридрихом Штрассом, переведённой Алексеем Варенцовым и выпущенной в России в 1805 году той самой карты, глядя на которую, Державин писал своё последнее стихотворение. В верхней её части изображён парящий в облаках голубой шар, из которого изливаются вниз «исторические потоки». На крайне правом из них, под грифом «Изобретения, Открытия, Успехи Просвещения. Славные мужи», среди других знаковых имён XVIII века читаем: «Державин».

 

Думается всё-таки, что, несмотря на очевидный личный момент, так сказать, спровоцировавший стихотворение, в акростихе автор подражания Горацию не воздвигает себе очередной памятник, но призывает потомков ЧТИТЬ РАЗРУШЕНИЕ – закономерный процесс, вовсе не бессмысленно устроенный Богом в природе, чья «бездна» другим поэтом справедливо названа не только «всепоглощающей», но и «миротворной». А заодно и уважать то, чему суждено когда-нибудь исчезнуть.

 

В этом прощальном завете – подлинное духовное величие Державина.

 

 

4 ДРУЗЬЯ И ВРАГИ О СССР: 100-80 лет назад.

B894F9B9-A3FF-439B-9B7F-D1C2E368EF22.jpeg

Враждебность Запада к России сохраняется столетиями. То Наполеоновское нашествие в 1812 г., то Наполеон III под ручку с королевой Викторией гонят сотни тысяч своих войск в годы нового нашествия на Крым в середине XIX века. То объединённые вооружённые силы 14 империалистических государств, усиленные российской белой гвардией, предавшей русский народ, рвут Россию на части в годы Гражданской войны. То нашествие фашистской Европы на СССР, переросшее после поражения Запада во Второй мировой войне в холодную войну с мировой системой социализма.

1

Революция — великий праздник для рабочего люда и радость победы над жестокими эксплуататорами. и радость приобщения пролетариат к университетскому образованию, науке и высшей культуре. В то же время для буржуазии пролетарская революция — слезы утраты богатства, нажитого бесчестно эксплуатацией рабочих и грабежом других наций, а также власти над одурманенным лживой пропагандой пролетариатом.  

Как писал М. Горький:

«В мире существуют только две силы: класс капиталистов, раздираемый внутренними в нём противоречиями, жадностью, завистью, — класс людей, которые сделали своё дело, довели его до нелепости, до анархии, выродились, обессилели и — должны исчезнуть. Возникает к жизни, идёт на смену рабочий класс, сказочный Атлант, который держит на своих плечах земной шар, сила, создающая всё и, как свидетельствуют рабочие Союза Советов, способная создавать то, чего никогда не было и что считалось невозможным, — создаёт государство равных, социалистическое общество в мире капитализма.»Т. 26.

2

Первые 15 лет (с 1917 по 1932 гг.) после Великого Октября растерявшими после поражения в очередном нашествии на Россию, сосредоточила все своё внимание на осуждении первой мировой пролетарской революции и огромные средства тратила на ложь и разжигание фашистского конфликта.  

И все это время в мире, большей частью на Западе, издавались тысячи книг, публиковались сотни тысяч статей, написанные врагами России почти на многих языках. За последние три десятилетия в России появилось немало антисоветской литературы, в том числе доморощенными авторами. Не о ней речь.

   В данной статье мы рассмотрим лишь литературу, написанную за иностранными авторами, враждебно или дружественно настроенных по отношению к Советской власти.

Обратимся вновь к книге, о которой мы уже немного рассказали — «СССР ГЛАЗАМИ ИНОСТРАНЦЕВ. 1917-1932 гг.»

3

     ... М. Живов, составитель данного сборника, начал своё предисловие с вопроса: Как встретила мировая буржуазия Октябрьскую революцию?

“Неистовствуя в своей злобе, она фабриковала че­рез своих литературных агентов сотни книг и брошюр, полных  самой бессовестной лжи, самой гнусной клеветы на советский пролетариат, на пролетарскую диктатуру.

“Стоит просмотреть одни названия большинства книг.

В первый период революции, появились книги:

  • «Россия, закусившая удила» аме­риканца Гарпер.
  • «Большевики в роли могильщиков» немца Бернгардта Эргарта.
  • «Волки» кратко охарактеризовал большевиков другой немец, Герварт Фольк.
  • «Большевистский ад. В Петрограде под властью коммуны и террора» француза Р. Вошэ.
  • «Варварская Со­ветская Россия» (Мак Брайд — Америка).
  • «Русские Содом и Гоморра» (К. Гальберг — Дания).
  • «Обманщики и обманутые» (А. Линдеман — Германия).
  • «Об удовольствиях, о грязи, о крови» Габриэля Домерга. Автор последне книги писал: «Зло велико, велико, как земля, на которой оно распространилось. Оно так глубоко, что искоренить его можно только ог­нем и мечом. Это то, что пытались сделать немцы. Мы не допу­стим этого... Россия покинула нас. Это правда. Но было бы не­ справедливо с нашей стороны переносить на всех русских ошиб­ки некоторых из них. Было бы неправильно и невыгодно обижаться и оставлять поле действия свободным для победителей. Наоборот, надо действовать и действовать без промедления, чтобы вырвать этих несчастных, сбившихся с пути и находящихся в руках наших врагов, и заставить их перейти к нам  для своего и нашего спасения».

    Когда Гитлер в начале 1920-х писал свою книгу «Майн кампф», ему было с кого брать пример. Полки магазинов были завалены макулатурой, написанной его подельниками и фашистами с лаем и воем .

Основное содер­жание этих и многих других книг — «бегство от советских ужасов, бегство от крас­ного террора, бегство из большевистского ада». Цели две. Буржуазия делала все, что было в ее силах: во-первых, чтобы «уничто­жить первую республику труда, и во-вторых, «чтобы не допустить до трудя­щихся масс правду о нашей революции.»

М. Горький писал о человечестве той послереволюционной эпохи:

«Мы выступаем в эпоху всеобщего одичания, озверения и отчаяния буржуазии, — отчаяния, вызванного ощущением её идеологического бессилия, её социального банкротства, в эпоху её кровавых попыток возвратиться, путём фашизма, к изуверству феодального средневековья».

Как точно сказано!

3

Позже стали раздаваться голоса в защиту Октябрьской революции в Англии, Германии, и Америке. Речи, произнесенные Бернардом Шоу в Англии, статьи Анри Барбюса во Франции, пламенные стихи Иоганнеса Бехера в Германии.

«Одновременно, несмотря на блокаду ряд писателей, более или менее близких к революции, пытались пробраться, несмотря на блокаду, в Страну советов и посмотреть собственными глазами, как строит новую жизнь пролетариат, взявший власть в свои руки....

Они писали другие книги. Например, Макс Бартель и Франц Юнг, «два типичных представи­теля мелкобуржуазной интеллигенции, в период революцион­ного подъема примкнувшие к революции, а потом, испугавшись трудностей борьбы, изменившие ей, в те годы написали не­большие книжки, правдиво, а порою далее страстно отразившие революционные победы советского пролетариата.»

В небольшой книжке Франца Юнга «Поездка в Россию» особенно ярко по­казано, как советская власть изменила положение женщины, какие новые широкие перспективы открыла она перед молодежью. У Бартеля имеется ряд книг, и самая интересная из них — это книга о Красном Урале, в которой он показывает, до чего довела контрреволюция богатую промышленность Урала, сколько че­ловеческих жизней стали жертвой белого террора колчаковских банд, в которой он разоблачает клевету и ложь буржуаз­ной печати о красном терроре революции.»

Чешский писатель Иван Ольбрахт, немецкий писатель, пацифист и гуманист Артур Голичер, немецкий писатель и эко­номист Альфонс Гольдшмидт, английский писатель и журналист Артур Рейсом, немецкий очеркист Альфонс Пакэ приезжали в Советский союз с искренними намерениями...

«Альфонсу Пакэ, казалось, что день 7 ноября — это «день бракосочетания идеи с хаосом», что «город скован, если в нем не кипит торговля, что жизнь кончена, если она не идет так, как в других столицах мира,...что это скованный город,в в котором нет никакой торговли, который бездельничает и обезлюдевает, не может стать ничем иным, как солнечными часами новых веков...»

4

Многие из этих писателей - пишет П. Живов - проявили «неумение полностью осознать и воспринять те вели­чайшие исторические сдвиги, которые совершила в стране Октябрьская революция.

«Характерна в этом отношении книга Герберта Уэллса «Россия во мгле». Воображение этого автора ряда фантастических романов не могло охватить перспективы, открывшиеся перед страной после Октябрьской революции. Он признает, что советское правительство «в настоящее время (речь идет о 1920 г.)— это единственное возможное в России правительство.... Он допускает, что крестьянам живется даже лучше, чем в 1914 году «так как у них теперь больше земли и они освободились от помещиков».

«Но Уэллс - это мещанин с головы до ног. Он изрекает: «Грубая марксистская философия, которая делит всех людей на буржуазию и пролетариат, которая рассматривает социальную жизнь как до глу­пости простую «борьбу классов», не имеет никакого понятия об условиях, необходимых для коллективной интеллектуальной жизни». Передавая свою беседу с Лениным, которого он назы­вает «кремлевским мечтателем», Уэллс еще больше показывает всю «глубину» своей фантазии и своего непонимания нашей ре­волюции. Когда Ленин рассказывал ему об электрификации, о перспективах нашего экономического развития, Узллс мог толь­ко развести руками. Ленин сказал ему: «Приезжайте опять в Россию через десять лет и посмотрите, что мы за это время сде­лаем». Уэллс не приехал больше в Россию. Он знает, что планы «кремлевского мечтателя» получили свое реальное осуществ­ление. Но это не помешало ему недавно выступить против Со­ветского союза. Это делает тем более интересной его книгу, одну из первых книг, написанную писателем с мировым именем о Советской республике.

5

В период нэпа участились приезды иностранцев в Советскую Россию. Это была пора, когда Страну советов посетили уже мно­гие делегации иностранных рабочих, когда наряду с клеветни­ческими книгами появились многие книги, освещавшие нашу революцию с пролетарской точки зрения.... В этот период нача­лись поездки «деловых людей Запада», которые отправлялись в Советскую республику, чтобы определить возможности тор­говых сношений с нами, чтобы устанавливать эти сношения... И вот все эти люди оказывались растерянными перед лицом тех «противоречий», которые представлялись им в нашей жиз­ни, когда, с одной стороны, власть в руках рабочих, ... а с другой стороны, открыты кафе и рестораны, магазины полны товаров, и все это доступно тем, у кого есть деньги, доступно нэпманам, которых рабочая власть терпит, несмотря на то, что легко могла бы покончить с ними, которым она как будто даже покровительствует».

«Буржуазные бытописатели Советской страны, конечно, не могли понять ни политики советской власти, ни значения нэпа. И они предпочитали делать сами желательный для них вывод: Советская Россия идет, мол, назад к капитализму. Один из тог­дашних путешественников Рудольф Аемис формулирует четко это свое мнение: «Коммунистическая партия, очевидно, утра­тила свои прежние цели борьбы после того, как она разрушила здание капиталистического хозяйства, а ее собственная эконо­мическая система в течение последних лет оказалась все более и более неосуществимой. Она вынуждена теперь вернуться назад к основам капиталистического хозяйства»...

«Мы знаем ряд книг, в которых нэп получил иное толкование, иное отражение.

Надо, однако, подчеркнуть, что и некоторые друзья Советской республики поддавались смущению, приезжая к нам в пе­риод нэпа... Но достаточно было быть другом Советской республики, чтобы разобраться во всех мнимых противоречиях, чтобы прими к правильным выводам: «Попасть теперь в Россию, — пишет Мартин Андерсен-Нексэ, — значит быть вовлеченным в головокружительный Мальстрем. Здесь меряется силами ста­рое и новое, отжившее и молодое, самые властные идеи будущего и самый зловредный материализм прошлого. Новая экономическая политика — нэп — видный участник в этом бою. Нэп есть попытка впрячь последние силы закатывающейся культу­ры в колесницу нового строя и воспользоваться их предсмерт­ными; непокорными порывами для продвижения колесницы  еще немного в гору». И еще дальше он пишет: «Чтобы старому времени открылся свободный путь, нужно сперва, чтобы весь русский пролетариат был стерт с лица земли».

  Давайте вспомним нэп, пышно расцветающий сегодня в Китае и Вьетнаме.  Разве не те же самые гадости о восточных нэпах пишет сегодня желтая пресса?!...

6

«Внимание всего мира к Стране советов было снова привлечено в тяжелые дни смерти Ленина. Поэты всех стран и народов слагали траурные гимны в честь великого вождя мирового про­ летариата, лучшие писатели посвящали его памяти строки, полные глубокого искреннего волнения. И это были не только слова о Ленине, это были слова о ленинском пути, о ленинских заветах, осуществляемых в одной шестой части мира.

«Британское правительство, — писал тогда Бернард Шоу,— к своему великому изумлению увидело, что английский пролетариат определенно осуждает его поддержку врагов Ленина и является решительным врагом такого рода антиленинизма. Я не сомневаюсь, что настанет день, когда в Лондоне будет воздвигнута статуя Ленина рядом со статуей Георга Вашинг­тона».

    Б. Шоу и в самом страшном сне представить себе не мог, что наступят в России времена, когда по приказу кремля Мавзолей Ленина станут закрывать тряпками и фанерой в дни великих побед советского народа....

А вот М. Горький не исключал такого варианта, когда писал о советском мещанине, кулаке, нэпмане. Он был ВЕЛИКИМ ТЕОРЕТИКОМ не только в литературе, но и в ПОЛИТИКЕ. Именно на эти его работы буржуазные литературоведы пытаются исключить из его богатейшего наследия. В будущем именно на них, надо верить, обратят внимание молодые исследователи его творчества.  

(Продолжение следует)

«Люби Россию нежно…»

Монархи собственноручно посвящали русских писателей в героико-патриотическую тему


«Герой нашего времени», милостивые государи мои, если перефразировать Лермонтова, менее всего укладывается в художественный метод реализма, известный как изображение типических характеров в типических обстоятельствах.


Не укладывается по одной простой причине: Печорин — это всё-таки литературная гипербола, но никак не типический образ, обобщённые черты которого якобы были когда-то подмечены Михаилом Лермонтовым. И посыл к роману не более чем приём, используемый для того, чтобы заинтриговать читателя, а заодно и отвести возможные в таком случае обвинения: мол, что скрывать, самого себя тут автор показал, один в один, об этом ещё «неистовый Виссарион», одержимый наш критик, твердил…


Портрет, составленный из пороков

Самая пора решительно отказаться от школьного представления о классическом произведении, которое основано на жизненном опыте опального офицера лейб-гвардии Гусарского полка, дважды переведённого по августейшему повелению на Кавказ. Где в романе Печорин, а где сам Лермонтов — это учёным-филологам ещё предстоит разобрать по атомам и молекулам, отделив факты биографии поэта и его собственный художественный вымысел.


Что ж, провидческому гению такого ранга, как Лермонтов, не позавидуешь: точно на роду ему было начертано непонимание современников, что лишь подтверждал финал земного пути Михаила Юрьевича. Вся беда в том, что знакомые и друзья поэта элементарно не вытягивали на его высоченный уровень (второй номер в русской литературе, впереди Гоголя!), отсюда и возникали все недоразумения: и конфликты, и дуэли.


Но, собственно, кто такой Григорий Александрович Печорин? Прежде всего, русский офицер, который должен служить верой и правдой царю и Отечеству. Нет сомнений в том, что этот литературный герой, метущийся в поисках своего места в жизни, что бы ни случилось, присяге останется верен до конца. Конечно, для боевого «кавказца» Печорин изображён как человек весьма странный («ставнем стукнет, он вздрогнет и побледнеет»), вместе с тем ему позавидует даже искушённый ружейный охотник Оренбургской губернии («при мне ходил на кабана один на один»). Вот только в романе мы чаще видим этого офицера в бытовых поединках с вездесущими амурами: то черкешенку Бэлу в крепость привезёт, то княжну Мери любовной игрой с ума сведёт, то с Верой, видите ли, ещё не до конца разобрался... Ловелас, да и только!


Литературная критика советской поры донжуанский реестр Печорина (кстати, не самый большой для первой половины XIX века) списывала на порочный режим, рассматривая лермонтовского героя как продукт крепостнических отношений. Но царю Николаю Павловичу не на кого было списывать. Он был крайний и потому негативно воспринял Печорина, едва роман вышел из печати.


Что вообще должен был думать император об этом образе, пусть даже и созданном в творческом воображении автора? Только как о чисто литературном «портрете, составленном из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии», как утверждал в предисловии господин сочинитель? Любовные поединки в живописных фазах их развития расписывались почти во всех частях «Журнала Печорина», а героические-то подвиги на Кавказе где? Ведь и у поручика 77-го Тенгинского пехотного полка тоже был свой Валерѝк, достойный высокой боевой награды (вот только поэт её не получил, увы)…


Если уж пушкинский Кюхля, достаточно искушённый в литературном плане, так и не понял, для чего Лермонтов «истратил свой талант на изображение такого существа, каков его гадкий Печорин», что говорить о других современниках? Вот и царь сделал вывод: в нравственном отношении вещь ущербна. «Жалкая книга, показывающая большую испорченность автора», — вынес жёсткий приговор император, прочитав «Героя». В некотором роде Николай Павлович даже оппонировал Лермонтову, поучая цесаревича Александра: «Люби Россию нежно, люби с гордостью, за то, что ей принадлежен и Родиной называть смеешь». Как будто только что узнал в стихотворении «Родина» (в авторской рукописи это «Отчизна») о «странной» к ней любви. Хрестоматийные для нас стихи поэта появились в апреле 1841 года в журнале «Отечественные записки», где сообщалось, что отпускной поручик Лермонтов недавно приехал с Кавказа и что «русской литературе готовятся от него драгоценные подарки».  


В отличие от редакционной братии, сам император «Героя нашего времени» не рассматривал в качестве такого «подарка». Более того, сильно преувеличенный и явно отрицательный образ он невольно принял на свой счёт, наученный горьким опытом печально известного гоголевского «Ревизора»: «Всем досталось, а мне — более всех!»


Но даже если царь «разгневался», это ещё не означало, что уже раскупленный тираж журнала он запретил, хотя первый цензор Империи имел такое право. Вполне допускаю, что чашу весов перетянул на себя «добрый простак» Максим Максимыч, «который и не подозревает, как глубока и богата его натура, как высок и благороден он», или деликатный доктор Вернер. Не Грушницкий же!

Жизнь как служба

       

Итак, надежды государя после прочтения последней журнальной публикации романа Лермонтова не оправдались. А время шло, и казалось, что спрос так и останется без предложения. Но этого всё же не случилось: августейшую потребность в истинном герое Отечества, характере цельном, совершающем подвиги, реализовал уже другой литератор, который тоже начинал военную карьеру в николаевскую эпоху.


Достоверный исторический факт: царь собственноручно разрешил сочинительство артиллерийскому офицеру Льву Толстому. Правда, ограничил его исключительно военным изданием «Русский инвалид», хотя фейерверкер 4-го класса, произведённый вскоре после экзамена в прапорщики, замахивался на большее — выпускать собственный журнал для армейской среды. Похоже, правильно царь поступил, к тому же деньги от продажи помещичьего дома в Ясной Поляне, предназначенные для «Военного листка», Лёвушка быстро промотал. Не сходились звёзды для жизнелюбивого графа на редакторском поприще, да и дипломатией, столь необходимой в издательских делах, он не обладал. Что уж говорить о той рутине, в которую мог бы погрузиться будущий властитель русских дум, отдавая предпочтение чисто военной публицистике? Описания сражений, «подвиги храбрости» и популярные статьи об инженерном и артиллерийском искусстве, — всё это было явно не для него, здесь, как в игральные карты, он тоже перебрал!


«Я смотрю на человеческую жизнь как на службу, так как каждый должен служить», — любил наставлять наследника государь Николай Павлович, а заодно и своих подданных, и это становилось хорошим побудительным мотивом для многих будущих писателей. Служили штабс-ротмистр Алексей Хомяков, штабс-ротмистр Афанасий Фет, инженер-поручик Фёдор Достоевский, генерал-майор Всеволод Крестовский — только в XIX веке военных в русской литературе наберётся полнокомплектный «Взвод», Захар Прилепин подтвердит.  


Молодой Толстой тоже становился в этот славный строй, уже имея за плечами неудачный опыт учёбы в Казанском императорском университете и стойкое желание отправиться за славой на «прелестный Кавказ». Но уже «занималась алая заря» над Дунаем и полуостровом Крым, куда получил новое назначение батарейный командир.

Сама правда — главный герой

Именно там появился и прочно вошёл в отечественную классику цикл «Севастопольские рассказы», где вчерашний юнкер, став прообразом повесы Оленина (повесть «Казаки»), теперь доблестно сражался на бастионах. Он уже не мог ощущать себя «лишним человеком», каким революционно-демократическая критика обозначила людей его типа. А главным героем Толстого, которого автор любил «всеми силами души и который всегда был, есть и будет прекрасен», становилась сама правда: начинающий литератор впервые об этом заявил читателям в рассказе «Севастополь в мае».


Легенда гласит: царь-реформатор Александр Николаевич, вступивший на престол в 1855 году, после «Севастопольских рассказов» так расчувствовался, что строго-настрого наказал отцам-командирам беречь от какой-либо потенциальной опасности даровитого автора. «Севастополь в декабре месяце» вообще имел у публики грандиозный успех, рассказ особо отмечал сам государь, распорядившись перевести его на французский язык и срочно напечатать в русском журнале «Север», что выходил в Брюсселе.    


По большому счёту, для поругаемого ныне Льва теперь уже венценосный сын Николая Павловича становился тем «крёстным отцом», который стимулировал автора к созданию в отдалённой перспективе эпопеи «Война и мир», самого сильного русского романа в истории мировой литературы. Выходит, не зря пророчествовал маститый прозаик Алексей Писемский, ознакомившись с одним из крымских произведений пока ещё скромного артиллериста: «Этот офицеришка всех нас заклюёт, хоть бросай перо».    


Конечно, и в блестящем романе Льва Толстого самоедства у героев вполне хватает, и писатель без стеснения воздаёт по заслугам титульной нации за самоуверенность и самоуспокоенность, но когда Родина в опасности, до рефлексии ли? Война и внешний враг Отечества — эти два критических обстоятельства всегда кристаллизуют русский национальный характер, в какие бы одежды ни рядился его представитель и как бы его ни называли потом ангажированные литературные исследователи.


Эх, Россия-матушка, куда несёшься-катишься? Побеждая врага внешнего, ты пасуешь перед врагом внутренним, каким во все века у нас выступает чиновно-бюрократическое сословие. Вот «герой нашего времени», вот кто множит пороки Отечества, и это, увы, далеко не гипербола литератора Лермонтова!


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

3. СССР и ЛЕНИН — МНЕНИЕ ИНОСТРАНЦЕВ: 80 лет назад.

E26D28F8-3C55-4657-978D-46863ADD42AB.jpeg  

Четвертая хорошая новость — в той же книге «СССР ГЛАЗАМИ ИНОСТРАНЦЕВ. 1917-1932 гг.»* я нашёл массу материалов о том, как воспринимала Ленина прогрессивная интеллигенция стран Запада, как она оценивала она его роль в истории и в истории России и человечества.

F73651D1-9533-4F9C-A8A7-C5EE78E6B5B0.jpeg

Составитель сборника материалов М. Живов писал:

«В этой книге собраны отрывки произведений нескольких десятков европейских интеллигентов об Октябрьской револю­ции..., книга дает много материала для изучения отношения интеллигенции к пролетарской революции».

Книга даёт много информации о мировоззрении прогрессивных писателей Запада. Большинство из них положительно отзывались и об СССР и о Ленине.

1

Никогда не предполагал, что за 15 лет после Великого Октября уже «...несколько тысяч томов были написаны на разных языках, людьми самых разнообразных категорий и мировоззрений. Часть этих тысяч составляет иностранную художественную литературу об Октябрьской революции, о гражданской войне, о социалистическом строительстве.

Уже было опубликовано огромное количество романов из советской жизни, сотни книг и брошюр, написанных людьми, посетившими Советский союз, немалое количество сборников очерков, запечатлевающих в той или иной форме жизнь Советского Союза, - писали составители сборника, - «мы имеем здесь и книги, написанные друзьями Советского союза, и книги, принадлежащие перу врагов пролетариата, явных, скрытых, маскирующихся, имеем бесконечное количество лживых бро­шюр с «воспоминаниями», «показаниями очевидцев» и т. д.

Но вся эта литература представляет чрезвычайно большой интерес как первоисточник для честного историка: она показывает отношение разных групп и категорий в разные периоды к стране пролетарской диктатуры; показы­вает, как нарастал за рубежом интерес к Стране советов, как наши враги пользовались литературой в качестве орудия для борьбы с нами; показывает, как под влиянием успехов СССР совершался перелом в мировоззрении зарубежной интеллиген­ции.

«В настоящее время, через пятнадцать лет после великих Октябрьских дней 1917 г., весьма поучительно бросить взгляд на всю эту литературу, ибо в ней своеобразно отразился путь нашей борьбы, путь наших завоеваний и побед.» - писал составитель. Не менее «поучительно бросить взгляд на всю эту литературу» спустя 101 год после Октябрьских дней 1917 г. И сравнить, ЧТО О ТЕХ ЖЕ СОБЫТИЯХ пишут современные буржуазные интеллигенты.

2

В сборнике, о котором я начал свой рассказ в первой публикации, я нашёл раздел «СОВРЕМЕННИКИ О ЛЕНИНЕ».

Что же они, его современники, иностранные прогрессивные писатели, не одураченные антикоммунистической  и националистической пропагандой, думали о Ленине, вожде мирового пролетариат, навечно вписавшего своё имя золотыми буквами в мировую историю?

Что они думали о мыслителе и философе, практике и теоретике революционной теории, создателя конкретной теории захвата власти пролетариатом в буржуазных странах и практика, начавшего строительство социализма в России?

Речь идёт в основном о крупных писателях Запада, признанных классиках мировой литературы, а не о второразрядных деятелях культуры.

Как вы замечаете, я стараюсь не навязывать читателю свое мнение. Главное для нас — это мнение прогрессивных деятелей, современников М. Горького, о стране Советов и о Ленине, теоретике и практике социалистической резолюции. Это есть не что иное как НАРОДНАЯ правда. Она отличается от БУРЖУАЗНОЙ правды-кривды в корне и сегодня как и в те далекие времена.

БЕРНАРД ШОУ

  • Бернард Шоу (1856-1950) — один из популярнейших английских писателей, приобревший известность своими пьесами («Профессия г-жи Уорен», «Пиг­малион» и др.), в которых высмеивает лицемерие, ханжество, мещанство, выступая против социальной несправедливости, существующей в капиталистическом обществе. В 1925 г. получил Нобелевскую премию. Шоу называет себя социалистом, но по­следовательным социалистом никогда не был: наоборот, с 1884 г. по 1911 г. был членом исполкома Фабианского общества (ре­формистской организации буржуазной интеллигенции, боров­шейся против революционной политики социал-демократии). В 1931 г. приезжал в СССР, после чего поместил ряд сочувст­венных СССР статей, вызвавших возмущение всей мировой буржуазной прессы.)

      “Бесполезно воздавать похвалу Ленину теперь, когда он умер. Я счастлив, что около шести лет тому назад, — когда клевета на Ленина в английской печати превосхо­дила даже клевету на Георга Вашингтона в 1780 г. и когда британское правительство истратило 100 млн. фунтов стерлингов на финансирование врагов Ленина,— я счаст­лив, что я приветствовал тогда Ленина как величайшего государственного деятели Европы в надписи на одной из моих книг, которую я послал Ленину. Я надеялся, что это поможет Ленину показать, что в Англии живут не только жертвы, одураченные буржуазной пе­чатью, но и класс политических слепцов. Но так как в то время почтовое сообщение с Россией было чрезвычайно затруднено и свирепствовала цензура, боюсь, эта книга, хотя она и была послана через русскую миссию, увы, не прибыла по назначению.

«Я — революционер, я думаю, что я родился революционером. До 1917 года я никогда не слышал имени Ленина так же, как и большинство жителей Англии, где я жил и откуда я приехал. Мы не много знали о Ленине. Другие вожди говорили нам о его трудах, открытиях, о его ох­вативших весь мир идеях. Любопытно, что в других стра­нах он произвел то же самое впечатление, какое он про­извел в России. Я не знаю, почему это было так, быть может, это было какой-то таинственный магпетизм. Он был только человеком, но человеком, провесходящим всех остальных, человеком, которого можно поставить в один ряд лишь с немногими. Но и в ряду этих немногих он на голову выше остальных. Он выделялся не только в России, но и в Европе, где долго о нем ничего не знали...

«Вы не должны думать, что значение Ленина — дело прошлого, потому что Ленин умер. Мы должны думать о будущем, о значении Ленина для будущего, а значение, его для будущего таково, что если опыт, который Ленин предпринял,— опыт социализма— не удастся, то современная цивилизация погибнет, как уже много цивилизаций погибло в прошлом. Мы знаем теперь из истории, что существовало очень много цивилизаций и что они, достигнув той точки развития, до которой дошел  теперь западный капитализм, гибли и вырождались. Не­ однократно представители человеческой расы пытались обойти этот камень преткновения, но терпели неудачу. Ленин создал новый метод и обошел этот камень преткно­вения. Если другие последуют методам Ленина, то перед нами откроется новая эра, нам не будут грозить крушение и гибель, для нас начнется новая история, история, о ко­торой мы теперь не можем даже составить себе какого-либо представления. Если будущее с Лениным, то мы все можем этому радоваться, если же мир пойдет старой тропой, то мне придется с грустью покинуть эту землю.

РОМЕН РОЛЛАН

  • (1866-1944) приветствовал Февр. революцию 1917 г. Октябрьскую революцию он воспринял как событие громадного междунар. значения, но долго оставался противником диктатуры пролетариата, отвергал революц. насилие как метод борьбы с эксплуататорами. В 1919 опубл. «Манифест независимости духа». Под ним подписались деятели культуры разных стран; этот документ содержал призыв к интеллигенции — помогать прогрессу человечества силой мысли и слова, не вмешиваясь непосредственно в политич. жизнь. Именно такой позиции придерживался сам Р. Роллан в 20-е гг. Его пьесы о Великой франц. революции — «Игра любви и смерти» (1925), «Вербное воскресенье» (1926), «Леониды» (1927) — утверждали в конечном счете необходимость и благотворность революц. переворота, но снова выдвигали на первый план человеч. трагедии и жертвы, неизбежно возникающие в ходе острой политич. борьбы. В поисках новых, свободных от кровопролития форм историч. деятельности Р. обратился к опыту индийского народа и его религ.-нравств. учениям «Махатма Ганди», 1923; труды о Рамакришне и Вивекананде, 1929—30. Вместе с тем он продолжал внимательно следить за ходом обществ. и культурного развития СССР, неоднократно выступая против антисов. кампаний и воен. приготовлений реакц. буржуазии. В 1920-е гг. окрепла дружба Р. с Горьким, с к-рым он начал переписываться в 1917; более тесным стал дружеский контакт с А. В. Луначарским, с к-рым Р. познакомился в годы 1-й мировой войны. В ст. «Прощание с прошлым» (1931) он критически пересматривает концепцию «независимости духа» и утверждает историч. значение рус. революции; в ст. «Ленин, искусство и действие» (1934), вошедшей в сб. статей «Спутники» (1936), он анализирует обществ. назначение писателя, художника в свете идей, высказанных В. И. Лениным в статьях о Л. Н. Толстом. Вместе с А. Барбюсом Р. участвовал в подготовке конгрессов против войны и фашизма, стал одним из идейных вдохновителей междунар. антифаш. фронта. Идейная эволюция Р., его публицистич. деятельность отражена в сб-ках статей «Пятнадцать лет борьбы» («Quinze ans de combat», 1935) и «Мир через революцию» («Par la révolution la paix», 1935). Сведения взяты мною из Краткой энциклопедии на сайте http://feb-web.ru/feb/kle/kle-abc/default.asp

     “Я никогда не разделял взглядов Ленина и русского большевизма и никогда этого не скрывал. Я слишком закоренелый индивидуалист и идеалист, чтобы примкнуть к марксистской вере и ее материалистическому фата­лизму. Но именно по этой причине я придаю большое значение большим личностям, и по этой причине Ленин необычайно привлекает меня. В Европе этого столетия я не знаю другой такой крупной личности.

“Уверенно и сильно вел он руль своей воли через хао­тические волны человеческого океана, и долгие времена будет виден его неизгладимый след. Через все бури вел он на всех парусах свой корабль навстречу новому миру,

Ленин — самый великий человек дела нашего века и самый бескорыстный.

       М. Горький о Ромен Роллане в 1926 г. писал:

«Я преклоняюсь перед Романом Ролланом именно за эту его веру, которая звучит во всех его книгах, во всём, что он делает. Для меня Р.Роллан уже давно Лев Толстой Франции, но Толстой без ненависти к разуму, без этой страшной ненависти, которая была для русского рационалиста источником его великих страданий и так жестоко мешала ему остаться гениальным художником.

Говорят: Р.Роллан — дон-Кихот. С моей точки зрения, это лучшее, что можно сказать о человеке. В безжалостной к нам, людям, игре сил истории человек, который жаждет справедливости, — тоже сила и способен противостоять стихийности этой игры.

Владимир Ленин сумел доказать, что философия истории Льва Толстого очень далека от истины и что роль личности в истории не совсем такова, как её оценивал Карл Маркс. Р.Роллан упрям и смел, как настоящий француз, и поистине свободный человек. Нужно обладать крепкой верой в свою правду, чтобы в те дни, когда тысячи отживших людей, обрадованных смертью Ленина, злорадно ликовали, сказать им спокойно и кратко: "Ленин — самый великий человек дела нашего века и самый бескорыстный".

Р.Роллан — первый из литераторов Европы поднял свой голос против войны. Его за это многие возненавидели. Ещё бы — кто же способен любить человека за правду?»

АНРИ БАРБЮС

  • Анри Барбюс (1874-1935) — французский писатель, приобревший мировую известность благодаря своему роману «В огне», являющемуся непревзойденным до сих пор антимилитаристическим романом по убедительности изображения и по яркости протеста против войны. Барбюс начал писать еще в конце прошлого века, но прочное место в литературе занял после опубликования этого романа. За последние годы им напи­саны ряд произведений — «Палачи», «Звенья цепи», «Иисус», «Насилие», «Что было, то будет» и др. Барбюс не раз приезжал в Советский союз. В первый раз в десятилетнюю годовщину Ок­тябрьской революции, когда выступил с докладом на конгрессе друзей СССР и на первой конференции пролетарских писате­лей. Барбюс написал две книга о СССР: первая — «Что сделано в Грузии», и вторая — «Россия». Мы помещаем один из очерков из первой книги. Анри Барбюс широко популярен не только во Франции, но и за пределами ее; его роман «В огне» переведен на двенадцать языков. На русский язык переведены почти все послевоенные произведения Барбюса. В последнее время, в связи с усилившейся военной угрозой, Барбюс неоднократно выступал на защиту Советского Союза. В 1932 г. он выступил в «Юманите» со статьей «Защищайте Советский Союз», которую мы приводим в этом сборнике. В июле этого года он поместил в этой же газете большую статью в связи с процессом Горгулова, убийцы французского президента Думера; в этой статье он резко разоблачает антисоветские интриги французских империалистов. Барбюс принимал активное участие в подготовке антивоенного конгресса 1931 г.)

«Я все ещё нахожусь под тяжестью того подавляющего чувства, которое овладело мною, когда я узнал о смерти этого величайшего человека. Для меня Ленин — одна из совершеннейших и исчерпывающих личностей, кото­рую я любил больше всех. Что меня наиболее изумляло в его учении, в его интеллекте, в его воле,— это способ­ность в великой человеческой комедии отличать факты от призраков.

ГЕНРИХ МАНН

  • Генрих Манн (1871-1950) известный немецкий буржуазный писатель. Радикально настроенный, он в некото­ рых своих произведениях дает сатиру на современную буржуа­ зию. В романе «Верноподданный» — резкий шарж на вильгель- мовскую монархическую буржуазию. Почти все произведения переведены на русский язык.

«В жизни Ленина мы видим несокрушимую преданность делу, необходимо связанную с беспощадностью по отноше­нию ко всем тем, кто становится поперек дороги этому делу. Ради этой преданности я должен мириться с этой беспощадностью. Это мне облегчается тем, что Ленин умел из­менять свое дело сообразно с потребностями живых людей. Он, следовательно, любил людей не меньше своего дела; поэтому он был велик в своем творчестве.

Величие Ленина еще более уяснилось мне из сравнения с нынешней Германией. Что мы видим у нас? Только сле­пую ненависть к идее и делу, к идее как обновляющему принципу и к человеческому обществу как делу творче­ского разума. У нас все предоставлено бессмысленному случаю, и в результате мы имеем только разрушение, но неполное разрушение, а после этого по-знахарски, вслепую пытаются вернуть негодное и называют это «восстановлением».

И в Германии мы тоже имеем экспроприацию, массовый голод и вымирание целых классов. К этому присоединя­ется нравственное падение, люди не видят перед собой никакой путевой звезды в будущем, никакой возвышаю­щей идеи. Как ни смотреть на то, что произошло в Рос­сии, Ленин сделал свой народ счастливее, и поэтому он сам был счастливее, чем может быть какой-либо деятель в Германии.

МАРТЕН АНДЕРСЕН НЕКСЭ

  • Мартин Андерсен-Нексэ (1869-1954) рево­люционный датский писатель. Герои его произведений—пасынки апиталистического общества. Написал ряд романов и новелл; наиболее известны: «Завоеватель Пелле», «Сыны человеческие», «Пассажиры пустых мест». В результате поездки в Советскую Россию в 1922 г. написал книгу «Навстречу молодому дню», про­никнутую глубочайшими симпатиями к русской революции. Не будучи коммунистом, он сумел понять все историческое значение нэпа на путях строительства социализма. В 1931 г. при­езжал вторично в СССР, оставаясь тем же горячим сторонни­ком и искренним другом пролетарской диктатуры.

«Из всех слухов, которые доходили до нас из Советской России, самым потрясающим был тот, в котором мы однажды почувствовали его правдивость,— первое смутное сообщение о смерти Ленина.

Ленин умер. Каждый из нас чувствовал инстинктивно, что это безжалостный факт. Это не был слух. Это была весть— ко всем!

“Я видел рабочего в истрепанной одежде, как он оста­новился, точно подавленный тяжелым ударом судьбы, когда ему передали эту весть. И я подумал: могла ли какая-нибудь другая весть, как эта, действовать таким тяжелым ударом по всей земле, на все человечество? Всюду, где бьется человеческая жизнь, я видел малень­ких людей, таких несчастных и растерянных из-за того, что они не могут примкнуть к рядам своих, что они не идут в одной шеренге вперед, что они не могут утвердить в себе идеи пролетарского движения. Но эти люди, если у них рождался сын, называли его именем Ленина. Ленин — это они могли понять.

“Он был их величайшей надеждой. Ленин умер!

“Величайшие идеи развития всегда воплощали человеческие личности — более или менее удачно. Это привело к индивидуализму, к представлению, будто личности де­лают истерию. Пролетариат не разделяет этой теории. Мы знаем,что отдельные личности в лучшем случае яв­ляются удачным выражением многих, что гений только тогда гений, если он воплощает силу всех нас. Ни одно движение не основано так полно и целиком на массе, как наше. Классовая борьба пролетариата не оставляет места для преклонения перед личностью. И несмотря на это или, может быть, именно поэтому, в наших рядах ока­зался величайший человек современности. Кто из великих мира сего может быть поставлен вровень с ним по величию духа? И даже малосознательный бродячий рабочий, стоило ему только взглянуть на портрет Ленина в га­зете, восклицал: «Да, это товарищ!» Так он полностью олицетворял величайшие идеи человеческого развития.

ТОМАС МАНН

  • Томас Манн (1875-1955) брат Генриха Манна, пользующийся не меньшей известностью как писатель. Томас Манн — певец старой буржуазии, ее тоски о прошлом, об отми­ рающем предпринимательском духе. Наиболее известен его ро­ман «Будденброки».

«Несомненно, Ленин — всемирно-историческая вели­чина. Властитель дум в новом, демократическом, гигант­ском стиле. Заряженное силой соединение воли и ас­кезы. Великий папа идеи, полный миросокрушающего божественного гнева. Сказочный витязь героической саги, сказавший: «Да будет проклят тот, кто опускает свой меч, боясь крови».

ГЕОРГ ЛУКАЧ

  • Г е о р г Л у к а ч (1885-1974) — известный венгерский революционный писатель, философ, публицист и критик. Написал книгу о Лени­не. Его перу принадлежат две книги по истории литературы — «История романа» и «Пути трагедии».

Оппортунисты говорят: Ленин догматически применил опыт русской революции к совершенно различным усло­виям Европы. Их деды в свое время говорили: Маркс обобщил условия развития английского капитализма в за­коны развития всего человечества. В обоих случаях оп­портунисты упустили из виду одну мелочь, а именно, что Маркс и Ленин были гениями во всемирно-историческом масштабе. Как Маркс из анализа английской фабрики развил истинные законы развития капитализма вообще, так Ленин не только открыл предпосылки и возможности русской революции (роль пролетариата, отношение к кре­стьянству и т. д.), но вместе с тем нашел в них также ос­новные проблемы мировой революции. Ни Маркс, ни Ленин не «обобщали» то, что имеет лишь местное значе­ние. Оба они в микрокосме одной страны, с ясновидением истинного героя, нашли макрокосм всеобщего развития.

АРТУР ГОЛНЧЕР

«В смертный час Владимира Ильича остановилось на одпн момент сердце человечества, прекратилось биение пульса мировой истории. Его жизнь пришла к концу, но теперь, как необъятное северное сияние, поднимается на горизонте легенда о его жизни.

В Ленине впервые воплощены были воля и сила про­

летариата. Вряд ли возможно в настоящее время охватить контуры п величину его личности, но уже теперь ясно, что в его личности впервые личное было побеждено ве­ ликим коллективом человечества. Не напрасно первые манифесты Ленина обращались «ко всем». Он был про­ будившейся и громко зазвучавшей совестью человечества. Этот голос никогда не заглохнет.

МАРСЕЛЬ МАРТННЭ.

Социальная революция — это не что иное, как средство творнть и улучшать в области куль­туры. Революционеры — единственные исконные творцы новой культуры на обломках старого мира. И Ленин, который в большей степени, чем кто-нибудь другой, обладал дальновидностью и огромной волей, останется в истории человечества самым великим человеком, творившим для дела культуры. Из всех великих и потрясающих образов, в которых Ленин останется для будущего поко­ления, самым близким сердцу будет образ Ленина, иг­рающего с маленькими детьми в дни своей болезни.

3

В заключение стоит вспомнить не только друзей СССР из книги, составленной коммунистами в 1932 г., но и такого политического деятеля как Уинстона Черчилля, непримиримого врага Советской России. Он не питал никаких симпатий к Владимиру Ленину, как к человеку, как к лидеру и мыслителю. Вот какое мнение высказал этот умнейший политический деятель, враг СССР.

"Ни один азиатский завоеватель, ни Тамерлан, ни Чингис-хан, не пользовались такой славой, как он. Непримиримый мститель, вырастающие из покоя холодного сострадание здравомыслия, понимания реальной действительности. Его оружие - логика, его расположение души - оппортунизм. Его симпатии холодны и широки, как Ледовитый океан: его ненависть туга, как петля палача. Его предназначение - спасти мир; его метод - взорвать этот мир. Абсолютная принципиальность, в то же время готовность изменить принципам... Он ниспровергал всё. Он ниспровергал Бога, царя, страну, мораль, суд, долги, ренту, интересы, законы и обычаи столетий, он ниспровергал целую историческую структуру, такую как человеческое общество. В конце концов он ниспроверг себя. Интеллект Ленина был повержен в тот момент, когда исчерпалась его разрушительная сила и начали проявляться независимые, самоизлечивающие функции его поисков. Он один мог вывести Россию из трясины. Русские люди остались барахтаться в болоте. Их величайшим несчастьем было его рождение, но их следующим несчастьем была его смерть".

*Автор предисловия «ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И ОКТЯБРЬ» был Карл Радек. Он выступал с докладом о зарубежной литературе на Первом съезде советских писателей в 1934 г.  Его доклад жестко критиковали зарубежные писатели, приглашённые на съезд в качестве гостей. В 1937 г. был арестован как троцкист и враг народа. Именно поэтому данная книга исчезла с полок советских библиотек.  

Приложение.

На сайте https://felix-edmund.livejournal.com/627945.htmlе

вы найдёте высказывания о Ленине и других известных исторических деятелей:

Граф Зубов о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/627409.html

Антонио Грамши о Ленине http://felix- май.livejournal.com/626576.html

Лион Фейхтвангер о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/625064.html

Рерих о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/624565.html

Махатма Ганди о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/620800.html

Эдуард Эррио о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/623029.html

Франческо Мизиано о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/619843.html

Эйнштейн о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/619573.html

Циолковский о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/619032.html

Тэодор Драйзер о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/618069.html

Владимир Александрович Сухомлинов о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/617263.html

Сунь Ятсен о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/616609.html

Ромен Роллан о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/615743.html

Климент Тимирязев о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/615649.html

Карл Каутский о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/615280.html

Сергей Есенин о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/614772.html

Джавахарлал Неру о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/613650.html

Бертран Рассел о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/613060.html

Бернард Шоу о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/611826.html

Александр Михайлович Романов о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/611089.html

Арчибальд Д. Керр о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/610880.html

Владимир Николаевич Ипатьев о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/609616.html

Патриарх Тихон о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/608871.html

Николай Бердяев о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/608230.html

Герберт Уэллс о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/606927.html

Максим Горький о Ленине http://felix-edmund.livejournal.com/606219.html

Фото:

МОСГОРСУД ПРИЗНАЛ ПЛАГИАТ В ТЕАТРЕ ЕРМОЛОВОЙ, НО...

«Новые Известия»,
19.10.2018
МОСГОРСУД ПРИЗНАЛ ПЛАГИАТ В ТЕАТРЕ ЕРМОЛОВОЙ,
НО ПОЩАДИЛ ВИНОВНИКА

Дело о «левой» постановке в Театре им. Ермоловой повторно разобрал Мосгорсуд. Спектакль «Одесса 913», обогативший продюсера Л. Робермана, был создан с нарушением авторских прав писателя Валерия Рокотова. Суд увеличил сумму компенсации ограбленному автору, но при этом снова освободил от ответственности владельца шоу. Платить за плагиат будут театр и режиссёр.

В этом деле многое удивляет. Главное – никто из ответчиков не может объяснить, как в постановке появились контрафактные персонажи и сцены, а так же дополнительные костюмы и реквизит? Театр утверждает, что к постановке не прикасался. Все изменения вносили продюсер Л. Роберман и нанятый им режиссёр. Все костюмы и реквизит созданы по заказу продюсера и не могли попасть в спектакль без его ведома. Театр представил в суд «грязную» инсценировку, где все нарушения налицо.

Роберман заявляет, что чист, как стёклышко. Он показывает суду «чистую» инсценировку и договоры, где про «левак» – ни слова.

Но «левак» же есть. И его много. На основе чужого материала создан сквозной эпизод – с 3-й по 9-ю сцены. В спектакле – 4 героя повести Рокотова и звучит его текст. На видео – артисты в костюмах, которые неизвестно кем изготовлены, и куча реквизита (включая пулемёт), на который нет документов. Как всё это появилось на сцене Ермоловского? Позиция Робермана: «Не знаю».

Писатель Валерий Рокотов поясняет «НИ»:

- Продавец «палёной» водки тоже предъявляет «чистые» документы. По ним в бутылках – спирт высшего качества с родниковой водой. Но люди почему-то мрут. Вопрос в другом – почему судьи на этот банальный обман ловятся и освобождают предпринимателя от ответственности? Они что, вчера родились? Суд не может не знать разъяснений Верховного суда, где говорится: «Возможность взыскания компенсации за нарушение исключительного права на произведение не зависит от того, знал ли нарушитель о неправомерности своих действий». Здесь вообще нет вопроса: знал ты, милок, или не знал, что у тебя «палёный» спектакль? Нарушения есть, значит, ты отвечаешь.

- Я считаю, что Робермана отмазывают, – предполагает писатель. – Когда я предлагал разойтись миром и делал уступки, продюсер намекнул на то, что у него лежит компромат. И он его, если припрут, предъявит. На кого компромат? Думаю, что на Марка Гурвича. А на кого же ещё? Не на Меньшикова же, который здесь ни при чём совершенно и разгребает чужое «наследие». Гурвич – второй подельник в этой коммерции. Он был директором театра и выпускал эту «Одессу» злосчастную.

Кроме того, Рокотов рассказал об эксперте, которая делала заключение для суда. Это – Татьяна Троицкая, которая в 2008 году помогла вывезти из страны картину Кустодиева «Масленица». Об этом писала «Комсомольская правда». Оценила уникальную картину в 150 тысяч рублей, и её ту же продали на «Сотбис» на 8 миллионов долларов. В 2016 году Троицкая была осуждена на три года условно. Догадайтесь, за что? За содействие контрабанде. Статуэтку Будды 19 века помогала перекинуть через границу. Написала, что это ширпотреб, продающийся в магазинах. Ей было запрещено заниматься экспертной деятельностью. Министерство культуры подтверждает: отозвано у Троицкой это право за её жульничества. Но она продолжает делать экспертизы.

Писатель сообщил «НИ», что сумма компенсации, добавленная Мосгорсудом, незначительна – около 160 тысяч рублей. Такие штрафы за многолетнее нарушение ведут, по его мнению, к поощрению плагиаторов. Ведь за время показов спектакль заработал не один миллион рублей…

От редакции: В 2012 году спектакль «Одесса 913» был награждён премией «Звезда Театрала». Будут ли её отзывать – вопрос на засыпку для вдохновителей и организаторов конкурса.

Два завещания Николая Заболоцкого

 

22 марта 1958 года в Колонном зале Дома Союзов, где проходила декада грузинской литературы и искусства, Николай Заболоцкий прочитал отрывок из своего перевода поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре»:

 

 

           Есть ли кто презренней труса, удручённого борьбой,

 

           Кто теряется и медлит, смерть увидев пред собой?

 

           Чем он лучше слабой пряхи, этот воин удалой?

 

           Лучше нам гордиться славой, чем добычею иной.

 

           Смерть сквозь горы и ущелья прилетит в одно мгновенье,

 

           Храбрецов она и трусов – всех возьмёт без промедленья.

 

           И детей и престарелых ожидает погребенье…

 

 

           Почему он выбрал из обширного текста поэмы именно этот кусок, прямо скажем, не самый подходящий для такого места и случая? Известно, что Заболоцкий отличался обдуманностью и тщательностью во всём, иной раз доходившими у него до педантизма (итальянскому слависту Анджело Рипеллино он в ту пору напомнил бухгалтера или фармацевта). Впрочем, педантизм не был лишен лукавства, когда, например, поэт наотрез отказывался от книг, преподносимых ему в подарок молодыми авторами, якобы из-за того только, что это может нарушить идеальный порядок в его книжном шкафу.  

 

Какая причина побудила пятидесятипятилетнего поэта вдруг публично, со сцены заговорить о смерти? Имелась ли у него такая причина вообще?

 

           С внешней стороны жизнь Заболоцкого к весне 1958 года в значительной мере наладилась. После тюремно-лагерных лет, после мытарств по дачам друзей, он получил собственную квартиру в Москве и был востребован в качестве поэта-переводчика. Годом ранее Государственное Издательство Художественной Литературы тиражом 25000 экз. выпустило четвертую книгу его стихов, теперь, в атмосфере «оттепели», благожелательно встреченную не только ценителями поэзии, но и официальной критикой. Статус Заболоцкого как признанного литератора подтвердила его поездка за рубеж, в Италию, в составе авторитетной делегации советских писателей. Дома практически уладился семейный разлад. К декаде Заболоцкий получил два приятных сюрприза – орден Трудового Красного Знамени, что было важно в первую очередь как страховка от неприятностей, и сигнальный экземпляр двухтомника грузинской поэзии в его переводах, вскоре вышедшего из печати.

 

Да, пошаливало сердце после перенесённого четыре года назад инфаркта, но работа над переводом сербского эпоса летела к концу, а впереди ждала обширная «Песнь о Нибелунгах», которая, помимо чисто эстетического удовольствия от творческого взаимодействия с выдающимся литературным памятником, надолго обеспечивала материальную стабильность.

 

           Итак, внешней причины как будто не было. Однако тяжелое предчувствие не покидало поэта. Летом, в Тарусе, покончив с сербами, он с обычной своей скрупулёзностью приступил к «Нибелунгам», на полутора десятках страниц черновика варьируя одну и ту же первую строфу в поисках наиболее выразительного способа передачи по-русски духа и стиля германского эпоса. Там же, под впечатлением от прогулок по берегу реки Таруски, родилось стихотворение «На закате». Вот его начало:

 

 

Когда, измученный работой,

 

Огонь души моей иссяк,

 

Вчера я вышел с неохотой

 

В опустошённый березняк.

 

 

На гладкой шёлковой площадке,

 

Чей тон был зелен и лилов,

 

Стояли в стройном беспорядке

 

Ряды серебряных стволов.

 

 

Сквозь небольшие расстоянья

 

Между стволами, сквозь листву,

 

Небес вечернее сиянье

 

Кидало тени на траву.

 

 

Был тот усталый час заката,

 

Час умирания, когда

 

Всего печальней нам утрата

 

Незавершенного труда…

 

 

Не тогда ли и возникла у автора мысль, что труд, если уж нельзя его завершить, нужно поскорее привести в порядок? Так или иначе, по возвращении в Москву он сразу приступил к осуществлению этой задачи.

 

Надо сказать, что такая работа, часто оказывающаяся не по плечу стихотворцам, не представляла для Заболоцкого ничего необычайного. Начиная с 1929 года – года выхода его первой книги «Столбцы», принесшей ему первый серьёзный успех у читателей и давшей первый толчок масштабной критической автора травле в официозной печати, – Заболоцкий неоднократно составлял своды своих произведений, заодно редактируя их в расчёте на возможное издание. Так, уже к упомянутому году относится проект неосуществленного сборника «Ночные беседы», а к 1932-му – «Стихотворения 1926-1932», также не вышедшего. В то время как тонюсенькая, выпотрошенная цензурой «Вторая книга» (1937) не носила репрезентативного характера, составленный 1936 году машинописный сборник «Стихотворения и поэмы 1926-1936» зафиксировал важный поворот в лирике Заболоцкого, – тот поворот, который философ Яков Друскин впоследствии близоруко спутал с «наступлением традиционного трафарета», но который, в действительности, отразил закономерное развитие чрезвычайно требовательного к себе литератора, начало его перехода на качественно иной уровень версификации.

 

В дальнейшую эволюцию Заболоцкого вмешались внешние обстоятельства: в 1938 году поэт был арестован, подвергнут истязаниям на следствии, осуждён по вымышленному «делу» и отправлен в лагеря, в Сибирь и Казахстан, где всякая литературная работа исключалась. Два небольших стихотворения,  – вот всё, что было создано им в заключении; не смея записать текст, он выучил стихи наизусть.

 

Свод 1948 года, составленный параллельно с выходом сборника «Стихотворения»,  после того как Заболоцкий по отбытии срока сумел перебраться в Москву и добился восстановления в Союзе писателей, показывает, какой пробел внесла советская репрессивная система и в биографию, и в творчество одного из лучших, тончайших мастеров русской философской лирики.

 

Всё ещё не имея возможности полноценно публиковаться, в 1952 году Заболоцкий составил новый свод, и в последующие годы постепенно вносил в него изменения.

 

Работа, растянувшаяся без малого на тридцать лет, осенью 1958-го была практически завершена. Хотя современный читатель пока не имел возможности увидеть творчество Заболоцкого целостным и совершенным, лишённым нехарактерных для него и случайных черт, однако для читателя будущего это отныне стало возможным.

 

6 октября, чувствуя, что дни его сочтены, Заболоцкий, взял чистый лист, вывел на нем: «Внимание!» и подчеркнул это слово, чтобы оно сразу бросилось в глаза тем, кто будет вскоре разбирать оставшиеся после него бумаги.

 

Ниже, ровными, аккуратными, как в гроссбухе, строчками, написал текст литературного завещания:

 

«Это должна быть итоговая рукопись полного собрания стихов и поэм. Я успел перепечатать только поэмы и часть стихотворений. Название:

 

Н. Заболоцкий. Столбцы и поэмы. Стихотворения.

 

Делится на две части:

 

Часть первая. Столбцы и поэмы (1926-1933).

 

Часть вторая. Стихотворения (1932-1958).

 

Следует допечатать:

 

Все Столбцы по венецианской книжке. Там все тексты в порядке. Заполнить Стихотворения по оглавлению, которое лежит в черном бюваре с застежкой. В тетрадях этого бювара найдутся все тексты, перечисленные в оглавлении. Таким образом составится полная рукопись столбцов, поэм и стихотворений. Стихов примерно 170 и поэм 3. В конце рукописи надо сделать следующее примечание.

 

Примечание. Эта рукопись включает в себя полное собрание моих стихотворений и поэм, установленное мной в 1958 году. Все другие стихотворения, когда-либо написанные и напечатанные мной, я считаю или случайными, или неудачными. Включать их в мою книгу не нужно. Тексты настоящей рукописи проверены, исправлены и установлены окончательно; прежде публиковавшиеся варианты многих стихов следует заменить текстами, приведенными здесь».

 

Под текстом поставил подпись и дату.

 

14 октября, несмотря на запрет врача, Заболоцкий через силу поднялся, пошёл в ванную, побрился. Там он почувствовал себя совсем плохо, и дойти до постели он уже не смог. Последние его слова были: «Я теряю сознание…»

 

На письменном столе остался лист с наброском плана поэмы: «1. Пастухи, животные, ангелы». Поэтического завещания не требовалось – оно было заранее обдумано и предусмотрительно написано загодя, в 1947-м, сразу по возвращении из «мест не столь отдалённых»:

 

 

ЗАВЕЩАНИЕ

 

 

Когда на склоне лет иссякнет жизнь моя

 

И, погасив свечу, опять отправлюсь я

 

В необозримый мир туманных превращений,

 

Когда мильоны новых поколений

 

Наполнят этот мир сверканием чудес

 

И довершат строение природы,—

 

Пускай мой бедный прах покроют эти воды,

 

Пусть приютит меня зелёный этот лес.

 

 

Я не умру, мой друг. Дыханием цветов

 

Себя я в этом мире обнаружу.

 

Многовековый дуб мою живую душу

 

Корнями обовьёт, печален и суров.

 

В его больших листах я дам приют уму,

 

Я с помощью ветвей свои взлелею мысли,

 

Чтоб над тобой они из тьмы лесов повисли

 

И ты причастен был к сознанью моему.

 

 

Над головой твоей, далёкий правнук мой,

 

Я в небо пролечу, как медленная птица,

 

Я вспыхну над тобой, как бледная зарница,

 

Как летний дождь прольюсь, сверкая над травой.

 

 

Нет в мире ничего прекрасней бытия.

 

Безмолвный мрак могил — томление пустое.

 

Я жизнь мою прожил, я не видал покоя:

 

Покоя в мире нет. Повсюду жизнь и я.

 

 

Не я родился в мир, когда из колыбели

 

Глаза мои впервые в мир глядели,—

 

Я на земле моей впервые мыслить стал,

 

Когда почуял жизнь безжизненный кристалл,

 

Когда впервые капля дождевая

 

Упала на него, в лучах изнемогая.

 

 

О, я недаром в этом мире жил!

 

И сладко мне стремиться из потёмок,

 

Чтоб, взяв меня в ладонь, ты, дальний мой потомок,

 

Доделал то, что я не довершил.


 

 

«Лицо стихотворения должно быть спокойным», любил повторять Заболоцкий, не терпевший суеты и спешки ни в чём – ни в искусстве, ни в жизни, ни в смерти.

 
Пред.  1 2 3 ... 26 27 След.

Новости
14.11.2018

«Слово против катастроф»

Организаторы: Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, «Литературная газета», «Российский книжный союз»
Прямая трансляция состоится на нашем сайте 16.11.2018 с 14.00 до 16. 00
08.11.2018

Первый день “Диалога Культур”:

Фильмы, дискуссии, немного укропа и эмоции участников

Все новости

Книга недели
Знаем ли мы всё о классиках мировой литературы?

Знаем ли мы всё о классиках мировой литературы?

Мария Аксёнова. Знаем ли мы всё о
классиках мировой литературы?
М.: Центрполиграф, 2018  –
318 с. – 3000 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Макаров Анатолий

Заветные «мрии»

Советская вольномыслящая интеллигенция Украину недолюбливала. Бывало, сообщишь з...

Волгин Игорь

Нигилисты тоже любить умеют

Эти северянинские строки я впервые открыл для себя в далёком детстве. Особенно п...