САЙТ ФУНКЦИОНИРУЕТ ПРИ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКЕ ФЕДЕРАЛЬНОГО АГЕНТСТВА ПО ПЕЧАТИ И МАССОВЫМ КОММУНИКАЦИЯМ.

Последние сообщения блогов

Легкой жизни я просил у Бога, // Легкой смерти надо бы просить.

Автор этих строк Иван Иванович Тхоржевский (1878 – 1951) – замечательный человек, крупный чиновник, соратник С.Ю.Витте и П.А.Столыпина, камергер (придворный генерал, имеющий такое звание – без сомнения успешный человек, как Кузьма Петрович в «Горе от ума» А.С.Грибоедова, который «сам был с ключом, и сыну ключ умел доставить») и действительный статский советник (штатский генерал). В 1916 году Тхоржевский вышел в отставку и стал банкиром – новый виток  карьеры. После революции И.И.Тхоржевский активно боролся с большевиками, работал во Врангелевском правительстве, затем, в Европе, выступал, как публицист.

Французская и итальянская поэзия с детства привлекали Ивана Ивановича, обстановка в семье способствовала этой склонности. Родители его выпустили полное собрание песен Беранже в переводах русских поэтов. Актер в пьесе А.М.Горького «На дне» произносит «Господа! Если к правде святой мир дорогу найти не умеет …» из книги родителей Тхоржевского, скорей всего, в этой книге пролетарский писатель нашел стихотворение Беранже «Безумцы». Семейная склонность проявилась у Ивана Ивановича - в 1930 году в Париже он выпустил труд «Новые поэты Франции» - стихотворения более чем пятидесяти французских поэтов в переводе Ив. Тхоржевского.

И вот – незавершенная книга «Последний Петербург. Воспоминания камергера». Книгу подготовил к печати уже в наши дни племянник С.С.Тхоржевский.  Книга автобиографическая, но, во-первых, жизнь человека, который с 24-х лет ощутимо воздействовал на судьбу России, очень интересна. Во-вторых, в книге содержатся такие оценки исторических личностей и групп людей начала  ХХ века, каких я никогда не читал. Вот, например, на стр. 31: «…те круги высшей бюрократии, с которыми я соприкоснулся впервые, сразу показались мне самыми культурными, самыми дисциплинированными и наиболее европейскими изо всего, что было тогда в России». В наши дни завидно читать. И много еще есть удивительных фрагментов. Тхоржевский даже Л.Троцкого цитирует в положительном смысле.

Такая судьба – выдающийся юридический и административный талант, блестящая карьера, разнообразная деятельность на гребне важнейших событий ХХ века, способности писателя-мемуариста, поэта и переводчика, умение выжить и сохранить себя в тяжелых условиях… за несколько десятков лет все это ушло, забылось. Как хорошо, что остались строки, вынесенные в заголовок, благодаря которым Ивана Ивановича Тхоржевского будут помнить.
Фото:

ПЕРЕМОГАЯ "СУЩИЙ АД ЗЕМНОГО РАЯ"

Перемогая «сущий ад земного рая»

Под настроение вспомнилась поездка к моему другу Борису Лукину
в подмосковное село Архангельское.

В этом селе было когда-то имение знаменитого архитектора Бове и сегодня восстановлен прекрасный храм – творение Бове…

В этом же селе родился и жил Николай Дмитриев. Прекрасный поэт… В чем-то судьба его схожа с судьбой Сергея Чухина (Дмитриев родился в 1953 году, умер в 2005),  тоже из учительской семьи, тоже писать и даже публиковаться в районной газете в школьные годы начал… И домик Дмитриевых, такой же маленький, деревенский, так же, как и дом Чухиных стоит на окрайке остатков усадебного парка (самих усадеб и следа нет там и там)… Только церковь в селе Покровском Вологодского района, где жили Чухины, не сохранилась, а в Архангельском уже несколько лет и службы идут…

Николай Дмитриев

* * *
«Пиши о главном», – говорят.
Пишу о главном.
Пишу который год подряд
О снеге плавном.

О жёлтых окнах наших сёл,
О следе санном,
Cчитая так, что это всё –
О самом-самом.

Пишу о близких, дорогих
Вечерней темью,
Не почитая судьбы их
За мелкотемье.

Иду тропинкою своей
По всей планете.
И где больней, там и главней
Всего на свете.

Ну, правда ведь, чудесные стихи!  И хочется так же, раз уж приходится писать, то – «о самом главном»: о снеге плавном, о близких и дорогих…

И не буду-ка я себя ограничивать «зимними» стихами, пусть будут и «осенние»…

Сергей Чухин

*   *   *
Друзей потянет кочевать,
А ты у осени попросишь
Бумаги лист, оконца просинь
И деревянную кровать.

Листва засыплет водоем,
Придет спокойная погода.
Пройдет скрипучая подвода –
И день потянется за днем.

Настроив душу на добро,
На чистоту лесной бересты,
Понять природу так же просто,
Как птице обронить перо…

А гостил-то я у Бориса Лукина, как же и его стихи тут не вспомнить…

Борис Лукин

***
Колю дрова – зиме навстречу,
Судьбу пытаясь обмануть.
Забудь меня…
И жаром печным
Ласкай тоскующую грудь.
Всю жизнь терзает и морочит,
Такое требуя порой,
Что впору ставить многоточье,
А обходился – запятой.
И вот, по-хитрому –
от печки –
стерпевшись,
продолжаю путь.
Бьёт ангел крыльями о плечи.
И проникает
свет во тьму.
В огонь – дрова,
в огонь – бумага.
Всё-всё
подмогою в трудах….
Пока люблю я это благо -
Земного рая сущий ад.

Жить и перемогать «сущий ад земного рая», а как же иначе! И да помогут нам русская поэзия и… колка дров!

Такое вот настроение нынче…




 

Натуральное хозяйство

Литература как явление сформировалась благодаря ряду ключевых вопросов, на которые она была призвана ответить: это вопросы о времени, о счастье, о долге, свободе, познании, чувстве – список можно продолжать почти до бесконечности. Но вот какой парадокс:  в современном литературном супе всё меньше тех ингредиентов, из которых это блюдо готовилось раньше. В нём всё меньше музыки, зато всё больше тусовки. Всё громче о «литературе в литературе» – всё меньше о свободе (не в политическом смысле!). Всё подробнее о трендах -  всё короче о восприятии. Высокие технологии поспособствовали прорыву плотины: читателя затопило мутным потоком текстов, и средний уровень их  -  есть средняя температура по больнице. Причём речь идёт как о крупных изданиях (и издательствах), так и о сетевых ресурсах – вот и получается, что писателей много, а читать нечего.

  С одной стороны, это даже хорошо: требовательный читатель, погуляв вдоль прилавков с современными авторами, возвращается к стеллажу с классикой: оно как-то надёжнее. Как постоянный покупатель магазина «Буквоед», я восхищаюсь этой роскошью: прекрасно изданный Фолкнер, умопомрачительный Маркес, и даже – вот это да! – иллюстрированный Платонов. Из современных – на полках лежат женские романы, фантастика, Пелевин. Прилепин. Премиальные новинки занимают отдельный столик, в центре зала – это, так сказать, «икра баклажанная, заморская». Люди косятся, нюхают, идут обратно к Маркесу. Опытным путём мной было установлено: продавцы в магазине не знают современных прозаиков (о поэтах вообще молчу!), кроме Прилепина, Пелевина, Улицкой и ещё нескольких хорошо раскрученных авторов. Выбор ограничен не более чем десятком имён, причём эта ситуация оказывается одинаковой и в Питере, и в Москве. А также в Уфе и Новосибирске. Считаю эту выборку, при всей ее немногочисленности – достоверной, сто процентов из ста.

  На сетевых ресурсах -  своя законсервированная система. Там на наших глазах рождается  невиданный гибрид – сетевая поэзия, зачастую никакого отношения к поэзии не имеющая, зато обладающая всеми свойствами хорошо рекламируемого синтетического продукта.

  А у меня как у читателя есть потребность: читать хорошие книги о моём современнике. И такие книги есть, пусть и не всегда на полках магазина. Но доходят ли они до своего адресата? Я точно знаю: в большинстве своём - нет. Эти книги так и остаются на том самом верхнем фильтре, который называется: для своих. То есть, литераторы пишут о литераторах и для них. Мы имеем дело со средневековым натуральным хозяйством, где продукты труда используются для удовлетворения жизненных потребностей тех, кто производит указанные продукты труда. А сито, которое должно пропустить тексты дальше -  к рядовому читателю, - засорилось и ничего не пропускает, причём блоки существуют как на уровне медийном, так и на психологическом уровне – и читателя, и издателя, и писателя (который вырабатывает в себе навык писать тоже только «для своих»).

  Чем закончился кризис натурального хозяйства в Средневековье – мы помним. А если не помним, освежим через Гугл. Я не о том, что нужно поднимать спрос – это задача продавцов, а им всё равно, что продавать, главное, чтобы народ брал: в данный момент им выгоднее продавать классику и беллетристику.  Я даже не о том, что писателю нужно «идти в массы» - устраивать встречи, общаться с читателем.

  Я для начала о самом простом: обозначить происходящее и назвать его подходящим названием. Древние придавали большое значение имени. В моём понимании это самый первый шаг для того, чтобы начать что-то менять, пусть даже на своей маленькой делянке. Или в своей собственной голове.

  И это уже очень много.

ИЗ РОДА НЕПЕИ

Из рода Непеи

Семья Непеиных укоренена в Вологде с 16 века. Родоначальником ее считается легендарный (но и исторически достоверный) Осип Непея-вологжанин, возглавлявший первое русское посольство в Англию. Известно, что корабль с посольством разбился у английского берега, но Осип спасся, был принят королевой и с богатыми дарами вернулся в Россию пред грозные очи царя Ивана… Затем следы его обнаруживаются уже в Вологде… В 19-20 веках, разветвленный род Непеиных, в основном, священнический. Среди них Сергей Арсеньевич Непеин (1870, Вологда – 1911, Вологда) – священник, историк, археолог, фотограф, краевед, автор более 50 печатных трудов о памятниках архитектуры Русского Севера, наиболее значительным из которых считается «Вологда прежде и теперь». Его сын Борис Сергеевич Непеин (1904, Вологда – 1982, Вологда) известный в 20-е годы поэт, его стихи печатались не только в местных газетах, но и в «Комсомольской правде», вышли три сборника его стихотворений.

1. Старинный вологодский житель

Мне позвонил приятель:

- В Вологде сейчас Игорь Петрович Непеин, брат поэта Бориса Непеина, хочешь познакомиться?

- Да, - ответил я, припоминая, что Борис Непеин один из первых «советских» вологодских поэтов, писал, кажется, еще в двадцатые годы. «Сколько же лет Игорю Петровичу?», - подумал…

Вскоре мы встретились с Игорем Петровичем. Никак не верилось, что этому человеку 91 год – бодрый, с громким голосом, хорошим слухом…Живет Игорь Петрович, и уже давно, в Нальчике, но каждый год приезжает в родную Вологду. Конечно меня поначалу интересовали больше всего сведения о его троюродном брате Борисе Непеине… Но и жизнь (тем более такая долгая) самого Игоря Петровича оказалась интересна, наполнена событиями…

«Как удается так прекрасно выглядеть в таком возрасте?» - не мог не спросить я вначале разговора. «Да, 91 год… Видно, в генах заложено. Ну, и закаливание. Вся жизнь закаливала – вся война с первого до последнего дня, потом работа, работа…» - отвечал Непеин.
- Мой прадед, мой дед, все мои дяди были священники. И отец моего троюродного брата Бориса Непеина был священник. А мой отец, Петр Михайлович, был педагог, учитель. Он кончил учительскую семинарию в Вологде… Вот мои родители: Петр Михайлович, мать Ираида Александровна (она моложе отца на четырнадцать лет), вот я, сестра Галина, брат Юрий… - листает Игорь Петрович страницы семейного альбома. - Мать наша тоже учительница была… Я родился 22 октября 1922 года. Жили мы в Вологде на улице Первомайской, рядом с церковью Покрова на Козлене, в деревянном двухэтажном доме (сейчас в нем находится церковная лавка). До 1930 года церковь работала, там проходили службы. Помню, как еще в 1929 году на Пасху я забирался на колокольню. Звонарь разрешал нам, мальчишкам, на второй день Пасхи звонить в колокола. А в 1930 году колокола сбросили. Под музыку, под оркестр. Я и ноты держал музыкантам… Радовались, глупые… Пока был жив отец – жили мы нормально…

С отцом же Игоря Петровича случилось следующее: в школу-интернат для детей железнодорожников, он принял своего племянника Сергея, сына священника из Вожегодского района, чтобы тот смог закончить девятый класс (в то время было девятилетнее среднее образование). Сережа благополучно получил среднее образование. Но Петра Михайловича предупредили: «За тобой придут». И он, спасаясь от ареста, вынужден был покинуть Вологду.

- Отец в 1929 году уехал в Белгород, мы с матерью остались в Вологде. Там отец поступил работать в «Райзо» (районный земельный отдел) и занимался организацией колхозов. Разумеется, на такой работе нажил себе недоброжелателей. Видно, они его и  «прищучили» – толкнули под поезд. Отец остался жив, но без правой руки. Мы хотели переехать к нему, но сначала отправили старшего брата, Юрку. В 1932 году Юрка вернулся в Вологду – отец умер. Так что – арестован он не был, но от репрессий пострадал… Вот так мы остались без отца. Мне было уже десять лет, я учился в 3 классе…

После окончания школы Игорь Непеин работал в оркестре КОРа (Клуб имени десятилетия Октябрьской революции), позже это – Дом культуры железнодорожников.

- Я играл в оркестре КОРа и хотел поступить «воспитанником» в оркестр 10-дивизии, в которой служил и Борис Непеин. В январе 1937 года я приходил для разговора к командиру дивизии Трифонову. Он мне сказал: «Юноша, сейчас не время…» А через полгода их всех арестовали… В 1940 году я уехал из Вологды на Украину. Сначала был в Днепропетровске, а потом в Запорожье, год работал на Днепре матросом. Просто захотелось жизнь поменять – юность, семнадцать лет… Там меня призвали в армию. В военкомате я сказал, что у меня есть родственник летчик и попросился в летную школу. Родственник, конечно, седьмая вода на киселе, но учиться взяли.

Игоря Непеина зачислили в летную школу в Запорожье, которую он и закончил, пройдя курс учебно-летной подготовки на «кукурузнике» (ПО-2) и был зачислен в Батайское летное училище имени Серова.

- Уже война шла. Меня вдруг вызывает начальник училища: «Мы отчисляем вас». Потом я узнал, что это из-за того, что священники в семье были, да и Борис в то время уже сидел…

Осенью 1942 года И. П. Непеин в составе 699 батальона аэродромного обслуживания 8-ой воздушной армии попал в Сталинград.

- В самое пекло попали, - вспоминает Игорь Петрович. - Строили переправу в южной части Сталинграда. Волга там более двух километров ширину – все это под бомбежкой, обстрелом. Немцы, конечно, нашу переправу пытались уничтожить. Даже были случаи, когда немцы направляли свои подбитые самолеты на нас, но в переправу не попадали (что говорить, были и у них свои герои)…

После Сталинграда наш батальон передали 17-й воздушной армии, боевой путь которой от Волги лежал на Ростов, юг Украины, Крым,  затем – Румыния, Болгария, Югославия, Венгрия, Австрия.

- Случаев за войну разных много было. Например, очень впечатлил такой эпизод: наш батальон произвел аэрофотосъемку линии обороны немцев за Севастополем на мысе Херсонес (город нашими войсками уже был взят). И мы повезли эту съемку в штаб 4-го Украинского фронта. Было раннее утро 12 мая 1944 года. В штабе вышел ко мне порученец. Я говорю, мол, привез аэрофотосъемку обороны. «Знаешь, - говорит он, - в 11 часов война здесь кончится». А уже с пяти утра началась артподготовка – гул стоял такой, что в ухо друг другу кричали. «А это куда?» - спрашиваю, рулон со съемкой ему показываю . «Сдайте в архив». В 11 часов артобстрел действительно закончился, и с мыса Херсонес пошли уцелевшие немцы, очумелые, чуть живые… 52 тысячи пленных растянулись от Севастополя до Бахчисарая…

Конечно же, запомнилась рядовому Непеину и Победа, которую он встретил в Вене.

- 8 мая я был дежурным по батальону… А незадолго до этого мы неудачно встретились с американцами – они нас за немцев приняли, а мы их. Произошло боестолкновение. К счастью, разобрались… И вот слышу в трубке: «Камрад, война капут!» Те самые американцы позвонили. Я тут же командиру батальона доложил…

Еще год И. П. Непеин служил в Румынии, а в 1946 году демобилизовался, приехал в Вологду. Время было трудное, голодное, и Непеин пошел на сверхсрочную службу – еще два года. В 1948 году демобилизовался окончательно. Устроился работать практикантом в фотолесоустроительный трест в Вологде на улице Горького. В 1955 году он познакомился со своей будущей женой Галиной.

- Она работала в Чарозерском лесничестве, а мы приехали туда с лесоустройством. Познакомились… А могли бы познакомиться еще в войну. Наша часть стояла в городке Шапрон на границе Венгрии с Австрией, и там же находился лагерь для «перемещенных лиц» (угнанных немцами с оккупированных территорий). Галина, оказывается, в то время там и была… А родом она – кубанская казачка, отца ее немцы расстреляли. Поэтому в 1976 году, когда жена заболела, мы и переехали жить в Нальчик… Там я по специальности работал, в 1982 году  вышел на пенсию. Четыре года, как я один, каждый год в Вологду приезжаю… Я же старинный вологодский житель…

Вот такая жизнь у Игоря Петровича Непеина. В Вологде живет его дочь Марина. У него трое внуков и шестеро правнуков. Ему 91 год. Жизнь продолжается.




2. Поэт Борис Непеин

- Борис Непеин – мой троюродный брат, - начинает Игорь Петрович рассказ о поэте Непеине. - Деды наши были родные братья. Его отец Сергей Арсеньевич был известным в Вологде священником и краеведом. Борис родился в 1904 году.  Писать он начал еще в школьные годы, а печататься в 1925 году. Он стал одним из  организаторов литературной группы «Борьба». После школы его  призвали в армию. Затем, как человек со средним образованием (тогда это была редкость) он прошел дополнительное обучение и стал служить в политотделе 10-й дивизии НКВД в Вологде. Заведовал библиотекой Дома Красной Армии (нынешний Дом офицеров). Был корреспондентом дивизионной газеты «На страже социализма».

В тридцатые годы, как вспоминает Игорь Петрович, подверглись репрессиям многие члены литературной группы «Борьба». А в 1937 году пришла очередь военных. Было арестовано все руководство 10-й дивизии. Борису Непеину припомнили не только его происхождение из семьи священника, но и мимолетное знакомство с Михаилом Тухачевским.

- Тухачевский приезжал в Вологду в 1930 году, он тогда был командующим Ленинградским военным округом, и Борис пришел в его вагон взять у него интервью. Интервью не состоялось, Тухачевский сказал, что еще не ознакомился с войсками. Но встречу эту ему припомнили. Дали Борису восемь лет и еще ссылку. Выжил он потому, что вовремя следствия ничего не подписал.  Если бы подписал – наверное, расстреляли бы.  Вернулся в Вологду он в 1948 году… Он не любил вспоминать про это. Где-то уже в 60-е годы мы встретились у меня на квартире, долго сидели, вот тогда он кое-что рассказал. Сидел он в Коми, потом в Сибири…  Когда его реабилитировали – вернули звание лейтенанта, вернули медаль «20 лет РККА», зарплату политрука  за два месяца дали и сказали: «Извините ошиблись…»А с другой стороны – не был бы осужден, попал бы на фронт, погиб бы, наверное, он же был политруком и человеком  беззаветно преданным советской власти.

После возвращения в Вологду Борис Непеин уже не вернулся к активной литературной деятельности, но, работая инструктором книжной торговли Вологодского книготорга, стал организатором клуба книголюбов «Субботние встречи», иногда публиковал в местных газетах рецензии, воспоминания о литературной жизни Вологды.

- Семьи у Бориса не было. Была любовь юности Евгения Студенецкая, поэтесса. Она была самой молодой участницей группы «Борьба». Уехала жить в Ленинград в конце двадцатых годов  и это, наверное, спасло ее от ареста… На всю жизнь у них сохранились дружеские отношения, они переписывались… Я был знаком и дружен с Борисом до его последнего дня. Умер он в 1982 году, похоронен на Пошехонском кладбище Вологды.


Статья и стихотворения Бориса Непеина, публикуемые здесь – дают представление и о литературной жизни Вологды в 20-е годы, и о его незаурядном поэтическом даре…


В те далекие годы

Это было полвека назад. В 1923-1924 годах в Вологде стала оживляться литературная жизнь. Выявлялся творческий актив из рабочих и сельских корреспондентов, нарождавшейся советской интеллигенции, учащейся молодежи.

Актив этот группировался вокруг газеты «Красный Север»… Возникла необходимость объединения литературных сил. 1 марта 1925 года была организована литературная группа «Борьба», примкнувшая к РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей). Инициатором ее создания был поэт Марк Серебрянский. Впоследствии один из первых редакторов «Роман-газеты»… погиб на фронте в Отечественную войну…

Среди первых «борьбистов» был Александр Тарасов из Вожеги… Позднее он уехал в Москву, печатался в центральных журналах. Выпустил несколько книг… в сентябре 1941 года погиб на фронте…

Вошли в группу «Борьба» Анатолий Пестюхин (получивший в дальнейшем известность в Сибири под псевдонимом А. Ольхон), Екатерина Студенецкая, Константин Коничев (впоследствии известный советский писатель), Николай Ушков, Василий Энский (Соколов), Константин Калиничев, Павел Смуров, Владимир Ситов, Евгений Кюн, Юрий Добряков, Александр Малышев, Александр Лазарский…

Творчество «борьбистов» было еще во многом незрелым. Но все горели желанием учиться, литературно расти…

Главное, что привлекало читателей к творчеству участников «Борьбы» – искренность, молодой задор, радостное восприятие мира…

Члены группы выступали на рабочих митингах и собраниях…

Литературная жизнь Вологды оживлялась и тем, что… из Москвы неоднократно приезжали популярные поэты Иосиф Уткин, Александр Жаров, Иван Молчанов, Эдуард Багрицкий…

Литературная группа «Борьба» работала до начала тридцатых годов и прекратила деятельность в связи отъездом из Вологды основного актива…

Б. Непеин.

Борис Непеин  не пояснял куда же «отъехал» «основной актив группы». Только намеки. Например, у внимательного читателя мог возникнуть вопрос: почему это Пестюхин-Ольхон стал вдруг «известным в Сибири писателем»?

Не избежал, как мы уже знаем, «отъезда» в Сибирь и сам Борис Непеин…



Борис Непеин

«Какая радость жить и петь…»
(стихотворения 1925 – 1981 г.г.)

Вчера

Пробегает звонко по страницам
Молодая радостная быль –
Дней ушедших радостные лица,
Вписанные в летопись борьбы.
Пулеметы четко тарахтели,
Плыл полями орудийным дым…
На плечах дырявые шинели,
На прицеле – Волга, Дон и Крым.
Эх, братва, огнистые ребята!
Шли мы в бой, один – на пятерых.
У меня вот на бедре заплата,
Как медаль осталась с той поры.
Не забыть и тягостные ночи,
И сухарь последний в котелке…
Ишь, затвор заботливо хлопочет,
Стосковались пальцы о курке.
Дни ушли с последним алым звоном,
Им пришла на смену новых рать…
Пусть же наши гордые знамена
Говорят потомкам о вчера.

1925 г.

Часовой

Закат погас за рубежом,
Гряда лесов темнеет.
Во мгле – с винтовкою вдвоем
Стоит красноармеец.

Легла сквозь горы и поля
Советская граница…
Э-гей! Верней гляди, земляк,
Туда, где враг таится.

Туда, где мрак к тропе приник
Послушать перекличку.
Сегодня звонок острый штык,
И пули – на отмычку.

Недаром вспомнились в боях
Крутые переходы,
И снова армия твоя
Знакомый путь проходит.

Спокойно четок ровный шаг
Развернутого марша.
В дыму походных передряг
Мы – опытней и старше.

Добыты труд, и хлеб, и сон,
И стройки нашей грохот,
И этот зоркий твой кордон –
Военною эпохой.

Э-гей! Верней гляди, земляк,
Туда, где враг таится.
Легла широко по полям
Советская граница.



О песне

Какая радость жить и петь,
И песней жизнь до капли выпить.
Недаром нам дано кипеть,
Кипенье дням весенним выпеть.

И разве те, кому пою,
Не улыбнутся мне – такому
За то, что сердце отдаю
Звучанью песни дорогому.

Звени, звени упругий стих
Желанной нежностью и силой,
Чтоб все порывы молодых
И думы старых покорила.

Ах, эта песенная звень!
Где песни край и где начало…
Всё отголоском вторит день,
Хотя б и песня замолчала.

От песни некуда уйти,
(Ведь даже грусть мы дарим другу)
И нам на жизненном пути
Она протягивает руку.

По той же солнечной тропе
Пройду и я, как все поэты,
С мечтой – когда-нибудь пропеть
О несказанном, не пропетом.

В лесу

Уводит узкая тропа
В седую глушь лохматых сосен.
За поворотом, на откосе
Последний след жилья пропал.
На глади синего ковра
Созрела звёздная морошка,
И кажется, еще немножко –
Рассыплется, и не собрать.
Иду. Постукивает дятел.
Хрустит валежник под ногами,
Да совы, вспугнуты шагами,
Тревожно за тобой следят.
А я задумчиво гляжу
На зачарованные чащи,
И вспоминается все чаще
Оставленная в детстве жуть…
На сердце радостная грусть:
Мне жаль старинного Кощея,
И жаль, что сказкой не взлелеять
Иван-царевичеву Русь.
Иду… Чернеет поворот.
На небе звёздная морошка.
А месяц вылужен, как плошка,
Зевает, закрывая рот.

16. 06. 1926 г.

Бодрость

Есть что-то в нашем поколенье,
Неодолимом и простом,
Как ветка гибкая сирени,
И как густой весенний гром.
Еще пальба не расплескалась,
Но знают голос и рука,
Что сдержанная возмужалость
Совсем, совсем не далека.
Пока растет и крепнет мускул,
И пух спешит губу обвить,
Несем веселую нагрузку
Учебы, жизни и любви.
И путаем, и повторяем,
И ошибаемся подчас.
Но кто находит, не теряя?!
Кому удача – в первый раз?!
И как поэту много-много
Упрямых строчек покорить,
Чтоб жизни ласковой  и строгой
Поэму звучную сложить.
Так всякую земную ношу
Нести, не дрогнувшим плечом…
Мы этот век зовем хорошим
И песню бодрости поем.

1927 г.

Больной
Посвящается матери

В чертах лица задумчивая нить,
И вдоль бровей глубокая морщина,
Но пусть болезнь и изменила сына,
А сердце матери не изменить…
И ты сидишь, склонившись надо мной,
Заботливая, ласковая мамка
И шепчешь: «Сын мой, злая лихоманка,
Знать, повстречалась где-нибудь с тобой!»
Ты изголовье хочешь окрестить,
Но отвожу я трепетную руку.
Наивная! Твою я знаю муку,
Но ведь крестом болезнь не облегчить.
Идут года – ушедшее сменить,
И мы идем безропотно за ними.
Но нас всех годы сделали другими,
А матерей сердца не изменить…

1927 г.

Пермская сторона

Где Соликамск и холмистая Чердынь,
Топали раньше боярские смерды
И проносили разбойный обычай:
Не уходить без богатой добычи.
Шли, нагружая до верху расшивы
Векши и соболя синим отливом.
А плоскодонок широкие спины
Сплошь выстилали пером и пушниной.
Плыли по топям зыбучим и темным.
Были излуки лесные путем их.
Путь пролегал неизведан и долог –
Пермь и Урал – котловина и волок…
Строганов – первый купец и боярин,
Царь и хозяин лесов, солеварен –
Вторгнулся в край неизвестный и новый
На продымленных стругах ермаковых.
Так возникала и крепла «Рассея»…
Нынче находим ее по музеям…
Где запылилось в Кунгуре, в Усолье
Давних времен боевое дреколье.


Себе – в день рождения

Вперед и вперед… То ли ветер в лицо,
То ли дождик осенний брызнет…
Вот и еще годовое кольцо
На дереве жизни.
Сколько же это минуло лет?
Не все ли равно! – Не вечен!
Думай о том, останется ль след
В памяти человечьей.

19. 10. 1981 г.

Е. С.

Мы редко видимся, мой друг,
У каждого – свой в жизни круг.
Но нас сближает чувства взлет,
Биенье сердца, мыслей ход.
И вот ко мне издалека
Твоя протянется рука.
Своим пожатьем ободрить,
Подать связующую нить.
Идет к концу наш долгий век,
Его не остановишь бег.
Не изменить последний путь,
Как юность нашу не вернуть!

Янв. 1981 г.

В старом саду

Летний ливень. Капли с хлипом
Льнут к зеленым листьям лип.
Как легко ленивым липам
Шелестеть под теплый хлип.
Мигом в левую аллею
К застарелому стволу.
Вспоминаю и лелею
Встречи с Лилей на углу.
Одногодки были с нею.
Шла лиловая весна.
И робею, и бледнею,
Глаз пред ней поднять не смею.
Предо мной чиста, стройна,
Словно лилия она.
И минутки счастья были,
Вспоминал о них потом.
Как друг друга мы любили,
Как молчали мы о том…
Больше я не видел Лили…
Годы странствий и война
Навсегда нас разлучили,
И жива ль теперь она?
Ничего о ней не знаю,
След остался ль на земле?
Лишь с волненьем различаю
Знак на памятном стволе.
Здесь далекой той весною
Сердце вырезано мною.
Золотые мысли плыли:
«Лиля… милая… молю!»
И стрела от слова «Лиля»
К слову светлому «люблю»!

Лето 1981 г.

ГАЗЕТА "ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК"

Газета «Литературный маяк»

Вышел очередной (февральский) номер газеты «Литературный маяк»

https://vk.com/doc320010262_437285691?hash=7536afed24..


В этом номере читателей ждёт эссе писателя Николая Алешинцева посвященного Дню защитника Отечества «Воинство Господне», стихи Евгения Некрасова, Виктора Тарасевича, Александра Чиркова, Владимира Захарьина, Любови Федуновой.

Интересен отклик на статью Леонида Вересова, опубликованную в предыдущем номере «ЛМ», посвященную судьбе младшего брата Николая Рубцова – Бориса. Ветеран педагогического труда Екатерина Ивановна Мазохина приводит новые, ранее неизвестные факты жизни Бориса Рубцова.

Продолжается и публикация «Записок вологжанина» Павла Золотова, уже вызвавшая большой интерес, как у краеведов, так и у обычных читателей.

А здесь один из материалов номера…

Николай Алешинцев

Воинство Господне

Сегодня проводы в армию и над городом торжествует и плачет вечная музыка марша «Прощание славянки». В отличие от бравады и стальной уверенности в победе военных маршей, она вызывает, во всех слышащих её какую-то необыкновенно светлую грусть, тревогу и даже нежность. Всё подчинено ей: и эти принародные поцелуи, и опустошающая душу мысль, как он (она) будет без меня, и желание обнять, чтобы никогда не расставаться. А ещё злость на тех, чьей волей произойдёт это тревожное расставание. К тем, кто после протяжной команды: «По машинам!» возьмёт на себя ответственность за судьбы молодых ребят, пока ещё уверенных в своей исключительности и обязательном героическом возвращении. Возьмёт ли?
А, где-то гремит война, разгулявшаяся смерть не щадит ни правых не виноватых и радуется, что за тысячелетия своего существования мы не научились жить в мире. Под «бабочками» и галстуками вершителей судеб до сих пор бьются тупые сердца неандертальцев.
От военкомата ухожу старым парком. Вот по этой аллее не раз проходил писатель Пришвин. Однажды он написал: «У меня своё, у тебя своё, у него,… а вместе это Родина. Чувствовать вместе «своё» мы научились на войне». Вот он, русский характер. Чтобы осознать необходимость единения, обязательно нужна какая-то беда.
Я трогаю холодный ствол липы. Наверное, она знала, каким уходил на русско-турецкую войну мой прадед. В 1877-78 годах он оборонял Шипку.
Век спустя болгарка-гид рассказывала мне, советскому туристу, о той трагической обороне. Зима в то время выдалась необычайно суровой, и многие русские воины просто замёрзли на обжигающем горном ветру, но не ушли, не сдали туркам стратегически важную высоту.
Когда туристическая группа поднялась на Шипку, там тоже было ветрено и холодно. Многие из нас поспешили вернуться к подножию. У русских солдат – освободителей Болгарии, Румынии, Сербии, Черногории, такой возможности не было.
Мой дед, Сергей Прокопьевич, в Первую Мировую был ранен в колено химической пулей.  В Гражданскую воевал в легендарной конной Будённого, и вместе с ней прошел с боями десять тысяч километров. Это из его рассказов я узнал о страшном переходе из Туркестана до Черного моря. Люди засыпали в седлах, лошади умирали под всадниками, их меняли, отбирая других у крестьян попутных станиц. Армия с боями шла к цели. Дед часто видел Будённого, когда командарм выступал перед солдатами и в завершении своей речи матерился в адрес «белой сволочи», вызывая в среде кавалеристов уважение и уверенность  в правильности выбранного дела. Полному Георгиевскому кавалеру (а по Уставу, рядовому, имеющему Георгиевский крест, обязаны были отдавать честь генералы), ему предоставлялись значительные в царское время льготы, но Будённый выбрал революцию.
Можно много говорить о кровавости гражданских войн и революций. Но ведь кто-то доводил и доводит народ до такого состояния, когда чаша народного терпения переполняется, и бунт видится единственным и действенным способом борьбы за справедливость.
Сейчас, когда по книгам я многое знаю о трагедии «белого» движения, о его героях и мучениках, мне ничего не приходит в голову, кроме слов прощения и покаяния для тех и других. Для красных и белых. Для наших.
Рок судьбы, или бездарность правителей бросали моего деда то на соляную корку озера Сиваш, то в молдавские сады, где по палаткам стучали переспевшие яблоки, то в заснеженную украинскую степь, где их – победителей, возвращающихся на родину эшелоном, на целых две недели остановила метель. Они жили в оторванном от мира поезде, голодали, замерзали, и многие сходили с ума, потому что им грезились молдавские яблоки.
Деду спасли жизнь восемнадцать черных сухарей, которые он ел по одному в сутки. И вернулся.
А вот его сын Савватий, сложил свою голову в открытой всем ветрам степи под Сталинградом.
Кого судить, кто ответит?
Почему я, достаточно благополучный житель нынешней России, пишу об этом? Боюсь, очень боюсь, что всё забудется, разрушатся памятники, уйдут ветераны, и правда и трагедия русского воинства растворится в космической пыли. Слава Богу, я ещё имел возможность говорить с непосредственными участниками, нет, не героических, а скорее горьких, событий последней войны. Мне думается, что идущее за нами поколение, тоже должно о них знать. Хотя бы для того, чтобы ненавидеть войну.
В 1944 году, при освобождении Румынии, мой отец спросил крестьянина, хорошо знавшего русский язык: «Ответь мне на один вопрос: когда вам жилось лучше – при Антонеску или при нас?» Румын даже не задумался: «Лучше жилось, когда Антонеску уже сбежал, а вы ещё не пришли». Уже по этому ответу можно было предвидеть, что освободители скоро станут оккупантами. Ни один народ не живёт без чувства собственного достоинства и братство не дань Бога, а тончайшая нить, сохранить которую возможно только мудростью и уважением. Ни чем более. И уж тем более не пушками.
Моя армия. Так считало поколение моих родителей и моё поколение. Мы гордились ею и шли служить с твёрдой уверенностью, что без нас она не обойдётся. Уходить было грустно, и сердце щемило предчувствие чего-то нового, неизведанного. Но верилось в лучшее.
Это потом будут подонки, рабы и хамы среди «стариков» сержантов и офицеров, стремящиеся разделить нас по году призыва, национальности и по нашей вере…
Зато об истинных отцах-командирах, об армейских друзьях память сохранится до конца жизни.
И в мирное время мы делали маленькие подвиги, ради тех, кого полюбили за справедливую строгость, за понимание наших чувств, переживаний и проблем.
Как-то вы сейчас, дорогие мои офицеры: капитан Левченко, старший лейтенант Куянец,  капитан Нетименко, майор Ермишин?
Где вы, рядовые Браулов, Кучко, Симоненко, Халбаев?  Не в разных ли странах мы живем?
А я всегда хотел, что если в атаку – то с вами.
Неужели кто-то из вас, по указанию очередного параноика, пошлёт своих сыновей стрелять в моего, совершенно ни в чём не виновного, сына? Сквозь чистые слёзы воспоминаний вижу нас вместе на праздничном параде в честь Победы, одержанной нашими отцами. Нас, чьи сердца бьются, как единое целое. Нас, чьи лица так похожи на лица не пришедших и вернувшихся солдат прошедшей войны.
А в парке молодая мама прячется за берёзку от своего малыша. Он сначала спокойно обходит одно деревцо за другим, заглядывает за тумбы и под скамейки. Но мамы нет. И я вижу, как наполняются слезами глаза малыша и вот уже сквозь прорвавшийся детский плач слышатся горестные слова: «Оставила! Оставила!» У мамы, выбежавшей из укрытия на глазах слёзы и страх. Она неловко поднимает малыша и, оправдываясь, шепчет: «Разве я тебя оставлю, малютка моя, как ты мог такое подумать?»
Россия! Никогда не оставляй своих сыновей!


 

ЖИВЁМ ВБЛИЗИ ПУСТОГО ХРАМА

ЖИВЁМ ВБЛИЗИ ПУСТОГО ХРАМА

Говоря о бедственном положении русской деревни, рассуждая о том, что именно там, в деревне, сохраняется народная культура, традиции, нравственность и т.д., понимая, что надо поддерживать наше сельское хозяйство – основу безопасности (и не только «продовольственной») нашей Родины, мы зачастую забываем, что и «народная культура» (не так уж много её и в деревнях-то осталось, если честно), и «нравственность» и прочие моральные ценности, для русского человека уже более тысячи лет, прежде всего – православные ценности. Народная культура – это не только и не столько хороводы в народных костюмах (настоящим народным костюмом деревенских мужиков давно стала «камуфляжка» удобная в быту и в работе, кепка, поношенные кроссовки или резиновые сапоги) но, прежде всего, православная вера.
И вера эта, а значит и культура, в народе живёт (и не только в деревнях) – практически в каждом деревенском доме есть иконы и т.д. Уже другое дело, что преобладает – внешнее или внутреннее (а то ведь под этими иконами и умирают, упившись водкой). И в советские годы, в моём детстве, я помню – почти в каждом доме в деревне, в которую я приезжал на каникулы из Вологды, были иконы и никуда их не прятали, а у старушек и лампадки перед иконами теплились…
К чему я всё это?.. В Вологодском районе (а я работаю в районной газете) я знаю лишь одного священника, постоянно живущего в селе (о. Александр, в селе Кубенском в сорока километрах от Вологды) и служащего в храме этого же села.
Да, в нашем Вологодском районе восстанавливаются и освящаются храмы, строятся часовни, на Крещение очереди машин выстраиваются к чудотворным источникам… Но во всех этих храмах, часовнях – служат городские священники, приезжающие лишь в праздничные дни. В эти дни храмы полнятся народом – слава Богу!..
Но почти нет священников, живущих среди своих прихожан, знающих заботы и радости крестьянина, его семейные проблемы, готовых в любой момент, например, выехать в глухую деревеньку для исповеди, просто поговорить с каким-нибудь механизатором, вдруг задумавшемся «о смысле жизни»… Ах, как же не хватает таких священников! Без них, без их, не наездами, а постоянной жизни в селе, при храме – не может быть и речи о восстановлении деревни.
В деревне Тимонихе Харовского района Вологодской области, на родине Василия Ивановича Белова, его трудами и заботами восстановлен и освящён храм. Но священник приезжает в тот храм на службу, кажется, лишь в дни наезда в Тимониху «гостей» (взяли моду целыми автобусами туда ездить), ну, возможно на церковные праздники. Другое дело, что в Тимонихе практически никто не живёт, да и в окрестных деревнях народу не густо (но есть, есть). В то же время – создан «комитет возрождения Тимонихи», проводятся «народные праздники» в полумёртвой деревне с наездом городских гостей и «народных коллективов» в сарафанах. А то ещё надумали «возрождать» Тимониху с помощью молодых фермеров (не местных, иногда даже городских ребят, окончивших сельхозВУЗы), есть планы (и уже осуществляются) превращения Тимонихи в «туристическую зону», устроивают там «всероссийский сенокос»… Все эти праздники, «сенокосы», наезды туристов заканчиваются, конечно, обычной пьянкой… А надо – дать работу местным мужикам. И обязательно нужен священник!  Да, ему, священнику, будет трудно там, среди спивающихся от безработицы и безнадёги мужиков, да, будет множество бытовых сложностей… Но, если бы нашёлся такой подвижник! Может быть – всё было бы спасено…
Вот много говорят об «институте» военных священников, но разве не менее важен «институт» сельских священников? В нашей (Вологодской) области принимаются всевозможные программы поддержки молодых специалистов на селе (и поддержка эта, пусть и недостаточная, есть). Но почему нет программы поддержки сельских священников? Осуществлять её должны бы, конечно, не светские власти, а церковные. (Или я чего-то не знаю?)
Вот и получается, что и храмы восстанавливаются, а по-прежнему, как Рубцов сказал: «Живу вблизи пустого храма…»
И это не говоря уж о множестве до сих пор не восстановленных храмов. Даже хуже: в том же селе Кубенском, где живёт и служит о. Александр, есть и другой храм, до сих пор используемый под «Дом культуры». Да никакой это не дом культуры! Это храм! Храм, над которым ежедневно продолжается надругательство. Да лучше закрыть его пока, если нет возможности восстановить. Для дискотек же и прочих «культурных мероприятий» достаточно, извините, простейшего сарая. В Зааникиевской Владимирской пустыни и сегодня, как и в советское время расположена коррекционная школа… Примеры можно множить…
Но вернёмся на землю, в деревню, в Вологодский район. На фоне других районов области, да и многих регионов России, сельское хозяйство здесь живёт и развивается – на фермах ставятся доильные роботы (первый в России именно у нас появился в колхозе «Родина»), на полях работает мощнейшая (в основном, конечно, импортная) техника… Но, ведь если только в землю смотреть, забывая о небе, можно и на земле, в той самой «хранящей нравственность» деревне (при нынешних-то средствах связи все городские пороки через телевизор и интернет в деревню приходят также, как и в любую городскую квартиру) в самого настоящего «потребителя» и рвача превратиться.
А о небе и должны напоминать раскрытые двери сельских храмов, батюшки, живущие общей жизнью со своим народом.

 

О лицемерии Европы и НАТО

«В последние дни мы были не просто в шоке, мы были в ужасе от того, какие страдания десяткам тысяч людей принесли бомбардировки, особенно со стороны России», — заявила Меркель 8 февраля 2016 г. на пресс-конференции в Турции.
С похожими обвинениями в сторону России о её действиях в Сирии выступил тут же и государственный секретарь США Джон Керри.
При таком развитии событий скоро окажется, что старушка Европа и США просто «душки», а миллионы мигрантов – это вина России.



Миролюбивый скромный блок
Сиденье тихое не сдюжил
И много стран в короткий срок
С великим рвеньем «отутюжил».

Ирак «погладил» и Тунис,
«Прогладил» Ливию, Египет,
Дамаск утюжит за каприз,
Хотя «утюг» уж искры сыпет.

На всех, однако ж, есть проруха,
Поняв, что сдуру натворила,
Мультикультурная старуха
Мигрантам двери в дом открыла.

Не толерантно и без па,
Всё  на пути своём сметая,
К старушке в дом вошла толпа,
За ноги и «филей» хватая.

Боясь поруганною быть,
Ведь дело блоком всем  вершилось,
Старушка стала ныть и выть,
«Идти ж в сознанку» не решилась.

Свой люд желая успокоить,
С крупье старушка взаперти
Ударно стали схемы строить,
Чтобы виновника найти.

Каков же  был кидал ответ?
Не надо и ходить к гадалке:
Россия есть источник бед,
По ней давно «скучает» палка!

* * *

Тем, кто прочёл всё до конца,
Одно я лишь сказать хочу:
Когда враг будет у крыльца,
Трубить уж поздно трубачу.

ВЫСОКАЯ ГРАМОТА ФЁДОРА АБРАМОВА

Высокая грамота Федора Абрамова

Выдающийся русский писатель Федор Абрамов родился 29 февраля 1920 года в деревне Веркола Архангельской области. Крестьянская многодетная семья, забота о хлебе насущном, тяжкий сельский труд, а потом учеба в Ленинградском университете, война, ранения, блокадный госпиталь, обжигающая правда «бабьей, подростковой и стариковской войны в тылу», которую увидел, приехав на побывку из госпиталя в 1942 году…Все это позднее отозвалось в его творчестве.

Романы «Братья и сестры», «Две зимы и три лета», «Пути-перепутья», «Дом», многочисленные повести и рассказы Абрамова стали памятником северному крестьянину – труженику и воину. Особое место в его творчестве уделено простым русским женщинам, крестьянкам… «Встаньте, люди! Русская крестьянка идет с восьмидесятилетним рабочим стажем», - писал он в одном из рассказов…

Сходство личной и творческой судьбы сблизило Федора Абрамова с Александром Яшиным и Василием Беловым. Как Яшина «били» за «Рычаги» и «Вологодскую свадьбу», так Абрамова «били» и травили «письмами земляков» за очерк «Вокруг да около» – оба первыми, открыто, честно, с сердечной болью подняли вопрос о сохранении деревни и крестьянства, традиционной народной нравственности. Именно эту линию их творчества продолжил и В. И. Белов в публицистических повестях «Ремесло отчуждения» и «Раздумья на родине»… Именно творчество Федора Абрамова, Василия Белова, Валентина Распутина и создало феномен «деревенской прозы», явило вершины русского духа в мировой культуре в двадцатом веке…

… Передо мной на столе набор черно-белых открыток «Федор Абрамов», выпущенный в 1990 году: вот Абрамов-мальчик, вот студент, вот – уже известный писатель в родной Верколе, вот с другом и творческим собратом своим Василием Беловым… Русский, архангельский мужик, познавший и высшее образование, помнящий и родную северную избу, чутко глядящий в окружающий мир мыслитель… Он вывел и такую, простую, но емкую формулу: «Душа у человека – самая высокая грамота».

На оборотных сторонах фотографий выдержки из рассказов и очерков Абрамова. Что-то вспоминаю, читал раньше, что-то читаю впервые…

Федор Абрамов

«Почему деревня стала моей преобладающей темой? Я хотел бы, чтобы это понимали не в узком смысле. Деревня – мать наша, это нива, на которой всколосилась русская культура. Убежден: на примере жизни деревенской бабы, которая не выходила за околицу, можно дать не только историю всей страны, но историю человечества…

Моей, всей нашей болью в послевоенные годы была деревня, вопросы хлеба насущного, а значит, и хлеба духовного, ибо эти два сорта хлеба не существуют по отдельности…»

1982

«Не написать «Братья и сестры» я просто не мог… Летом сорок второго года, во время отпуска после второго ранения, я попал в родную деревню. И тогда мне въяве – в работе, в немыслимых лишениях и бедах, в невиданной героике и душевной стойкости – удалось увидеть родное Пинежье, русскую деревню. И это осталось во мне на всю жизнь… Перед глазами стояли картины живой, реальной действительности, они давили на память, требовали слова о себе. Великий подвиг русской бабы, открывшей в 1941 году второй фронт, фронт, может быть, не менее тяжкий, чем фронт русского мужика, – как я мог забыть об этом!»

1974

«Русская женщина давно уже стала и у нас, и за рубежом мерилом духовной силы. Нравственной красоты и чистоты.

И все же, думаю, особой признательности заслуживает наша северная крестьянка, та самозабвенная труженица, которая веками наравне с мужчиной несла все тяготы нелегкой борьбы с суровой северной природой и которая при этом не утратила своей душевной щедрости, сердечности и жизнестойкости, своего исконно русского слова, способного и ободрить, и вдохновить затосковавшую душу, заклеймить зарвавшегося наглеца и многоцветным северным сиянием вспыхнуть в задорной частушке, пронзительной песне.

Нет слов, чтобы сказать о подвижничестве русской северной бабы в тяжкую годину Великой Отечественной войны…»

1973

«… я везде, во всех своих сочинениях… прежде всего отдаю поклон русской женщине. И я не сомневаюсь, я уверен в этом, что придет время, когда одним из самых великолепных и удивительных памятников на Руси будет памятник, воздвигнутый в память о военном подвиге русской бабы и ее послевоенном подвиге».

1981

«Возрождение Нечерноземья, возрождение России – это задача номер один, это задача государственной важности… Нельзя допустить, чтобы продолжалось дальнейшее отставание русской центральной земли от окраинных республик. Нельзя больше мириться с тем, что мы из года в год ввозим из-за океана хлеб. Россия должна вернуть славу хлебной державы мира, Россия должна завалить мировой рынок своим хлебом. Это задача не деревенская, это задача не одногодовая, не однолетняя, это задача не только тех людей, которые сегодня трудятся в деревне. Это задача поистине всенародная».

1980

«Мы ничего не можем, ничего не решаем!» - это самый ненавистный мне образ мышления, с которым необходимо бороться, ибо многое на местах зависит от нашей собственной активности, от поведения каждого человека. И мне кажется, что наиглавнейшая, общегосударственная задача сегодня – активизировать тех, кто погружен в болото равнодушия, безразличия и неверия в свои силы. И все мои писания, все мои сочинения преследуют именно эту цель».

1980

«… социальная перестройка жизни, не подкрепленная душевной работой каждого, не может дать должных результатов. Что я понимаю под душевной работой каждого? Это самовоспитание, строительство собственной души, каждодневный самоконтроль, каждодневная самопроверка высшим судом, который дан человеку, - судом собственной совести. Совесть – это как раз та сила, которая помогает сдирать с человека коросту эгоцентризма, коросту всякой затхлости. Это та сила, которая выводит человека на пути широкого братства, требовательности к себе и людям».

1981


«Каковы же итоги? К чему же все-таки я пришел к своему шестидесятилетию? Чему я поклоняюсь? Какая моя вера? Что больше я ценю в своей жизни? И от чего получал радости больше всего?
Работа! Работа! Каждая хорошо написанная строчка, каждый хорошо написанный абзац, страница – это самое большое счастье, это самое большое здоровье, это самый лучший отдых для души, для ума, для сердца… Работа – это, вероятно, самая высокая любовь, любовь к своей семье, любовь к своему дому, любовь к Родине, любовь к народу…»

1980








 

Делай, что должен?..



Любимые авторы. Кадзуо Исигуро.
*   *   *
Кадзуо Исигуро родился 8 ноября 1954 в Нагасаки. Когда ему было 6 лет, семья эмигрировала в Англию. Окончил Кентский университет по специальности "английский язык и философия", магистр гуманитарных наук.

    Его предыдущие романы, например, "Остаток дня" или "Безутешные", на мой взгляд, не вызывают сильных эмоций. При всей холодной отточенности стиля в духе английской классики 19 века, они просто скучны, может быть потому, что отличаются спокойным и отстранённым взглядом персонажей на мир в любых обстоятельствах. Но такой подход к ситуациям в книге "Не отпускай меня…" просто шокирует, и в этом контрасте сюжета и стиля заключается часть успеха книги. Речь идёт об интернате Хейлшем, где воспитывают детей-клонов, чтобы потом взять у них донорские органы. Дети рисуют, играют, увлекаются иными детскими забавами. Директор интерната, хотя от неё немногое зависит, пытается по-своему помочь питомцам, хочет доказать миру, что у них есть душа. Ведь общепризнано утверждение, что у клонов не может быть души. Директор устраивает выставки рисунков учеников, заставляя задуматься об их трагической судьбе.

    Повествование ведётся от лица девушки Кэт, которая, прежде чем также лечь на операционный стол, работает помощницей оперируемых. Она наблюдает, как сначала разбирают "на запчасти" её подругу Рут, а потом бойфренда Томми. Самое чудовищное в том, что ребятам внушили естественность происходящего. Читая, ожидала, что главная героиня хотя бы попытается бежать со своим возлюбленным, обречённым на гибель. Писатель-европеец разрешил бы ситуацию по-своему – его персонажи взбунтовались бы, не смирившись с судьбой живых запчастей, но герои Исигуро, с его буддистским менталитетом, воспринимают свою судьбу как неизбежную работу на благо общества. Для них предназначение заключается именно в самопожертвовании. Учительница Люси безапелляционно объявляет детям: "Если мы хотим, чтобы вы прожили достойную жизнь, надо, чтобы вы запомнили как следует: никто из вас не поедет в Америку, никому из вас не стать кинозвездой. И никто из вас не будет работать в супермаркете – я слышала на днях, как некоторые делились друг с другом такими планами. Как пройдёт ваша жизнь, известно наперед. Вы повзрослеете, но до того, как состаритесь, даже до того, как достигнете среднего возраста, у вас начнут брать внутренние органы для пересадки. Ради этих донорских выемок вы и появились на свет. Вас растят для определенной цели, и ваша судьба известна заранее. Помните об этом".

    На взгляд читателя – это безнадёжность, на взгляд персонажа – неизбежный ход событий жизни, когда одна часть общества внушает другой, что быть использованными – почётный удел; одни рождены, чтобы неизбежно пожрать других и жить, наслаждаясь здоровьем и комфортом. Рут – подруга главной героини, по собственному признанию, "чувствовала, что так и должно быть. В конце концов, нам же положено ими становиться, правда?" Термины "выемка" и "завершил" бесстрастно определяют ампутацию и смерть соответственно.

    "И люди долго предпочитали думать, что все эти человеческие органы являются ниоткуда – ну, в лучшем случае выращиваются в каком-то вакууме. Как бы ни было людям совестно из-за вас, главное, о чём они думали, – чтобы их дети, супруги, родители, друзья не умирали от рака, заболеваний двигательных нейронов, сердечных заболеваний. Поэтому вас постарались упрятать подальше, и люди долго делали всё возможное, чтобы поменьше о вас думать. А если всё-таки думали, то пытались убедить себя, что вы не такие, как мы. А раз так, ваша судьба не слишком важна".

    Не напоминает ли это нам о том, как периодически кое-то начинает объявлять недочеловеками людей иной расы, ориентации или веры, которых можно уничтожать или преследовать на этом основании. Книга Исигуро, во-первых, о неприглядном свойстве человека презирать или ненавидеть всё, что не вписывается в рамки усреднённого мировосприятия. Люди чувствуют отвращение к Кэт и её друзьям, но используют их, чтобы выжить. Даже в рецензиях на эту книгу я читала фразы "не люди, а клоны", то есть морально общество уже готово к описанной ситуации. Возможно ли такое в реальности? Мне кажется, Исигуро, предвидя возможное развитие клонирования в этом направлении, защитил потенциальные жертвы, заставил мир заранее задуматься. Хотя для донорской процедуры на самом деле нужен будет не двойник человека, а отдельно клонированный орган, – так утверждают ученые.

    Исигуро показал нам современную цивилизацию с её потребительским отношением к ближнему, ведь уже есть не только фетальная терапия, но и использование абортивных материалов в косметике. Существует нелегальный рынок человеческих органов, изъятых у намеренно убитых людей, о чём периодически сообщает пресса. Вот в одном из российских городов пересадку органов поставили на поток, они извлекались из людей, которые были ещё живы. Биологическую смерть пациентов врачи определяли "на глазок", без экспертиз. Более того, намеренно умерщвляли бомжей, попавших в больницу.

    Но вернёмся к роману. Развлечься с помощью этой книги нельзя, но получить интеллектуальное наслаждение от освоения авторского мировоззренческого пространства можно, хотя его ландшафт и теряется в тумане безысходности. Понятие долга – в чём оно заключается? Неужели порой в готовности убивать или быть убитым? Или то и другое вместе? И насколько актуально для нашего времени античное героическое "Делай, что должен, – и будь, что будет"?..

Смертельное очарование идеалов.


Любимые авторы. Юкио Мисима.
*   *   *
Ценю свою коллекцию японских фильмов 50-60-х годов. Разве сейчас так снимут поединок на мечах? Со всеми трижды компьютерными технологиями не повторить роскошный в своей жестокости финал "Меча судьбы". Аскетизм композиций в кадрах и отточенность в простых диалогах, за которыми глубокий смысл. Они ассоциируются у меня с творчеством великого Юкио Мисимы.
    Первый рассказ Мисимы прочитала возле полки книжного магазина – денег на книгу в тот день не было. Конечно, потом были открыты "Исповедь маски", "Море изобилия", "Мой друг Гитлер", "Маркиза де Сад"... Но особенно впечатлил "Золотой храм"…
    "Золотой храм" для меня олицетворение любого абсолютного идеала, будь это человек, культурное или религиозное явление. Для каждого человека – он субъективен. И у меня с детства есть такой "золотой храм" в поле русской культуры. Идеал не отпускает, ты всё сравниваешь с ним, он и озаряет и обесценивает окружающий мир и окружающих. Иногда ты хочешь вырваться, но кто даст высшее духовное наслаждение кроме этого идеала? Ведь он несравним ни с чем, несокрушим. "…между мной и жизнью неизменно вставал Золотой Храм. И сразу же всё, к чему тянулись мои руки, рассыпалось в прах, а мир вокруг превращался в голую пустыню."
    Идеалы пленительно опасны тем, что недостижимы. Человеческая душа приближается или отдаляется от них, как Земля в своём кружении вокруг Солнца то приближается к нему, то отдаляется. В конце концов, начинает казаться, что только за порогом смерти мы достигнем цели. Идеалы нематериальны, поэтому надо уйти от закосневшего в несовершенстве мира реальности в мир духовного, к Богу. Преодолеть границу Отечества мечты, заплатив жизнью. Поэтому, уходя умирать, Мисима пишет: "Бытие человеческое имеет предел, но я хочу жить вечно".
    Тем, кто считает поступок Мисимы венцом творческого самовыражения, хотелось бы напомнить, что знаменитый рассказ об офицере, сделавшем харакири, называется "Патриотизм", Мисима сыграл самоубийцу в одноименном фильме "Патриотизм" и покончил с собой не как мастер эпатажа, а как патриот, хотя, безусловно, писательский романтизм привел его к идеологии ультрамонархизма. Как заметил Сергей Курёхин, любой романтик должен уметь вовремя остановиться, потому что романтика в итоге приведёт к фашизму, диктатура высших идеалов по отношению к своим носителям и к врагам – это и есть фашизм. Фашизм – абсолютизм идеалов.
    На речь Мисимы, сказанную с балкона захваченного мятежниками штаба, он услышал выкрики: "Слезай оттуда, идиот!" Примечательно, что после его самоубийства по стране прокатилась волна ультрапатриотических выступлений – ведь толпу можно преодолеть тем, на что она не способна – в случае заражённой чуждое цивилизацией Японии это было самоубийство по древним канонам, которое пробуждало в сознании общества изначальные архетипы нации.
    Мисима уважал творчество Достоевского. В книге "Русское мировоззрение" читаю: "Достоевский писал о "тайне истории", о том, что народы движутся силой "эстетической" или "нравственной", в последнем счёте это "искание Бога". Логическое развитие философии Мисимы проявилось в том, что, достигнув идеала эстетического, Мисима хотел достичь идеала нравственного. Своё сильное тело, совершенствуя которое он занимался кэндо, каратэ, бодибилдингом, писатель уничтожает мечом, меч в японской философии – душа самурая. Дух приносит в жертву плоть во имя Родины. Богам древности для того, чтобы проснуться и спасти свой народ, нужна была кровь – кажется, Мисима хотел пробудить бога войны…
    Красота по Мисиме – не в сочном расцвете жизни, не в её круговороте, а в конечной обречённости, возможно, потому, что только после смерти можно достичь божественной тайны, освободив дух из плотской тюрьмы. Буддизм учит высвобождению из колеса перерождений. Тема эстетизации смерти молодого сильного существа – оттого, что красота ощущается наиболее остро, когда обречена, близка к исчезновению, – преображается для Мисимы в прелесть смерти во имя любви к женщине, а затем – любви к Родине. Эротизм патриотизма, когда возлюбленная кажется офицеру, готовящемуся к гибели, воплощением Родины.
Ступивший на путь самурая и завершивший жизнь как самурай, Мисима принял лучшую смерть, выполнив долг воина перед лицом своей заблудшей страны. Думаю, сегодняшним расцветом и независимостью Япония обязана и нескольким парням, захватившим Генштаб и бросившим жестокую правду в глаза народу.
    Истинная утончённость проста. Героизм – иррационален. Мужество – в искренности. Подлинный патриотизм – удел избранных… Смертельное очарование идеалов будет вновь и вновь вдохновлять на великие подвиги, преступления или гениальные книги.
    "Вечность сказала мне, что Золотой Храм будет существовать всегда".

Об охоте на медведя

Заморский «хантер» дядя Сэм,
Об исключительности бредя,
Чтоб показать величье всем,
Задумал затравить медведя.

Решать задачу одному
Не очень-то хотелось парню,
И мысль пришла в башку ему,
Не завести ль собак и псарню.

Посредством способов различных
Собрал немало бедолаг
Как из пород вполне приличных,
Так и весьма простых дворняг.

На псарне шумно, душно, жарко…
Хотя хватает всем жратвы,
Скулит немецкая овчарка,
Визжит левретка из Литвы.

Английский сеттер Камертон
Псарю стал всех гораздо ближе:
Лишь только в псарню входит он,
Пёс мчит к нему и обувь лижет.

Бульдог французский Нео-ланд,
Хоть и малыш, но ловкий пёс:
В общеньи с суками – галант,
Всегда по ветру держит нос.

Эрган, турецкий малакли́,
На цепь был сразу же посажен,
Когда его приволокли:
Коварен, злобен и продажен.

Снаружи мелких шавок стая,
Псарю заморскому в угоду,
Нестройно на медведя лая,
Испортить пыжится «погоду».

В знак благодарности за рвенье
Бросает Сэм тем шавкам кости,
А иногда, как поощренье,
Иных зовёт на псарню в гости.

От лая стай медведь проснулся,
На солнце вылез из берлоги,
Увидев шавок, чертыхнулся:
«Ну что вам надо, бандерлоги?".

 * * *
Демонизировать Россию,
Конечно, многим не с руки,
Но увидать в псаре мессию
Способны только дураки.

СПАСИБО, ЮРИЙ ПАВЛОВИЧ

Спасибо, Юрий Павлович...

Вспомнил, как жил в архангельской гостинице, как ходил по городу, ехал в поезде и всё звучали во мне: «Проклятый север», «Манька», «И родился я на Новой Земле», «Двое в декабре», «Адам и Ева»», «Осень в дубовых лесах», «Трали-вали»…

… - Это та гостиница? - спрашиваю я.
    - Нет, это новая.
    - А та далеко?
    - Далековато. И закрыта на ремонт.
- Жаль…
И нет времени ехать, искать ту гостиницу в которой и Тыко Вылка живал, и Отто Юльевич… И ты, «сидел наверху этой истоптанной, зажитой, наполненной разными моряками и экспедициями, замусоленной, прекрасной архангельской гостиницы (в старом ее крыле), в … номере, среди развороченных рюкзаков, разбросанных вещей, среди всех этих сапог, пачек сигарет, бритв, ружей, патронов и всего прочего…»
… А рядом живёт своей напряжённой жизнью порт и уже утром ты со своим другом будешь там, и будут катера, мотоботы, нерпы, белухи… Всё, что так надо было тебе почему-то, ради чего оставлял ты Арбат.
И я, сидя в номере этой новой гостиницы, пытаюсь представить шум порта и читаю «О мужестве писателя». Это теперь уже начитанный и знающий я сразу вижу явное влияние Хемингуэя… Ну, и что… И как в первый раз я снова примериваю на себя твои слова… И уже как своё повторяю: «Ты должен быть трижды мужествен, чтобы, несмотря на свои несчастья, неудачи и срывы, всё-таки нести людям радость и говорить без конца, что жизнь должна быть лучше».
Тебе было – уходить утром на зверобойной шхуне, к Новой Земле и ещё дальше, куда-то в Карское море. А мне  утром возвращаться поездом всё по той же дороге, по которой и ты ехал сюда и возвращался отсюда. И ты выходил, бывало, на этих станциях. И я выходил. И я стоял, когда уже отгромыхивал поезд, поражённый неслыханной тишиной… и когда-нибудь и я дойду до своих «Долгих криков»…
«На перроне вологодского вокзала нас встречал суетливый писатель Иван П. …», - писал ты в «Долгих криках». Иван Дмитриевич рассказывал мне, сначала с обидой: «Не встречал я их на перроне. Пришли домой. Но я ждал его одного, а их трое. И я понимаю, что никакой охоты не получится. Сказал я им до какой станции ехать, кого там спросить, и они уехали». И уже с уважением Иван Дмитриевич добавляет: «А потом он написал «Долгие крики»…» «Мы вместе на курсах в Ленинграде были. Начинали вместе. Ну, а потом уж Юрий Палыч пошёл…» - Полуянов показывает рукой движение вверх и уже никакой в нем обиды и раздражения, а только уважение, понимание того с каким писателем довелось быть знакомым и даже приятельствовать (хотя Полуянов-то и сам не из последних)…
«У меня есть полурассказ-полуочерк,- сам-то я считаю его рассказом, хотя писал как очерк,- "Долгие крики" (стихотворение того же названия есть и у Евтушенко), о том, как на северном перевозе мы кричали по очереди, чтобы нас услышали», - говорил ты в интервью.
А получилась притча. Притча о том, что если долго кричать, звать и ждать – тебя услышат и отзовутся. «Стучите и откроется…»
Там, на лесном озере вам отозвались, и лодочник перевёз вас на заветный остров.
Но вот тоже в интервью ты говоришь, что на книжных ярмарках к другим писателям выстраиваются очереди за автографом, а к тебе никого. «Будто всё, что я пишу, проваливается в какую-то бездну».
Тебе казалось, что читатели тебя не знают (хотя официальное признание было), что «долгие крики» твоих рассказов и очерков, не  достигают душ (а ты всегда обращался к душам читателей)… И ты замолчал. Жил в своём Абрамцеве, молчал, выпивал, говорят, что часто ездил в Загорск (уже после тебя он снова станет Сергеевым Посадом)…
Молчание стало самым долгим криком твоим (а что такое молчание настоящего писателя, например, Гоголя или твоё – молитва). И этот долгий крик и сегодня слышен, и, кажется, что он всё громче, настойчивее (или это просто я меняюсь)…
Я еду из Архангельска в Вологду – станции, полустанки, леса, болота, леса, речки… На одной из этих станций однажды накрыла меня великая тишина, а потом, сквозь тишину услышал я долгие крики… Или то была песня, или клики улетающих птиц… «Плачу и рыдаю егда помышляю… плачу и рыдаю…»
«Голубое и зелёное», «Некрасивая», «Арктур гончий пёс», «Кабиасы», «Вон бежит собака», «Плачу и рыдаю», «Долгие крики», «Поедемте в Лопшеньгу», «Свечечка», «Во сне ты долго плакал»…
Спасибо, Юрий Павлович, спа-си-Бог…

ЛЮБЕЗНЫЙ ЧИТАТЕЛЬ...

Собираю очередной номер газеты "Литературный маяк". Пишу колонку редактора...


Любезный читатель, здравствуй.

«Я живу в мире, в котором нет волшебной палочки одной на всех. Она у каждого своя. И если бы все это поняли сегодня, мы бы смогли его изменить. Мир бы стал для каждого таким прекрасным, какой он и есть на самом деле. Просто многие не понимают, что волшебная палочка в руках у каждого. Но только когда мы все вместе поймём это, тогда она и появится в этом мире. Это утопия, казалось бы, но за этим будущее».

Слова эти написал в одном из писем поэт Александр Башлачёв.
Я их только что прочитал, и так они мне понравились, что тут же и делюсь ими. Хотя мысль не нова… Вечная мысль и знание о том, что мир наш прекрасен изначально.

Надо совершать усилие. Внутри себя и над собой совершать усилие. И видеть мир таким, каким он задуман и создан,  и человека в этом мире – хорошим, добрым, светлым. Все мы задуманы хорошо. Это уж потом что-то с нами происходит.

Слово, поэзия и молитва, даны нам в утешение и надежду на лучшее, которое есть в каждом из нас. Я верю в это, как в волшебную палочку, которая однажды вернёт мир к изначальной простоте и красоте. Я слышу исполнение этой мечты в стихах любимых поэтов, в голосах друзей…

Весь пасмурный дождливо-снежный день бродили мы по Вологде с моим другом, что приехал аж из другой ныне страны – Казахстана, с Рудного Алтая, чтобы подышать русским воздухом, постоять у могил Рубцова и Батюшкова, поставить свечу в храме… А мы-то живём и не помним, что живём в лучшем городе на всей большой земле…

Слова молитвы, стихи Башлачёва и Батюшкова, снег летящий на храм Софии и на детей (а их не счесть!), тихий храм, вблизи которого жил Николай Рубцов… Русь! Всё это милосердно дано нам. Это же и есть та самая «волшебная палочка», о которой писал Саша Башлачёв, которую надо увидеть, почувствовать в своих руках (в душе своей), чтобы мир и сегодня был таким же прекрасным, какой он и есть на самом деле.

А вот и стихотворение моего друга…

Юрий Манаков

Февраль

Там, на заснеженном откосе,
Куда моя тропинка вьётся,
Калины гроздья на морозе
В лучах проснувшегося солнца.

На толстой ветке чернотала
Заиндевелая сорока.
И видно – как она устала,
И слышно, как ей одиноко.

Я прохожу под ней по тропке –
Не стрекотнёт, хвоста не вскинет –
Настолько ей, должно быть, знобко,
Как, впрочем, знобко многим ныне.

Но вдруг мелодия иная
Души коснётся колокольцем:
Теплом калину наполняют
Посланцы Сретенского солнца!

И эти стихи тоже помогают мне жить. Спасибо.

Дмитрий Ермаков.

ТРИНАДЦАТЬ УЗЛОВ КРЕСТЬЯНСКОЙ ДОЛИ


ТРИНАДЦАТЬ УЗЛОВ КРЕСТЬЯНСКОЙ ДОЛИ
«Осени себя крестным знамением, русский народ, и призови Божие благословение на свой свободный труд».
Император Александр  II .

19 февраля (по старому стилю) 1861 года  император Александр II подписал Манифест "О Всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей". Событие – из самых выдающихся в истории России.
Причины возникновения крепостного права, его  распространенность и особенности в различных регионах России – тема отдельная, большая. Я же хочу не об этом поразмышлять, а о том, как развивалось сельское общество, крестьянство, те самые "свободные сельские обыватели" после отмены крепостного права. Тема тоже огромная, полностью мне ее не раскрыть, да я и не ставлю перед собой такой задачи. Постараюсь обозначить лишь узловые моменты…
Итак – свершилось, после долгой подготовки (с середины 50-х годов 19 в.) появился Манифест, освобождающий крестьян от "многовекового рабства" (первый узел)…
Необходимость "освобождения" была очевидна давно. Освобождения крестьян от крепостной зависимости ждали и первые русские "революционные демократы"; о нем, о свободном труде на своей земле, складывали заветные песни крестьяне; к этому освобождению внутренне было готово и большинство "крепостников", не желавших между прочим отставать от просвещенной Европы, где личная свобода человека давно была провозглашена главной ценностью… Многие "крепостники" задолго до Манифеста барщину заменили легким оброком, а были и такие, что дали вольную своим людям…
И можно представить себе разочарование тех мужиков, что, затаив дыхание, слушали читаемый в церкви после службы царский Манифест, когда поняли, что «освобождаются» они, практически без земли.
«Русский человек с самого начала и никогда не мог представить себя без земли. Земля у него – прежде всего, в основании всего, земля – всё, а уж из земли у него и всё остальное. И жизнь, и честь, и семья, и детишки. И порядок, и церковь, - одним словом, всё, что есть драгоценного», - писал великий Ф. М. Достоевский.
И вот оказалось, что ее-то, землю-матушку, придется у помещиков (или у государства) выкупать. И выкупать за такие деньги (больше, чем оброк, который платили раньше барину), что затянулся этот выкуп еще на полвека и закончился лишь в результате революционных событий 1905 года, когда, манифестом уже Николая II, земля была безвозмездно передана крестьянам.
И не удивительно, что бунтовали мужики. В самый год освобождения, 1861, крестьянских волнений было больше, чем за все царствование Николая I.
Но, Александр II, надо признать, сделал все, что мог сделать на тот момент. Две опоры было у государя: дворяне и крестьяне – нужно было не обидеть и тех и других. Вот и получилось такое – половинчатое «освобождение», но это был первый решительный шаг на пути реформы землевладения.
Многие крестьяне, тогда не могли заплатить за землю и оставались в так называемом «временнообязанном состоянии» - фактически, оставались теми же крепостными… «Временнообязанное состояние» растянулось до 1881 года, когда был издан специальный закон об обязательном выкупе земли (второй «узел» после 1861 года). Для этого обязательного выкупа был создан государственный крестьянский банк, который давал крестьянам кредиты, на которые они и выкупали землю у помещиков, попадая, (как сегодня многие из нас, целые колхозы, СХПК и пр.) в кредитную петлю. Выплата этих «выкупных» была рассчитана на 49 лет и закончилась бы в тридцатых годах 20 века… Но, как мы уже знаем, в тридцатых годах русских крестьян постигла другая грандиозная реформа – коллективизация (шутники того времени название правящей партии ВКП (б) расшифровывали как – «второе крепостное право большевиков»).
Но, даже такая, ограниченная свобода, конечно же, дала могучий толчок народной самореализации, запустила процессы (положительные или отрицательные – вопрос и сегодня дискуссионный) распада патриархальной крестьянской, деревенской общины. Уже тогда, 80-х годах 19 века, задолго до «столыпинской реформы», крестьянин получил право на выделение из общины. Другое дело, что община была еще сильна, и мало кто в деревне решался пойти против мнения «мира». Но именно в те годы массово распространился «отход» в города, на фабрики и заводы. Крестьянин, непрофессиональный работник, устроившись работать на фабрику, уже в первый год «отхода» имел возможность ежемесячно отправлять в деревню, где продолжала жить и трудиться на земле его семья, 3 – 5 рублей – большие по тем временам деньги. И эти деньги, конечно же, пускались на расширение крестьянского хозяйства, на улучшение условий жизни…
Но именно в те годы, пожалуй, впервые в русской истории, город начал столь мощно и, к сожалению, в основном, самым развращающим образом влиять на традиционный деревенский уклад. Пожившие в городах, поработавшие на фабриках, люди несли в деревню городские нравы (не высшие достижения дворянской культуры, а бескультурье городского пролетарского низа) – песни, одежду, праздники, манеру общения… Именно тогда (когда появились свободные деньги на руках) началось массовое пьянство в русских деревнях (не пиво по праздникам, а водка в кабаке ежедневно)… Именно в те годы зародилось и расслоение в крестьянской среде – на бедных и богатых (появились свои – мужицкие кулаки-мироеды, своих же деревенских мужиков нанимавшие батраками)…
Недавно мне в руки попалась интереснейшая книга - «Из пережитого», автор которой крестьянский писатель М. П. Новиков, знакомец самого Льва Толстого (именно к Новикову первоначально собирался «бежать» Лев Николаевич из Ясной Поляны) прекрасно описал жизнь русской деревни в те годы. В 1902 году Новиков написал докладную записку в Тульский уездный «Комитет по выяснению нужд сельскохозяйственной промышленности» (и в наше время, помимо министерства сельского хозяйства, сколько же всяких комитетов создано и все собираются, совещаются – как бы умирающую деревню спасти, да сельское хозяйство поднять).
«Крестьянские нужды не иголка, которую надо искать – они на виду у всех: с одной стороны непосильные налоги, а с другой – пьянство, а больше и искать нечего. Надо закрыть казенку и отменить выкупные платежи, тогда и нужда крестьянская уменьшится. А то затянули крестьян выкупными как мертвой петлей, подставили кабак, а теперь прикидываются непонимающими в оскудении…» Думаете услышали крестьянина, члены «комитета по выяснению нужд…»? Услышали! Вскоре Новиков был арестован и посажен в тюрьму.
… Нынче и в тюрьму не сажают (говорите-пишите, что хотите), но и слышать мужика-крестьянина не слышат. Как и сто лет назад, все за него решают… Кто решает-то? А и не поймешь…
Но вернемся в начало 20 века.
Недовольство своим состоянием – кабальные земельные кредиты, возросшие материальные запросы, подталкивало крестьянские массы к новым выступлениям. Мало известен факт, что преддверием первой русской революции стали крестьянские бунты в 1902 году. Мощные восстания с захватами помещичьей земли и усадеб прокатились по центральной и южной России и Украине, конечно же, они подавлялись жесточайшим образом. Неслучайно поддержали крестьяне и подготовленную социалистами, начавшуюся со Всероссийской стачки рабочих, революцию 1905 – 1906 годов (третий узел).
Не забудем, что раньше «столыпинской реформы» узнал русский народ о «столыпинских галстуках» - виселицах. Именно Петр Аркадьевич был в те годы министром МВД и жесточайшим образом подавлял революцию, как в городах, так и в деревнях – тысячи расстрелянных и повешенных по приговору военно-полевых судов (т. е. без суда и следствия), стали платой за Высочайший манифест, даровавший народу России конституцию и Государственную Думу, а крестьян освободивший от кредитной удавки.
Видно и тогда не лучшим образом работали царские советники и аналитики – путем последовательных реформ, с учетом воли народа, можно было избежать крестьянских бунтов, а не подталкивать народ в руки «социалистов» всех мастей, путем народного недовольства решавших свои задачи по захвату власти в стране.
В ноябре 1906 было объявлено о прекращении взимания выкупных платежей с 1907 года и об уменьшении их суммы наполовину в 1906 году. Недоимку прошлых лет крестьяне так и продолжали выплачивать до 1917 года.
Для наглядности вновь обращусь к книге М. П. Новикова: «Прекращение выкупных платежей за надельные земли в 1906 г. … вызвало в крестьянах нашей местности вздох облегчения и радости… Указ 9 ноября 1906 года, дававший право свободного распоряжения выкупленной землей… был встречен с большой радостью… Как было не радоваться таким огромным переменам в крестьянском положении, которое сразу растворяло перед тобою запертые общиной ворота и давало полную свободу устройства жизни по своим желаниям и способностям, а уменьшенный в 4 – 5 раз оброк к тому же сразу предоставлял необходимые средства». По словам Новикова. Если раньше выкупные платежи составляли, в среднем, 20 – 60 рублей на двор, то после указа 1906 года крестьяне стали платить 3 – 4 рубля с надела. «Почему было, - пишет Новиков, - не заводить второй коровы или лошади, когда они стоили в среднем возрасте от 20 до 35 рублей, почему не строить новой избы, не перекрывать крыши железом…»
Столыпинская реформа, начатая указом 1906 года (четвертый узел), решительно направляла страну на путь капитализации сельской жизни.
Государство фактически отказалось от договорных отношений с сельской общиной («миром»). Каждый крестьянин имел право выделить свой надел, продать его или прикупить землицы, выделиться в «отруб» или на хутор, на свободные земли. Десятки тысяч семей по призыву правительства (как позже по призыву партии на «целину» и «стройки социализма») поехали за лучшей жизнью в Сибирь. Именно тогда появились и знаменитые «столыпинские вагоны»…
Сельская экономика росла стремительными темпами: с 1905 по 1913 гг. объем ежегодных закупок сельхозтехники вырос в 2-3 раза. Производство зерна в России в 1913 г. превышало на треть объем производства зерновых в США, Канаде, Аргентине вместе взятых. Российский экспорт зерна достиг в 1912 г. 15 млн. тонн в год. В Англию масла вывозилось на сумму, вдвое большую, чем стоимость всей ежегодной добычи золота в Сибири. Избыток хлеба в 1916 г. составлял 1 млрд. пудов… В те же годы помимо церковно-приходских школ (дававших очень даже приличное начальное образование) появляется сеть светских «народных» школ и училищ, открывавших крестьянским  детям широкий путь к мировой науке и культуре.
Именно из таких школ и училищ вышли и Клюев, и Есенин, и Ганин, и многие будущие полководцы Великой Отечественной… И не были они выходцами из нищих селений – все дети зажиточных крестьян.
Именно тогда, в конце 19 – начале 20 веков, появлялись первые крестьянские артели, кооперативы, кассы взаимопомощи (впрочем, это, пожалуй, было логичным продолжением «общинной» жизни в новых исторических условиях).
Столыпинская реформа, как известно, была прервана Первой мировой войной… Состоялась ли реформа? Принесла больше пользы или вреда?.. И сегодня историки и экономисты спорят об этом. По некоторым данным до 60 % «столыпинских переселенцев» возвращались из Сибири в европейскую Россию (по другим данным – 500 тысяч из трех миллионов), на родину, где их, зачастую, уже и не ждали… Жизнь на отрубах и хуторах – «фермерство» – не было и не стало массовым. Да, пожалуй, и не могло стать. Общинная психология складывалась веками (или даже тысячелетиями) и указом сверху ее было не отменить. Народ,  выразивший свою внутреннюю суть в пословице «на миру и смерть красна», не мог принять (не принял и сегодня) психологию западного фермера, выражающуюся, например, в шведской пословице: «один, значит, сильный».
Нет, один в русском поле – не воин…
Но именно столыпинская реформа покончила с давнишней русской бедой – «чересполосицей». Каждый двор получал  возможность объединить свои «полосы» в единый надел. Столыпинская реформа отсеяла многих, потерявших интерес к жизни и работе на земле опролетарившихся бывших крестьян, и дала возможность приобрести их землю истинным земледельцам. То есть, рискну сказать, реформа, проводившая в русской деревне по инициативе П. А. Столыпина, была буржуазной революцией на селе (вольно или не вольно, она, вкупе с начавшейся мировой войной и социалистической пропагандой, стала детонатором будущей буржуазной революции в феврале 17-го, а затем и Октябрьской революции).
Как бы то ни было – несколько лет перед мировой войной (1906 – 1916 г. г.) стали «первым золотым веком» русского крестьянства.

Война и революции оборвали тот недолгий век… Но видно, что-то было неладно все годы с подписания Манифеста 1861 года, видимо, слишком уж половинчатые и долговременные принимались меры по «освобождению» крестьян, если крестьяне так легко поддались на пропагандистский лозунг большевиков: «Мир – народам, земля – крестьянам» (узел пятый). Мира хотели – это понятно. Но ведь землю-то, вроде бы, получили уже…Возможно, сказалась и вековая затаенная вражда мужиков к «господам».
Именно массовая поддержка крестьянами советской власти, обеспечила победу Красной Армии. Да, были «латышские стрелки», были даже «китайские полки» и пр. Но основная масса, конечно же – русские крестьяне. Именно они, выдвинув из своих рядов таких командиров, как В. И. Чапаев, разгромили Белые армии, возглавляемы профессиональными офицерами, царскими еще генералами.
Но советская власть в первые свои годы должна была решить главный на тот момент вопрос – продовольственный (нужно было кормить армию и городских рабочих). И она решила его с помощью политики «военного коммунизма» – хлеб в деревнях подчистую выметался продотрядами. Да еще и церковь – основа традиционной жизни христианина-крестьянина была ущемлена чуть ли не до полного уничтожения. И тогда по всей стране вспыхивают крестьянские восстания (шестой узел). Да такой силы, что, например, на Тамбовщине против них используется авиация и химическое оружие… Все эти восстания были, конечно, обречены на поражение, потому что: во-первых – они были разобщены; во-вторых – те же крестьяне, недавние солдаты мировой войны, зачастую бывшие бойцы Красной армии или красные партизаны – устали от войны; в-третьих – у советских правительственных войск был подавляющий перевес в технике и современном вооружении. По словам Есенина: «… живых коней победила стальная конница». (Не удивительно, что и Есенин, и остальные «новокрестьянские» поэты, как выразители крестьянской психологии, в скором времени были безжалостно высечены и из литературы, и из жизни. Крестьянский писатель-мыслитель М. П. Новиков, также был арестован и расстрелян в 30-е годы).  
Но все эти восстания (на Тамбовщине, Кронштадтский мятеж и др.) все же возымели действие. Была объявлена «новая экономическая политика» (узел седьмой), нашедшая свое выражение на селе в возрожденной кооперации, в первых сельских «коммунах». Повсеместно строились мельницы и маслодельни, приобреталась техника и инвентарь… Главное, крестьяне получили возможность трудиться на своей земле и сбывать свою продукцию на сельских ярмарках и в городах. Причем, крестьяне сами выбирали способ хозяйствования – то ли оставаться единоличниками, то ли создавать коммуну или артель…Именно этот небольшой, примерно в восемь лет, период и можно считать «вторым золотым веком» русского крестьянства. За эти несколько лет, показатели производства зерна, мяса, молока достигли и превзошли довоенный уровень.
Потом грянула «коллективизация» (восьмой узел). Между прочим, идею «коллективизации» Сталин перехватил у товарища Троцкого, мечтавшего собрать рабочих и крестьян Советской России в «трудовые армии». Стихийно созданные артели и «кооперации» крестьян не устраивали советскую власть. Не устраивала, во-первых – их «непартийность», а во-вторых – коллективизация должна была быть массовой, «сплошной»… И большевики с этой задачей справились. Как это происходило на Русском Севере гениально описал в своей трилогии «Час шестый» («Кануны», «Год великого перелома», «Час шестый») Василий Белов.
Здесь же я приведу отрывок из документальной повести В. И. Белова «Невозвратные годы»…

«Александр Павлович Кузнецов был жителем Вологодского уезда – вологодский крестьянин, на собственном опыте испытал всё, что творили с крестьянством. Однажды он писал мне:
«В 1920 году среди крестьян земля была разделена по едокам. В помощь пришло кредитное товарищество. Отпускали мужикам в кредит железные бороны, плуги, веялки и даже ручные и конноприводные молотилки. Были рассадники племенного животноводства. В 1924-25 годах был выпущен закон о хуторской и отрубной системе землепользования. Летом 1929 года прошли скотозаготовки. Скупали по твёрдым государственным ценам крестьянских коров. До этого периода крестьяне держали от 2 до 7 коров. Теперь в маленькой семье из 2 коров забирали одну. Из 4 – двух. (По семь к этому времени уже не держали.) Скот куда-то угнали. В сентябре распределили рабочих на строительство скотных дворов на ст. Дикую. Оказывается, всё лето тысячи коров разгуливали по лесу. Я тоже был назначен на строительство скотных дворов и поэтому знаю. Скот осенью загнали в один огромный загон. Дождь, грязь по брюхо. Потом пошёл снег, а мы – кто ямы под столбы копает, кто столбы ставит, кто лес рубит, кто подвозит. Конца стройки я не дождался. Уехал учиться в Грязовецкий техникум. Соседи, которые там остались, говорили, что скот весь погиб (туберкулёз, бруцеллёз).
С 1929 по 1931 год шла коллективизация в два этапа. Первый этап – осень 1929 года – «сталинская коллективизация на основе ликвидации кулачества как класса». Потом вышла статья Сталина «Головокружение от успехов» – обвинили низы. Колхозы распались. С 1931 по 1932-й – новая волна коллективизации (уже «осознавших»)». Эта волна сметала всё на своем пути. Особенно досталось хуторянам.
У меня есть черновые наброски Александра Павловича к поэме о том периоде:
...В былые годы сколько деревень
Ютилось под морозным синим небом.
В работе не испытывая лень,
Питаясь лишь картофелем и хлебом,
Зато привольем – пару поддавай!
И рыба, и грибы, и сенокосы.
И ширь лесов да псов протяжный лай,
Да по утрам усердно свищут косы.
Крестьянский поэт А. П. Кузнецов описывает, своеобразный период, когда крестьянам разрешалось выходить на отруба и селиться на хуторах: такие мужики освобождались от налогов до пяти лет и быстро вставали на ноги. Вместе с ними вставала на ноги и вся Россия.
Кто трудиться мог,
Не валявничатъ,
Не валился с ног,
Стал хозяйничать…
Но разве могла позволить и дальше так развиваться событиям троцкистская братия?
На четвёртый год
Всех повесткою
На крестьянский сход
И с невесткою.
Зашумела Русь
Широко вокруг...
Рассказать боюсь
Я про то, мой друг.
Тучи грозные
Понависли враз.
Дни морозные
Придавили нас.
И куда ни глянь,
Всюду новости.
Только плач стоит
По всей волости...
Не закончил свою поэму Александр Павлович!..
Конечно, простой мужик вроде Кузнецова А. П. не знал и не знает, что и как говаривал Сергей Есенин о крестьянстве:
Он знает то, что город плут,
Где даром пьют, где даром жрут,
Куда весь хлеб его везут,
Расправой всякою грозя,
Ему не давши ни гвоздя.
Откуда А. П. Кузнецову знать, почему С. А. Есенин выбросил эти строки из поэмы «Гуляй-Поле»? Стихотворение «Мир таинственный, мир мой древний» тоже было неведомо даже искушённому в поэзии А. П. Кузнецову. Лежало оно, как говорится, за семью замками. Что говорить о стихотворениях, если и сама гибель Есенина содержалась в глубочайшей тайне! Клевету на поэта (он, дескать, был самоубийца) поддержали специалисты с весьма высокими академическими званиями.
Это же надо так! Убили Есенина, Клычкова, Клюева, Ганина, Павла Васильева, и никто не ответил за зверство хотя бы по тогдашним законам. А за что опалён троцкистским морозом цвет русской поэзии? Поэтический же чертополох и до сих пор махрово лопушится по всем пустырям и шоссейным обочинам».
«Троцкистским морозом» опалило не только цвет русской поэзии – цвет русского крестьянства погиб на Соловках и берегах ледяной Печеры. Впрочем, это Василий Иванович знал и описал гораздо лучше меня… А всяческий «чертополох» и сегодня «махрово лопушится» на всех путях истинно русской жизни…
И стала земля – колхозная. Но это была все та же – Мать Сыра Земля, и это были все те же крестьяне, пусть и названные колхозниками, и жили-трудились они все по тем же вековым законам, диктуемым природой, здравым смыслом и совестью . Да, пытались навязать плановое хозяйствование на земле, когда – откуда-то из партийного кабинета командовали, что и когда сеять, когда и как убирать… Но ведь природу, как и совесть, никакой командой не переделаешь, не отменишь, так что, жизнь-то все та же и продолжалась: пахали, сеяли, убирали, где-то и уступали давлению кабинетных аграриев, но жизнь сама все поправляла и в нужную сторону направляла…
Крестьянский дух еще жил – и побеждал! Кто, если не те же самые крестьяне, в первую очередь, победили фашистского зверя (узел девятый)… Страшной ценой победили – погибали-то опять ведь лучшие крестьянские сыны. (Например, в родную деревню Василия Белова Тимониху не вернулся с той войны ни один мужчина, погиб и отец писателя).
Что да как было в русской деревне после Великой Отечественной – уже на памяти наших отцов (10 узел)…
Колхозы, «уполномоченные», бесконечные указки сверху, как пахать и что сеять, облагавшиеся налогом приусадебные участки… Да это ли не крепостное право, если паспорта крестьянам-колхозникам лишь в шестьдесят пятом году дали?!
А «бесперспективные деревни»! Сколько же их согнанных «бесперспективностью» русских крестьян ютилось по городским общагам, спивалось по «комсомольским» стройкам…
Лишь к 80-м годам свободнее вздохнули колхозники и работники совхозов – в те годы было построено много молочных ферм, на полях работала мощная, советского производства, техника, в деревнях и селах строились школы, клубы и Дома культуры, в семьях появился твердый материальный достаток (узел одинадцатый)… Это уже и я помню (на каникулы ездил в грязовецкую деревню) – едва ли не в каждом втором доме  был мотоцикл, у каждого мальчишки был велосипед, дома под железными крышами стояли, коровы и овцы в большинстве дворов были, целыми классами молодежь оставалась на селе – потому что видела перспективу хорошей счастливой жизни… Можно бы говорить о «третьем золотом веке» русского крестьянства…
И как же быстро загубили всё, явленные «перестройкой» (узел двенадцатый) «демократы». И все опять с заботой о народе, только народ не спросив, сделали. Вроде бы и с хорошими намерениями закон о фермерстве приняли, а получилось, что колхозы-совхозы почти загубили, а фермеров так толком и не вырастили…
"Вообще… лишь поглубже задумаешься о доле нашего крестьянства, то, ей богу, можешь свихнуться от сатанинской толчеи и несуразности, при которых в страшном притеснении и разграблении пребывала у нас именно эта сила, кормящая державу. За какой факт ни ухватись – всякий щетинится против крестьянства!" – писал уже в 90-е годы прошлого века Александр Романов в статье посвященной поэту Алексею Ганину. Он же, в те же годы, писал: "О, Русь! Ты несчастна, я знаю…" – с горечью и болью воскликнул Некрасов в 1877 году, перед своей кончиной, 120 лет прошло (сто двадцать!), а эту некрасовскую строку с великой горечью может произнести и сейчас любой из нас. Разумеется, любой из тех, кто печётся не столько о себе, сколько о нашем национальном достоинстве и об утраченном величии Родины".
Сегодня что-то еще держится на том, из 80-х годов прошлого века, заделе. А если в каком СПК-колхозе и купили в «стабильные» «нулевые» годы новую технику, или ферму построили с доильным залом – так опять же кредитную удавку на себя и накинули… Неужели ж эта удавка и есть тринадцатый узел крестьянской жизни на Руси за последние полтора века?

Верю, что разрубит и этот узел русский мужик.




 

 

СЛЫШАВШИЙ СЕРДЦЕМ. ДЕНЬ ПАМЯТИ ВАЛЕРИЯ ГАВРИЛИНА

СЛЫШАВШИЙ СЕРДЦЕМ

Сегодня день памяти великого русского композитора Валерия Гаврилина. Давайте вспомним его. Давайте еще раз перечитаем его дневниковые записи…

Но начнём вот с этой его записи, которую надо бы всякому пишущему над своим столом повесить:
«Однажды в ТЮЗ шли полиомиелитные дети. Они опаздывали и торопились, и от этого шли еще медленнее. Воспитательница, пожилая, скромно одетая женщина, успокаивала их, улыбалась им, а в глазах была боль, когда она время от времени поднимала их на уличные часы. И глаза эти, и вся ее фигура, казалось, кричали: «Остановите, остановите пьесу!» Люди торопились на встречу с искусством. Надо бы, чтобы на встречу с нашим искусством шли вот так же. Надо, чтобы было много-много произведений теплых, парных, свежих, с иголочки, с кровиночкой, надо, чтобы каждый сочинитель, садясь к инструменту, к бумаге, помнил и видел всегда, как шли в театр полиомиелитные дети».

Гаврилин Валерий Александрович (1939 – 1999) – композитор, лауреат Государственной премии СССР, народный артист РСФСР. Автор многих музыкальных произведений, получивших всесоюзное и международное признание.   В 1941-1950 годах семья Гаврилиных жила в деревне Перхурьево Кубено-Озерского (ныне Вологодского) района Вологодской области.  Мать будущего композитора К. М. Гаврилина работала директором детского дома в соседнем селе Воздвиженье. Отец, А. П. Белов, погиб в 1942 году под Ленинградом. В 1950 году, после ареста матери, Гаврилин воспитывался в одном из детских домов города Вологды, учился в детской музыкальной школе.С 1953 года жил, учился и работал в Ленинграде – Санкт-Петербурге.
Отвечая на вопрос журналиста: "Какие жизненные события и впечатления сформировали ваш музыкальный мир?" Валерий Гаврили ответил: "Перед войной мать перевели работать в детский дом, в село Воздвиженье, и там я прожил до десяти лет.
Впечатления этих лет незабываемы для меня. Детдом, где работала моя мать, помещался в огромном соборе, два нижних этажа которого были жильем, а в третьем все сохранилось, как в прежние времена, — вплоть до прекрасной росписи на стенах и куполе. Я очень любил там бывать и смотреть на картины и на голубей, которых было множество.
Помню первое кино в нашей деревне: как мы, ребята, не знали, куда смотреть, и по ошибке смотрели весь сеанс на киноаппарат и на динамо, которое крутил киномеханик, казавшийся нам чудо-человеком, счастливцем, избранником судьбы, которому мы дружно завидовали. Помню посиделки с их грустными песнями и гулянки по праздникам, когда из разных деревень в одну стекаются толпы веселого народа, каждая толпа со своими песнями и частушками и со своим гармонистом.
Когда я сам уже стал сочинять музыку, эти картины человеческого несчастья и радости, в какой-то период жизни забытые мною, стали восстанавливаться с большой ясностью, и многое я стал понимать лучше, стал понимать, почему я не любил, когда моя мать, потерявшая моего отца (он погиб под Ленинградом и похоронен в Лигово), пела песню «Разлилась Волга широко, милый мой теперь далёко», а на словах «до свиданья, мой дружочек, я дарю тебе платочек» я разражался слезами…"
Являясь, безусловно, великим композитором, В. А. Гаврилин обладал и литературным даром. Уже после смерти его статьи, заметки, дневниковые записи, интервью, наблюдения, воспоминания были собраны и изданы двумя книгами: "О музыке и не только", "Слушая сердцем…" Известный музыковед из Санкт-Петербурга, одним из первых оценивший литературное дарование Гаврилина, А. Т. Тевосян, писал: "Читать его всегда захватывающе интересно, ибо литературные его работы всегда необычны, свежи, живы по мысли. Дух захватывает – и от глубины мысли, и от той четкости, с какой формулируется позиция автора, и от блистательного литературного стиля. Читая Гаврилина, так же как и слушая его музыку, неожиданно для себя начинаешь смеяться и горевать, радоваться и печалиться, возвышаться духом и страдать от чьего-то уничижения..." Другой гениальный композитор и тонкий ценитель литературного слова Г. В. Свиридов писал Гаврилину: «Вы обладаете подлинным литературным даром (что я заметил уже давно!), имеете свой язык, стиль и манеру высказывания".
До последних дней своей жизни Валерий Гаврилин не порывал связь с малой родиной. Выступал с концертами в Вологде, бывал в селе Кубенском и в деревне Перхурьево…Скончался Валерий Гаврилин 28 января 1999 года в Петербурге. Похоронен на Литераторских мостках Волкова кладбища. Имя Валерия Гаврилина носит Вологодская областная филармония. В Вологде и Санкт-Петербурге проводятся музыкальные фестивали его имени.
ИЗ ДНЕВНИКОВЫХ ЗАПИСЕЙ
Молчание — главный ум.
Счастье жизни — в труде и в познании простейших истин жизни.
Самое трудное — признаться себе.
Мне так нехорошо, так плохо в последнее время. Люди, которые кажутся мне симпатичными и близкими — по своему духу, таланту, наконец по внешнему виду, по манере поведения, — не замечают меня вовсе. Они увлечены другими, с другими дружат, предпочитают их общество моему. Меня это ранит необычайно. За всю мою предыдущую жизнь не было случая, чтобы человек, к которому я тянулся, не тянулся бы ко мне. Самое-самое близкое, тесное, в доску свое товарищество необходимо мне всегда, каждую минуту. Мне всегда нужна атмосфера из обоюдной влюбленности. Вне ее я не вижу ни смысла своей работы, ни цели моей жизни — рассказывать в музыке о самых нежных человеческих чувствах. Какая нелепость — писать о прекрасном, чистом, дорогом, необходимом и быть лишенным всего этого.
Я человек очень простого склада. Тогда ко мне приближаются люди примитивные, душевные, иногда душевно тонкие и чистые, но которым непонятен я со своей работой и своими обоснованиями целей своей работы.
Я человек и очень сложного склада — тогда ко мне подходят люди с пораненным самолюбием, уязвленные, очень развитые интеллектуально, но я для них как сливная чашка, они во мне полощутся, подмываются, а в общем дают только душевную смуту.
Я мечусь меж первых и вторых и не могу найти преданного человека, который был бы мне настоящим другом, человеком, которому я мог бы говорить все, прийти со всеми своими болячками, а он бы меня все равно любил.
Я даю слово сам себе, что такому человеку я служил бы как собака, хоть ему, наверно, много пришлось бы со мною пострадать. Но я бы отдал ему много своего лучшего. Оно у меня, наверное, есть, а при дружбе еще бы росло и росло, и я стал бы щедрее. Каждого встречного человека — даже случайного — я принимаю с первого же мгновенья как потенциального друга. Мне хочется часто так вот, случайно, встретить на улице хорошего парня. Я на него посмотрел, он на меня посмотрел, и дальше мы пошли вместе на все время и стали своими. Я завидую парням, в летах, которые идут ладонь в ладонь. Я завидую школьникам, которые сходятся так быстро, просто и хорошо. Вот бы мне на их место — я бы завел себе друга и хранил бы его — всеми способами — подле себя, и сам берег бы себя для него до гроба. Все другое в жизни, кроме моей работы и необходимого для нее дружеского тепла и дружеской трепки, мне не важно.
Но боже мой, как много оказывается в жизни чужого для меня! Я потерялся. Я вижу сильных и талантливых работников, которые живут без сердечного тепла и на этой основе общаются друг с другом. Откуда они берут жизненные идеи? Как они чувствуют сердце общества? Ведь многое им удается. Иногда мне кажется, что я старомодная тупица, безнадежно отставшая от всего современного. Другие забывают меня, потому что больше любят женщин, другие — потому, что больше любят шапочное знакомство с сильными мира.
А как умеют оправдывать все это, или не «замечать» сути своих поступков, какими светскими людьми могут быть, с какой милой непосредственностью презирать, плевать в лицо, как очаровательно умеют менять человеческий облик, быть наиобходительнейшими свиньями. Жуть какая вещь — конъюнктура.
Музыка, сердце мое, жизнь моя, не учи людей ЖИТЬ, учи любить, страдать, и еще любить, и еще любить. Друг мой, всем своим, помоги мне в этом.
МАНИФЕСТ
Громко. Сильно.
Враки, все враки это, что нет больше слов, что сказано все о грядущем искусства нашего, что спеты все песни, что отзвучали все гармонии, что пресытившееся ухо человека равнодушно и бесстрастно пожирает чуда, самые немыслимые и капризные, какие только может создать фантазия злая и горячая, как огонь сверкающая и быстрая, как молния, страшная и сильная, как атом.
Враки, все враки это, что побежден и выловлен из океана мироощущений гигантский спрут полифонии, что великая пустынь музеев захламлена эстампами затейливейших форм, что, наконец, самое себя переросла музыка и голая, и чистая, бродит по свету, не всякому доступная, не всякому открытая.
Враки, все враки это.
Весна, весна! Вы идете по улице, и она, молодая и радостная, встречает вас своей чудесной улыбкой. Звонкая капель отбивает нежнейшую дробь на промерзшей и загрубевшей коже тротуаров, а разноцветные глаза луж искрятся и переливаются озорными радужками, и солнце, большеротое и яркое, хохочет им в ответ. Весна, весна!
И воздух звенит, весь настроенный на одну чистую, непостижимо и огромно высокую ноту.
Весна, весна!
Треснули тихо, незаметно и лопнули первые почки, и любопытные зеленые носики застенчиво выглянули из них в огромный и удивительный мир и потянулись к нему.
С чего зародились рисование, живопись и скульптура? Возможно, с желания уподобиться Богу и создать то же, что создал Бог в свои 7 дней (небо, землю, воду, растения, наконец, человека). Вначале таких смельчаков убивали, а потом стали боготворить и поклоняться им.
Музыка – в  народе.
Говорить о национальном в музыке — значит говорить о развитии русской классической музыкальной традиции, в том числе об усвоении ею всевозможных достижений всей мировой музыкальной культуры…
Однажды в ТЮЗ шли полиомиелитные дети. Они опаздывали и торопились, и от этого шли еще медленнее. Воспитательница, пожилая, скромно одетая женщина, успокаивала их, улыбалась им, а в глазах была боль, когда она время от времени поднимала их на уличные часы. И глаза эти, и вся ее фигура, казалось, кричали: «Остановите, остановите пьесу!» Люди торопились на встречу с искусством. Надо бы, чтобы на встречу с нашим искусством шли вот так же. Надо, чтобы было много-много произведений теплых, парных, свежих, с иголочки, с кровиночкой, надо, чтобы каждый сочинитель, садясь к инструменту, к бумаге, помнил и видел всегда, как шли в театр полиомиелитные дети.
В теперешнее время нарушена органическая связь интеллектуального и эстетического. Люди культурные и интеллигентные породили прекрасное и являются его носителями, потому что уровню их развития соответствует потребность в тех или иных формах эстетического. Но они же и сделались рабами серой массы, поставщиками красивого и совершенного для людей, морально не доросших до этих ценностей и превращающих ценности в обычную утварь, утилизируя их. Все это не дает ничего, кроме развращенности, потому что ничто так не развращает людей, как свободная возможность обладать ценностью без морального права обладать ею.
— Нам песня строить и жить помогает! — заявили 30-е годы.
— А где мне взять такую песню? — спросили 70-е.
В культуре слишком много полагаемся на разговоры и знаменитые высказывания. А надо попробовать начать и вести дело своими руками — без ссылок на школы, на знаменитостей, на собственную значительность, — просто делать без пугания, без мании величия, без посылок в историю — история должна жить у нас в крови, а кровь — это невынимаемо.
Музыка — единственное, что может остановить, увеличить, продлить мгновение. Обладая всеми признаками и реакциями, свойственными живому организму, она движется сама, движет время, даже останавливая его. В этом ее волшебство.
Высокое искусство выключено из жизни нашего общества, для него нет целей, для него нет добрых слов от родины: стали цениться только слова, сказанные на другом языке и оплаченные другими денежными знаками. Когда Большой балет был в Великих Луках? в Торопце? Знают ли они о тех, кто там живет? Откуда могут брать они любовь к родине, сострадание к ней? Где будут они черпать свои страсти, искать позиции, если они давно деклассированы, оторваны делом своим от помощи народу? Мы пожинаем плоды своей узколобости, непонимания роли искусства, двурушничества, мещанства, заразившего всех и вся.
Для художника, как и для всех живущих, есть один способ существования - узнавать жизнь.
Мой Свиридов
Если бы меня вдруг спросили, какое значение имеют для человечества мои папа и мама, я ни в коем случае не нашел бы ответа. Они меня родили, и я их люблю, а как к этому относится человечество — не знаю. Я не смог бы также объяснить мирового значения тысяч вещей и явлений — ни березок, ни полей, ни закатов, ни колокольного звона, ни длинных неухоженных проселков. Все это — моя Родина, это моя живая душа, моя страна. И есть в этой стране чудо, значение которого я тоже не могу объяснить. Я благоговею перед ним и люблю сильно и бесконечно, любовь эту можно отнять от меня, лишь отняв душу. Я говорю о музыке Свиридова.
Каждый день каждый из людей делает десятки, сотни движений, жестов. Мы так привыкли к ним, что обыкновенно и не замечаем этой мелкой мускульной возни. Но вот простенький жест сделан рукой великого артиста — и мы замираем. Происходит чудо. Словно туман отлетает от наших глаз, и мы видим движение, исполненное выразительности, смысла, движение во всем его первозначении, очищенное от неточности, неопределенности и прочей шелухи. Это уже не суетливая мускульная возня — это движение воли, характера, устремлений. Это обобщение, образ...
Я вникаю в суть свиридовских «педалей». Один звук, всего один звук, один жест. Но как он велик, объемен, многозначен, как он играет, сколько в нем речи, собранного человеческого чувства. Такой звук иногда стоит целой симфонии, целого романа, целого театрального действа. Он то круглый, то крупный, как шар, и звенит колоколом, то вдруг расстилается и становится бесконечно длинным и грустным, как деревенская дорога или косяки улетающих в теплые страны гусей. Музыка Свиридова — не испепеляющий огонь, не с ног валящий шквал, не уютное одеяло, не грелка к ногам. Она представляется мне тысячью бриллиантовых, направленных прямо в сердце слушателя стрел, а сам композитор — каким-то «драгоценщиком». Чувство драгоценного развито у него невероятно. В работах Георгия Васильевича нет проходного, заболтанного материала или материала «взаймы». Он отыскивает только самый дорогой, редкий и прекрасный. Свиридов может быть язвительным, лукавым, страстным, но он всегда лучезарен, светоносен. Это тот ясный, холодноватый свет, каким светят только высокие и большие звезды. Мир, отраженный в бриллиантах звуковых стрел, входит в душу слушателя по-особому чистым, свежим, трогательным, чуть-чуть недосягаемым и оттого еще более щемящим.
Свиридов силен своей близостью к русскому фольклору. В наше время, к сожалению, немало авторов обращается к созданному народом с непременной целью отыскать что-то такое, что могло бы послужить удовлетворению их творческого эгоизма. Не таков Свиридов. Благородная философия народного творчества вошла в самое его художническое существо. Отсюда — сдержанность в выражении чувств, в применении средств, отсутствие крайних состояний, экстаза, истерики, отсутствие чисто музыкальных преувеличений, никакой навязчивости, подавления слушательского сознания, вообще никакого тщеславия, никакой роскоши, никакого художнического размахивания кулаками или «культуризма». Сколько ни слышал я за свою жизнь самых трагических крестьянских песнопений, никогда не было в них надлома, изуродованного духа, а, напротив, был прямой открытый взгляд на трагедию, но взгляд этот не погрязал, не застывал в ней, а шел дальше, через нее: нужно продолжать жить. Эта высшая вера, этот мудрый оптимизм, мужественность стали главнейшими средствами музыки Свиридова.
Он не кричит не оттого, что нет голоса: он умеет говорить тихо. Он не плачет не оттого, что слез нет: не слезами жизнь держится. Он не ищет сочувствующих. Он показывает красоту.
Работы Свиридова необыкновенной выделки. Он настоящий Бенвенуто Челлини в своем деле или даже Дед Мороз. Часами можно любоваться его партитурами, как любуются снежинкой: и проста будто, и легка, почти невесома, прозрачна, а какие формы, какие узоры; каждый звук, фраза, созвучие, тембр отточены, как ледяные снежиночьи иголочки, все отобрано, пригнано, срифмовано... Он блестящий поэт, Свиридов. Есть у нас прекрасные композиторы — трагики, драматурги, романисты, а поэт, я думаю, один. Часто обвиняют Свиридова в профессиональной отсталости. Мало-де у него полифонии, выдумки, всяческих расширений, сокращений, увеличений и других премудростей музыкальной игры. Это так в самом деле. Свиридов очень мало пользуется этой общецеховой техникой. Кстати, как до него Мусоргский. Для выполнения задач, какие Мусоргский ставил перед собой, она была просто не нужна. Поэтому считалось, что техники у него никакой нет. Упрекать Свиридова — значит так же точно не понимать, что делает этот неповторимый и в то же время внове повторяющийся — как сама природа — музыкант.
Предлагать Свиридову какое-то иное оснащение, без которого он будто бы не может обойтись, — все равно что предлагать красить лютик акрихином, поставить ласточке пропеллер или вмонтировать лебедю паровой котел. У него — свои крылья.
Мир музыки Свиридова хочется назвать заповедным. Здесь все первое, свежее, настоящее, незагрязненное, не отравленное ни шумом, ни фосфатами, ни бетоном, ни синтетикой. Здесь никого не едят, не шокируют, не пугают. Здесь то, без чего люди не могут и никогда, я в этом убежден, не смогут жить. Здесь не играют с природой, как малые любопытные дети со своим пупком — раздерут и погибают. Здесь по-рыцарски нежно берегут вечно необходимое, потому что без защиты может погибнуть только необходимое. Ненужное может жить вечно.
Есть такая несколько болезненная страстишка — сравнивать знаменитых людей с чем-нибудь огромным — с Гималаями, с Тихим океаном, с Барабинской степью. И даже если эти ходячие Гималаи на деле не выше поленницы, а вся степь — полчаса езды на сусликах, мания возвеличивания остается. Мне хочется сравнить Свиридова с чем-то очень простым и удивительным. Пусть он будет у меня — не океан, куда впадают реки с громкими именами. Пусть он будет лесной ручей, питаемый безвестными подземными ключами. И если какой-нибудь усталый путник, случайный прохожий набредет на него, ручей доставит жаждущему нечаянную радость и напоит его влагой, какую он не будет пить ни в каком другом месте...
Не знаю, имеет ли это мировое значение...
 

ГАЗЕТА "ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК"

Вышел в свет очередной номер газеты "Литературный маяк"

https://vk.com/doc320010262_437235742?hash=341a14e3e990732920&dl=adce2e4d49c4a119d9.



"Литературный маяк" - литературное приложение к газете Вологодского района "Маяк". "Маяк" давно известен своими литературными традициями, на его страницах публиковались практически все вологодские писатели, среди них: Николай Рубцов, Сергей Чухин, Нина Груздева... В 90-х годах прошлого века по инициативе известного вологодского писателя и журналиста Юрия Леднева при "Маяке" стала издаваться газета "Вологжане улыбаются", в которой публиковались как вологодские авторы, так и авторы из других регионов (Москвы, Ярославля и т. д.) После ухода из жизни Ю. М. Леднева, предпринимались попытки продолжать издание "улыбающихся вологжан"... В 2004 году в "Маяк" был приглашен вологодский писатель Дмитрий Ермаков. Выпустив несколько номер газеты "Вологжане улыбаются", он решил поменять направленность и название литературного приложения - так появился "Литературный маяк". Уникальное издание. Уже более десяти лет без перерывов, ежемесячно, на четырех газетных полосах печатаются рассказы, стихи, очерки, литературоведческие и краеведческие материалы. В газете публикуются авторы из Вологды и других городов России и даже из-за рубежа.За прошедшие годы в "Литературном маяке" публиковались: Ольга Фокина, Сергей Багров, Алексей Шорохов, Роберт Балакшин, Николай Коновской, Андрей Попов и многие-многие другие. Среди авторов, как известные современные поэты и прозаики, так и начинающие авторы. Редактор "Литературного маяка" член Союза писателей России Дмитрий Ермаков.

ВЧЕРА РОДИЛАСЬ

У либералов появилось мощное идеологическое оружие – девочка, которая вчера родилась. В этой среде меняются поколения публицистов, и из рук старших товарищей в руки цветущей юности передаётся эстафета либерализма.

Новый публицист выращен в колбе. Девочку мудро оберегали от избыточных знаний и ненужных волнений. Её кормили чистым искусством. Она ничего не знает о девяностых: сбросе общества в нищету и разгроме культуры, бандитско-ментовском беспределе и втягивании гибнущего государства в войну. Ей сказали, что это был «модернизационный скачок». Она не знает о союзе олигархии и либеральной интеллигенции, и их совместной работе по организации грабежа и дебилизации населения. Она не знает о демографической катастрофе – «русском кресте». Ей сказали, что байки про девяностые сочиняют те, кто чужд свободе и толерантности. Девочке впечатали в сознание пропагандистские штампы, и она стала машиной их повторения. Для неё всё, что находится за границами либерального примитива, враждебно и отвратительно.

Когда читаешь девичьи тексты и слышишь звонкий голос из колбы, возникает ощущение дежавю. Тебе до боли знаком весь этот презрительный антипатриотизм, все эти карикатуры на русский тип сознания – дремучего, дегенеративного, желающего водки и военных парадов. Это публицистика перестройки, которая сегодня воспринимается как нечто забавное.

Мы, дремучие, дегенеративные, пьющие милитаристы, худо-бедно продвинулись. Мы без бутылки разобрались в причинах краха могучего, вооруженного до зубов государства и практике идеологических войн. Мы осознали, как работают превращённые формы, и всмотрелись в искусство и философию, несущие смерть. Мы отодвинули в сторону все банальности и полюбили сложность рефлексии. А наши либеральные друзья тратили время, деньги и силы на направлении совершенно ином. Они создавали девочку, которой теперь передают идеологическую труху и убеждают нести её дальше.

Нельзя сказать, что девочка не талантлива. Она примечательна именно тем, что старается стать публицистом – взросло артикулирует, овладевает искусством вещания. Но есть проблема, о которой она не догадывается и которая со временем разнесёт её сознание вдребезги.

Кураторы, которые ставят девочке руку, знают, что делают. Они в своей «школе гражданской журналистики» производят гомункулов для либеральных изданий. Им вовсе не улыбается исправлять недостатки системы (этим занималась советская журналистика). Им нужны охотники за здешним уродством, поддерживающие протестный огонь и по сигналу раздувающие пожары. Не случайно же, «школу» окормляют знаковые структуры. Кураторы в стараниях своих предельно циничны. А девочка-то ещё нет. Она живая. Она принимает то, что ей внушили, за истину, и негодует на происходящее за стеклом. Она атакует «святош», душащих передовое искусство, не понимая, что атака на символ веры – это правило информационной войны. Она показывает ублюдочность «патриотической моды», не понимая, что все эти шорты с медалями шьют провокаторы. Девочка нападает на «гомофобов», не понимая, что легализация ЛГБД – это способ превращения общества в слизь. И заняты этим крупные корпорации, которые строят мир Постмодерна. Она спешит за словом правды к «порядочным людям», не понимая, что в её уши и микрофон дуют прожжённые лицемеры.

Её вдохновляют оппозиционность и свободомыслие. Она смотрит на свои отражения и видит героя, светоносца, перед которым простирается царство тьмы.

В её наивном сознании обязательно произойдёт слом. Рано или поздно она столкнётся со сложностью, и тогда колба лопнет. Она увидит нечто, находящееся по ту сторону примитива, по ту сторону ироничности. Девочка увидит, что идёт война мировых проектов, война метафизик, и «вечный бой», про который писал поэт, совсем не фигура речи. Она откроет для себя, что нонконформизм связан не с эпатажем и нападками на ветхие нормы, а с противостоянием мощному тренду насаждения гнили, и её вызубренные штампы перестанут убеждать даже её саму. Девочка увидит, что там, на территории, которую она считает сумрачной и населённой злобными орками, живёт Эрос и открываются пути восхождения. А там, где она бултыхается, возможны лишь сектантский протестантизм и танатальное прозябание.

И тогда исчезнут её кураж и самоуверенность. Она хмуро осознает либерализм как профессию. Как то, что приносит ей деньги. Шустрая девочка, ставшая медлительной дамой, продолжит писать, остывая и мучительно признавая, что каждый новый текст даётся тяжелее вчерашнего.

Она осознает, что у неё нет читателя, и даже босс, который платит и гладит по седеющей голове, её не читает. Это крайне мучительное состояние, которое, как правило, переходит в психоз.

В один прекрасный день дама взовьётся и начнёт орать матом. Она захочет, чтобы её услышал весь мир – чтобы враз повернулись все головы. Мы посмотрим на неё в этот момент и увидим очередного либерального профи, впавшего в сумасшествие. Мы увидим пародию на гражданского публициста. И нам станет мучительно жаль девочку, которой вложили в руки не факел, а кадило нелепое, и загубили талант и здоровье.





Эссе впервые опубликовано на сайте "Свободная пресса".

РАЗГОВОР С ШУКШИНЫМ

ДУША БОЛИТ
(разговор с Шукшиным)
Бывает, хочется поговорить с человеком. Чем-то интересен он тебе – и хочется что-то спросить или даже поспорить с ним… Ладно, если этот человек рядом – созвонились, назначили время и место, встретились, поговорили. Если далеко – ну, телефон есть, электронная почта. (Хотя, конечно, ни то ни другое не могут заменить живого общения).
А если хочется поговорить с тем, кого уж нет? О, как бы хотел я поговорить с отцом, с братом…

Но, как говаривал Шукшин – к делу (почему-то мне думается, что он так говаривал). Вот с ним, с Василием Макаровичем, хотел бы поговорить сегодня. Есть у него такая статья – «Вопросы самому себе», написанная после выхода на экраны фильма «Ваш сын и брат». Фильм старый, добрый, в чем-то уже наивный… И я бы не стал спрашивать его о фильме, а вот о некоторых вопросах, которые он уже в статье себе (и мне) задает, о некоторых его наблюдениях и замечаниях – я бы поговорил с ним. Но, что поделаешь – всё уже Шукшин сказал. И я не буду придумывать за него ответы на мои вопросы или его возражения на мои утверждения (хотя, я, как мне кажется, представляю, что он мог бы сказать), не буду…
Вот Шукшин пишет: «Если экономист, знаток социальных явлений, с цифрами в руках докажет, что отток населения из деревни – процесс неизбежный, то он никогда не докажет, что он – безболезненный, лишённый драматизма».
О драматизме того процесса написал и сам Шукшин, и Василий Белов, и многие другие писатели. Но, ведь из деревень массово уходить (зачастую и не по своей воле) начали ещё в тридцатых годах. Да уходили же и раньше на фабрики, на прочие «городские» работы. И ещё Лев Толстой (в 1889 году, в своем «Воззвании») задавал вопрос (которым, конечно же, сам и давал ответ): "Может быть, так и должно быть, чтобы всё больше и больше пустели деревни и наполнялись людьми города с их трактирами, борделями, ночлежными домами, больницами и воспитательными домами…"
Но Шукшин-то писал об оттоке населения из деревни в 60-е – 70-е годы двадцатого века. В чём же особый драматизм и болезненность того, что в то время молодёжь валом в города повалила из деревень? «Может быть, так и должно быть…»?
Драматизм  в том, что крестьяне дореволюционные, в массе своей, подзаработав в городах, возвращались в деревню, на заработанные деньги лошадку в хозяйство прикупали, избу новую ставили, знали, что дом их – там, там их семьи, там их род, «власть земли» сильна была; а в 60-е, сильнее оказалась «власть асфальта». («Кажется, эти новые-то дороги наделали, да автобусы пустили, чтобы побыстрее все уехали», - говорил один знакомый мне деревенский старик). Получив наконец-то паспорта, ринулись получать и всё остальное, чего в деревенской своей жизни лишены были.
Но ведь это нормальное желание для молодого человека – посмотреть мир, получить образование… «Когда побываешь в столице, посмотришь на жизнь за границей, тогда ты оценишь Николу, где кончил начальную школу», - Рубцов писал. Но многим, посмотревшим на городскую жизнь, уже и вернуться-то некуда было. Пока он в городе учился – деревеньку его родную признали «неперспективной», мать с отцом на «центральную усадьбу» переехали. И чем эта «центральная усадьба» роднее города, где уже какая-никакая комнатёшка в общаге, а там, глядишь, и квартиру от завода дали и прочие блага?..
Но ведь был и, пусть недолгий, период сельского благополучия в 80-е годы, до которого Шукшин уже не дожил, с богатыми колхозами, с вполне зажиточными колхозниками, с фермами, работать на которых оставались целыми классами (правда, отчего-то, многие из тех, оставшихся работать на фермах девчонок, сегодня говорят: «Вот дура-то была!», и уже своих дочерей сами в город спроваживает). Чем-то смогли же их тогда в деревне удержать? И ведь сегодня сельское хозяйство, в основном, на тех, ныне пятидесятилетних, и держится. На ком будет держаться через десять лет? На роботах? (Да, Василий Макарович, появились на наших фермах в самых богатых, как теперь говорят – «успешных» колхозах уже и роботы. Но ведь, чем больше роботов, тем, значит, меньше людей).
Но сегодня и другой процесс наблюдаем – те, что уехали в 60-е – 70-е, возвращаются в родные «неперспективные» деревеньки. Возвращаются, плачут над дедовскими избушками, обживают заново «лоскут отеческой земли». Есть такие, что и насовсем в деревню уезжают, есть и те (таких больше), что в теплое время в деревне живут, огородной физзарядкой занимаются, а зимуют в городских квартирах. Но, будем честными, возвращаются-то они – доживать. Доживающая деревня – это не живая деревня. Да, приезжают туда уже вполне городские дети, внуки, звучит музыка, голоса весёлые слышны, шашлыками пахнет… Иллюзия жизни. Потому что в живой деревне должны жить люди, которые пашут землю, доят коров, женятся, рожают детей, а не только свои огородики обрабатывают да за грибами ходят…
Да и «возвращаются»-то чаще в те деревни, что на больших дорогах стоят, до которых на автобусе либо своей машине легко добраться можно. Так что, для летнего жительства-то часто даже и не родную деревеньку выбирают, а ту, что поудобнее. А в ту, родную-то, которой может уже и нет на земле, только поплакать и ездят (сколько переписано рассказов и повестей о том как вернулся «горожанин» в родную деревню, а её и нет, поплакал и… что дальше-то?).
«Больно, когда на деревню вечерами наваливается нехорошая тишина: ни гармонь «никого не ищет», ни песен не слышно… Не горят за рекой костры рыбаков, не бухают на заре торопливые выстрелы в островах и на озерах. Разъехались стрелки и певуньи. Тревожно», - писал Шукшин в «Вопросах самому себе». И я ещё застал в детстве (начало 80-х) такие деревни. Хотя вроде ещё и мои ровесники, мальчишки, жили в соседних домах (я-то городской, в деревню на каникулы приезжал), были еще и молодые по 20-30 лет… В соседней большой деревне был клуб и по выходным там были танцы и драки. Но уже тогда на моих глазах обезлюдела соседняя деревенька и вскоре превратилась в груду развалин, а молодежь поголовно мечтала о городской жизни. А теперь уж никто не живет и в той деревне, в которую я на каникулы ездил… В соседнем селе, где был клуб, кто-то ещё живёт, дачники туда ездят, а в другой большой деревне, куда «в магАзин» бегали – никого уже, никого… По данным Росстата,  с 2002 по 2010 год  деревень в России стало меньше на восемь с половиной тысяч. Ещё около 20 000 деревень существуют только «на бумаге», по документам, в действительности там никто не живет.
Там, где было, как Шукшин пишет, тревожно, ныне пусто и горько… А вот выстрелы бухают. В приватизированных (взятых в аренду лет на пятьдесят) бывшими и нынешними чиновниками и всемирно известными режиссёрами охотугодьях.
Это ведь только вблизи городов, вдоль больших дорог, да там где есть дельный председатель колхоза (СХПК или ООО по-нынешнему), либо удачливый фермер (по сути – тот же председатель) – вроде бы, глянешь, неплохо живут – пашут, доят, зарабатывают. И все же уезжают, уезжают… Если пашут ещё, в основном, местные мужики (или, приехавшие в успешный «пригородный» район из других районов области, где уже нет сельхозпредприятий и жить совсем невмоготу стало), то на фермах, зачастую уже не только скотниками, но и доярами работают таджики или узбеки. Они неплохо работают, ребята из Средней Азии, но у них своя родина – туда они большую часть зарплаты отправляют, туда возвращаются. И не горько им от того, что уехали из села в котором они трудятся в местном СХПК, все выпускники прошлого года. Сколько вернётся тех выпускников? И когда они вернутся? И к чему вернутся?..
«Если уж ушёл, то хоть помни, что оставил!» - восклицал в своей статье Василий Макарович. Оставляют ныне, в основном, уже не лесные деревеньки (в тех уже не живут), а как раз ещё вполне вроде бы живые поселки, где и Дом культуры имеется, и школа, и телефон есть, и телевизор, и даже интернет почти в каждом доме. Но есть, рядом с панельными «городскими» коробками ещё и настоящие избы, а за посёлком – поля, луга, лес, речка или озеро, а вот за тем леском и та самая «неперспективная» деревенька, где умирает дедовский ещё дом с огородиком – «дача» сельского жителя из панельной коробки… Чтобы там ни было – это родина. Другой не будет. В городе будет много чего – учёба в институте, ночные клубы, потом работа и семья, и для нынешней молодой семьи, скорее всего, съёмная квартира, многолетний хомут –«ипотека». Леса и поля в городе нет. А как захочется-то туда – в лес и поле. И приедет такой горожанин, может, даже вполне успешный, в какое-нибудь начальство выбившийся, «в лес и поле», может даже построит там дом и будет жить, а на работу в город ездить (так многие уже делают из тех, что побогаче), а всё уже не то… И поля из-за забора, да окна быстрого автомобиля не увидишь, и в лес некогда выбраться… А и выберешься по грибы – нет, не то всё… И только заболит, может, уже не понятно и от чего душа… Ну, это, как в одном из рассказов Шукшина: «Душа болит? Хорошо, что болит, значит, она живая…»
«… грань между городом и деревней никогда не должна до конца стереться. Никакой это не агрогородок — деревня — даже в светлом будущем. Впрочем, если в это понятие — агрогородок — входит электричество, машины, водопровод, техникум и театр в райцентре, телефон, учреждения бытового обслуживания, — пусть будет агрогородок. Но если в это понятие отнести и легкость, положим, с какой горожанин может поменять место работы и жительства, не надо агрогородка. Крестьянство должно быть потомственным. Некая патриархальность, когда она предполагает свежесть духовную и физическую, должна сохраняться в деревне. Позволительно будет спросить: а куда девать известный идиотизм, оберегая «некую патриархальность»? А никуда. Его не будет. Его нет. Духовная потребность в деревне никогда не была меньше, ниже, чем в городе. Там нет мещанства. Если молодежь тянется в город, то ведь не оттого, что в деревне есть нечего. Там меньше знают, меньше видели — да. Меньше всего объяснялась там истинная ценность искусства, литературы — да. Но это значит только, что это все надо делать — объяснять, рассказывать, учить. Причем учить, не разрушая в крестьянине его извечную любовь к земле. А кто разрушает? Разрушали… Парнишка из крестьянской семьи, кончая десятилетку, уже готов был быть ученым, конструктором, «большим» человеком и меньше всего готовился стать крестьянином. Да и теперь… И теперь, если он почему-либо остался в деревне, он чувствует себя обойденным. Тут старались в меру сил и кино, и литература, и школа».
Вот какую большую цитату из статьи Шукшина взял. Уж не знаю, как эти бывшие села и деревни называть – «посёлки городского типа» или «агрогородки», но их много понастроили в 80-е. Они и сегодня живут, уже я говорил об этом. И всё в них есть – и уже изрядно пообветшавшие дома культуры, и школы. И нынешняя сельская молодежь знает и видит не меньше, чем их городские сверстники. И ценность искусства и литературы хорошие сельские учителя объясняют также, как и городские. А вот с привитием «извечной любви к земле» дело хуже обстоит: судя по тому, что, несмотря на все блага цивилизации, в сельском хозяйстве работать скоро будет некому, очень плохо.
У нас ведь теперь, Василий Макарович, так дело с защитой прав детей обстоит, что их уже нельзя и привлечь в помощь колхозу на уборке картофеля, например. Да и не нужна такая помощь, где хозяйство на ногах крепко стоит – такая техника работает, что в 70-е годы и не снилась. Сельские девчата нынче не знают, как корову-то доить, уже их матери не знают, как это делать. А потому что не держат своих коров. Не выгодно. Молоко сдавать некуда. Да и легче купить в магазине, чем корову содержать. А на производственных фермах доярки-предпенсионницы, узбеки да роботы подоят. Машину навоза для своего огорода тоже легче у хозяйства купить. «Крестьянство должно быть потомственным» - это верно. Но вот этих потомственных-то почти не осталось. Потомки крестьян есть, но «власть земли» утеряна. Сельские жители есть, но в огромной своей массе они уже не крестьяне…
Это я, конечно, слишком категорично сказал. Сам себе и возражу: есть и молодые специалисты в сельхопредприятиях, и молодые механизаторы есть, даже и молодые доярки (мечтающие, конечно же, уехать в город и там выскочить замуж) встречаются… И хватка крестьянская в мужиках осталась, и характер. Ну, если бы этого-то не было – значит, уже бы умерли. Но нет, не умерли ещё, и умирать не собираются. И эта крестьянская хватка и характер и в городской жизни остаются, и даже по-новому, по-городскому себя реализуют. Хуже то, что эти хватка и характер уже не на родной земле применение находят…
А земля ждёт. И она – дождётся! Дождётся детей своих, дождётся сыновнего и дочернего отношения к себе. Почему я уверен в этом? А потому что иначе этим сыновьям и дочерям уже и не прожить и даже не выжить. Да-да… Потому что, «…города с их трактирами, борделями, ночлежными домами, больницами и воспитательными домами…» уже переполнены, потому что уже детей страшно выпускать на улицы этих городов. И пусть сначала вернутся они на огороды свои – лишь бы к земле, а земля, как добрая мать подскажет, что делать да как жить дальше.
Поняло бы это ещё и «государство», что надо этому возвращению к земле помочь. Прежде же всего поддержать тех, кто всё-таки ещё живёт на селе и трудится. А то у нас «государство»-то к труженикам относится ведь и сегодня, как тот Губошлеп из «Калины красной» к Егору Прокудину: «Он мужик. А мужиков на Руси много…» Не жалеет «государство» мужика.
Ну, разговор о «государстве» для другого раза оставлю. А вот к «деятелям культуры» обращусь – хватит уже, насмотрелись мы на «ментов», «понтов», «бешеных» и «меченых» - дайте в кино и в литературе образ нынешней России, живой России – той, что пашет и сеет, радуется и плачет. Не переживайте – и «рейтинги» будут, и премии вас не обойдут. Только сделайте честно, талантливо, если ещё можете. А если не можете – так мы лучше пока с Шукшиным поговорим. Хватит уже и местным «культурным деятелям» устраивать по сельским клубам деревенские «фабрики звёзд»,  где девочек, как «в телевизоре», учат, что надо ручкой сделать так, а ножкой так, а рот под фонограмму вот так раскрыть – и будешь ты непременно «звездой».
Дайте людям возможность спокойно жить и работать на своей земле – они сами себе праздники устроят – будут и песни, и пляски. Дайте только продыху мужику, а лучше – не мешайте. Он продышится и пойдёт, пойдёт…
Хотел с Шукшиным поговорить… Думаю – а стал бы он-то говорить со мной?.. Много нам нужно жить, думать, страдать, чтобы услышать всё, что он нам уже сказал, как он уже ответил на наши вопросы.
Душа болит. Хорошо, что болит.
 

О Веласкесе - через полвека

В старейшей книжной серии "Жизнь замечательных людей" издательства "Молодая гвардия" спустя 51 год после книги Марии Дмитриенко выходит биография Диего Веласкеса, принадлежащая перу известного критика, искусствоведа и историка искусства Александра Клавдиановича Якимовича.

К своему герою автор относится с огромной теплотой. Книга, выходящая в прославленном молодогвардейском проекте, для Якимовича не первая - в 2012 году он уже выпустил труд "Портреты Диего Веласкеса". По отзывам читателей, слог издания прост, порой даже риторичен, напоминает жанр беседы с интересным человеком. И потому можно надеяться, что обновлённый его вариант в жэзээловском формате лишит замечаний даже самых придирчивых критиков. Главное, чтобы в процессе типографской работы не было допущено очевидных ошибок...

Мир в душе, православие на экране.

*   *   *
В сложные периоды жизни некоторые выбирают юмористические фильмы и радиопередачи, чтобы дистанцироваться от суровой действительности. А я обращаюсь к искусству на религиозную тематику, как называю его, «душеспасительное». На днях набрала в поисковике Яндекса строку: «православный художественный фильм». Наверное, после впечатлившей меня книги отца Тихона Шевкунова «Несвятые святые» захотелось погрузиться в атмосферу  фильма, похожего по духу, по обстановке на это произведение. Увидела много ссылок на белорусский сериал «Притчи» (2010-11 г), анонсированный как лирическая комедия. Конечно, запомнились мне и знаменитый «Остров», который я не раз пересматривала, и фильм «Поп» по роману Александра Сегеня, но это работы другого типа, более сложные и философские. «Притчи» же рассчитаны на семейный просмотр, понятны и подростку, тем не менее, в них есть тепло и очарование задушевного разговора. Разумеется, не стоит пересказывать весь сериал, разве что начало. Наверное, лучший его персонаж — рыжий недотёпа-послушник, которому ой как далеко до монашеского идеала. Свои недостатки он врачует под руководством духовника обители, мудрого старца, нередко оказываясь в комедийных ситуациях.
Вот стоит этот хлопец с простоватой физиономией на пороге собора перед богомольцами и туристами, завершая экскурсию по обители. И слышит похвалы благодарной слушательницы, которая превозносит до небес его красноречие. Кругом пошла голова послушника от льстивых речей бабы: «Вы талант! Вам книги надо писать!» И вот уже он объят гордыней, упивается своим величием, забыв обо всём. Духовник примечает, в какое искушение впал его рыжий подопечный и приказывает тому пойти на кладбище, где встретив похороны, обругать покойника последними словами. Послушник в недоумении, тем не менее, он отправляется в путь. И вот уже навстречу ему движется катафалк, на бампере которого стоит портрет с совершенно уголовной физиономией почившего, а следом идут плечистые «братки» в темных очках. Звучит похоронный марш, напоминающий «Мурку». Не по себе становится послушнику, но, укрепившись духом, он начинает поносить покойника, за что получает взбучку. Вернувшись в обитель, прикладывая алюминиевую ложку к «фонарю» под глазом, послушник в смятении слышит второй приказ духовника — снова пойти на кладбище, и при виде похорон похвалить покойника. Озадаченный послушник, преодолевая желание повернуть обратно, всё же является на погост и встречает очередную похоронную процессию. Теперь он начинает говорить о том, сколь праведно жил почивший. Но родственники покойного явно не разделяют мнение послушника - по одному виду измученной вдовы ясно, что был умерший, к примеру, злостным пьяницей и дебоширом. И вот уже второй глаз нашего героя украшен «фонарём». Вернувшись в обитель, он видит духовника, задающего риторический вопрос: «Ну что, как ответили покойники на твою хулу и похвалу? Были рады или разгневались?» На что послушник естественно отвечает, что покойники никак не отреагировали. Вот таким и должен быть монах — как мертвец равнодушным и к одам в свою честь, и к осуждению, - поясняет старец.

«Господи! Почему ты не слышишь нас? — вопрошает священник в следующей серии. — Люди ходят в церковь, молятся, но им не становится легче...». Фильм «Притчи» даёт на это свой ответ, и он показался мне на удивление знакомым — такую же по смыслу историю рассказывала мне бабушка. Был в её селе верующий старичок Пётр Григорьевич. Считался прозорливым. Как-то после богослужения стоял он на крыльце новой церкви и к нему вышел молодой батюшка отец Сергий. Петра Григорьевича он уважал и часто с ним беседовал. Вот и сейчас радостно произнёс:
- Как много народа было на службе! Что значит, люди возвращаются к Богу!
- Были, но не молились. - Отвечал Пётр Григорьевич.
- Как это? - Изумился батюшка. - Усердно крестились, каялись, святых Христовых тайн причастились. Вот, к примеру, Мария. - Он указал на местную богомолку.
- Мария всю службу пироги пекла. - Отвечал Пётр Григорьевич. И на изумленный взгляд батюшки пояснил. - У неё дома тесто поставлено, она обдумывала, что из него состряпает.
- А Иван? - Батюшка кивнул в сторону мужичка средних лет, который выходил из церковных ворот.
- Иван гроб делал.
- Господь с тобой! - Ахнул батюшка.
- У него соседка при смерти, вот и ждёт столяр заказа.
- А Егор?
- Картошку продавал. Всё думал, какую цену назначит на рынке.
- А что же делал я? - Осторожно спросил батюшка. Пётр Григорьевич тяжело вздохнул, но не замедлил с ответом:
- Ты, отец Сергий, машину ремонтировал.
- Как? Не может быть! - И тут батюшка, устыдившись, вспомнил, что и впрямь во время исповеди нет-нет да и вспоминал о своей новенькой легковушке, которая почему-то стала барахлить...
Чего ждёшь от притчи? Простой житейской ситуации, приводящей к серьёзному выводу.
Сочетания народной мудрости и религиозных ценностей. И белорусский сериал выполняет свою задачу.
А есть ли православное кино в России? Сейчас в Сети действуют христианские онлайн-кинотеатры. Я внимательно ознакомилась с репертуаром и начала просмотр, но, к сожалению, большинство фильмов не вызвали ожидаемых эмоций. Заметила, что многие режиссёры, задумавшие православный фильм, снимают картины, напоминающие нотации - словно с экрана строгий учитель пальчиком грозит зрителю. Таков, например, фильм «Цена», о девушке, изменявшей бедному, но честному мужу с пожилым бизнесменом.  Недосмотрела фильм «Орда» (2011 г) - надо уметь заинтересовать зрителя, иначе в памяти не остается ничего, кроме грызущих мясо страшных кочевников, время от времени убивающих друг друга и пленников. Я не кинокритик, а зритель, и смотрю то, что мне нравится, а не то, что должно. После завершения хорошей ленты, бывает, ты ощущаешь, что жил в ней, находился среди её персонажей, новыми глазами смотришь на окружающий мир. До такого впечатления было далеко.

Или начавшийся эпизодом с навязчивой ноткой толерантности сериал «Спас под берёзами»(2003 г). Конечно, режиссёр имеет право ставить перед собой такую задачу, как воспитание зрителя, но когда это напоминает нудное зудение навязчивой мухи, хочется просто завершить просмотр ленты, не ожидая от неё ни прорыва в горние выси, ни просто яркого впечатления. «Мыльная опера» с елеем. Но неплохим оказался сериал «Батюшка»(2008 г), главный герой которого, моряк, вернувшийся на малую родину, человек бывалый и по-своему мудрый, восстановил там церковь и стал священником. Вроде бы, банальный сюжет. Но бытовые ситуации и персонажи не казались выдуманными, шаблонными, общее настроение созидательное, оптимистичное. Кстати, одну из ролей в картине сыграл Юрий Шевчук, там звучит и его песня, которая прежде была мне незнакома. Сериал «Отец Матвей» (2014 г), о священнике молодом, немного наивном, но деятельно помогающем прихожанам - ему приходится выступать даже в роли детектива, например, в случае, когда он доказывает, что человек погиб от несчастного случая, а не совершил суицид. Хотя то, что все три сериала начались с ремонта церкви — уже определенный шаблон.
Сериал «Секта»(2011 г) рассказывает о судьбе девушки, попавшей под влияние проповедника-афериста. Когда-то эта тема была популярной, как правило слово «секта» звучало с приставкой «тоталитарная», и газеты наперебой публиковали страшные истории о том, как люди, вступившие в секту, теряли квартиры, порывали с близкими, а порой гибли. Но хотя фильм был представлен как православный, оказался обычным приключенческим.

Но и картина, которая поначалу кажется очередной детективной чернухой, эксплуатирующей беды провинции, может удивить неожиданно сильной христианской нотой. Простое название «Дочь» (2012 г), немудрёный сюжет: в посёлке появляется маньяк, убивающий девочек-подростков. Замечательна там тема не собственно покаяния маньяка священнику (В.Мишуков), дочь которого он убил. А вопрос тайны исповеди. Которая нерушима. Как отец, как гражданин священник должен открыть имя преступника полиции. Но сан вынуждает его молчать. Без драматических монологов актёр показывает то страшное борение, которое происходит в душе персонажа. Однако к такому фильму не обратишься снова в поисках оптимизма и гармонии.

Российский сериал, который невозможно критиковать - «Раскол» (2011 г) режиссёра Николая Досталя. Я пересматривала эту картину три раза. Она открывает идею подлинной монархии, суть которой не в том, чтобы с позиции помазанника Божьего творить, что вздумается, считая себя воплощением высшей воли. А в той трепетной ответственности за народ, которую воспитывали с детства в российских властителях. Этот настрой, приносящий царю Алексею Михайловичу (А.Тихонов) много душевных терзаний, особенно, когда дело касается внутриполитических проблем и наказания ослушников, очень заметен в фильме и вызывает у зрителя сопереживание. Государь стремится поистине соответствовать нравственным требованиям, которые предъявляет к своему адепту христианство. Но ему приходится вдвойне сложнее, чем простолюдину. «Тяжела ты, шапка Мономаха», вспоминается знаменитая пушкинская строка.  
Долг и любовь, вера и мужество, семья и дружба, о всех ценностях говорит «Раскол».
У меня вызывал симпатию протопоп Аввакум (А.Коротков), отнюдь не старец, каким мы представляем его, а молодой бунтарь, беспрестанно бросающий вызов власти. Оказывается, в попы он был поставлен в двадцатичетырёхлетнем возрасте. В фильме Аввакум предстаёт этаким Стенькой Разиным веры христовой, готовым доказывать собственную правоту даже кулаками и баррикадирующимся в своей нищей избёнке от стрельцов подлеца-воеводы. Матушка Аввакума, Анастасия (Д.Екамасова)) являет пример преданности и понимания убеждений своего мужа. Она как тонкое деревце, которое по народной пословице гнётся, но не ломается на житейском ветру, даже если это ветер морозной Сибири.  
Боярыня Феодосия Морозова (Ю.Мельникова) и её муж Борис Иванович (Р.Мадянов), наставник царя, также являют собой гармоничную пару. Боярин по своему обаятелен, он и мудр, хитёр, практичен, это один из столпов государства, который знает секреты хорошего правления. Боярыня станет жертвой Никона только после смерти мужа. Она из тех редких людей, которым не важно, что думают о них люди, включая сильных мира сего. Важно, что думает Бог.
Никон (В.Гришко), по сути, главный герой «Раскола», вызвал антипатию. Есть в нём что-то от современных политтехнологов - иезуитское, продуманно-неискреннее. Когда, используя знание психологии властителей и народа, поворачивают страну туда, куда им выгодно. Пламенная риторика, умение урвать сладкий кус, подстроиться под нрав государя — таков в сериале «Никон». Сыгравший Никона актёр, видит его иначе, сравнивая со Сталиным в смысле ожесточенной целеустремленности, с которой патриарх утверждал свои идеи.
Исполнители ролей основательно подготовились к своей работе — изучали историю раскола,  ездили в старообрядческие храмы, читали псалмы на церковно-славянском. Кстати, в старообрядческой церкви и сейчас атмосфера как в старину, даже одежда на прихожанах — порой женщины в сарафанах, а мужчины в косоворотках или казачьей форме — такое я наблюдала однажды.
Сериал охватывает большой исторический период, и перед нами проходит почти вся жизнь ряда исторических фигур — их юность и становление личности, зрелые годы и реализация планов, старость и плоды трудов на благо отечества.  

«Самого термина «православное кино», как такового, не существует. Есть режиссеры, которые исповедуют православие. Для того, чтобы кино стало православным, не обязательно снимать различные обряды, церковную утварь и песнопения, интервью с церковнослужителем. Самое важное, это показать сильного духом человека. Передать тот огонь, который разгорается в душе верующего», - пишет один священник.
Лично я жду от книг и фильмов такого рода — утешения, щита от житейских бурь. Разумеется, кто-то скажет, что, напротив, религиозные произведения должны тревожить и заставлять сокрушаться о своём несовершенстве, звать к покаянию и влечь к алтарю, но это всё равно, что заставлять любить кого-то или что-то под давлением закона или общественного мнения.
Вера для меня - это мир в душе.  

Искусство - толпе. Популярная живопись.

*   *    *
«Мадонна с айфоном», такая картина мелькнула в одном блоге. Американец армянского происхождения Тигран Дзитохцян изобразил молодую блондинку с младенцем, поглощенную созерцанием модного приобретения. Собственно картина не кощунственнее, чем «Партизанская мадонна» Савицкого или «Петроградская мадонна» Петрова-Водкина. Советская критика, кстати, такие картины, заземляющие священные образы, обожала и всегда отмечала как плюс то, что Богоматерь похожа на обычную работницу или колхозницу. Сегодня художники тоже рассчитывают на восприятие плебеев и стремятся приблизить к ним библейских персонажей. А надо бы наоборот – не тащить священное в офисы, как раньше в революционные и военные реалии, но создавать образы идеальные, побуждающие приблизиться к ним духовно. Но, видимо, не ощущается потребность в искусстве такого рода.

Блоги - нынче глас народа, где мнения по любому поводу, отражение пристрастий и антипатий общества. Нередко я вижу там подборки репродукций с восторженными комментариями. Какая живопись сейчас популярна в среде обычных россиян? Попробую  проанализировать. Особый успех имеют изображения, создающие позитивное или романтическое настроение и не отягощающие излишними размышлениями.

Чаще всего мелькают в блогах пейзажи. Разумеется, это не простая лужайка, а нечто более замысловатое – гигантская волна, круче «Девятого вала» Айвазовского, буйный водопад в тропиках, скалы до небес. А если уж лужайка, там такое буйство красок, что искры из глаз, словно прежде, чем запечатлеть её, художник выполол все сухие травинки, убрал паутинки и увядающие цветы, оставив самое яркое и свежее.

Деревня, трогающая сердце нашего современника, уютна и пасторальна. Все домики недавно выкрашены, на сочно-зелёной мураве пасутся белоснежные овечки и коровки, словно вымытые шампунем, в аккуратных палисадниках цветут цветы всех сезонов одновременно, выражение крестьянских лиц безмятежно. Передаётся архаичное восприятие действительности, когда человек не борется с судьбой, а живёт в мире с жизнью и смертью. И московский обыватель, окружённый всевозможной техникой, но страдающий от плохой экологии, постит пейзажи с сельчанами, несущими из леса дровишки, или копающими картошку. Не ведает о драмах подлинной провинции.

И город не нужен людям таким, каков на самом деле. Хотя любое явление и вещь можно показать с эстетической точки зрения. Даже нищенку, сидящую на асфальте с краденым младенцем, даже бомжа, мёрзнущего в переходе, даже бунт в Бирюлёво. Это дело художественной техники. Но вспомним, сколько учились художники прошлого, эту технику совершенствуя, да и картины писали по нескольку лет. Над «Явлением Христа народу» Александр Иванов работал в течение двадцати лет. Больше двадцати лет писал Виктор Васнецов картину «Богатыри». Но проще ведь не учиться, а как бог на душу положит, намалевать разноцветные хатки, бабку, дедку, репку и выдать это за самобытность. Помню, посоветовала начинающей поэтессе работать над рифмой, она обиделась: «Я пишу от души!» Профессиональный подход к тексту, в её понимании, противоречил искренности. В наиве то же самое: зато «от души». Заметила, что авторы многих работ родом из Восточной Европы: не так давно ушедшие хорваты Иван Веченай и Степан Столник, их здравствующий земляк Йосип Пинторич Пуцо, сербы Зоран Зорич и Миле Давидович, венгры Ласло Кодай, Эмерик Фейеш и другие.

На втором месте после пейзажей по количеству - натюрморты. Такие, что созерцающий их чувствует себя объевшимся мёда. Роскошные букеты в каплях росы, переливы хрусталя и блеск серебра, спелые плоды, нити жемчуга.

Самые популярные персонажи картин - дети. Наивные создания от года и примерно до десяти лет, играющие с котятами, ловящие бабочек и стрекозок, плетущие веночки, весьма трогают блоггеров в наш век терактов и войн. Но вряд ли даже одно из этих полотен останется в истории, как «Девочка с персиками» Серова или «Дети, бегущие от грозы» Маковского, уж не говоря о мрачной Перовской «Тройке», где в лицах подростков -  мысль, характер, судьба. Но современный художник знает свою простую задачу - нравиться. И вот какой диалог под сентиментальными картинами Кэти Фишер я заметила:  

- Дети это чудесно, но здесь слишком много украшательства и игры на чувствах. А с другой стороны, взгляд ребенка часто направлен мимо того объекта, на который он по идее смотрит. Меня бы больше порадовали не умилительные картинки, а изображения живых, реальных детей с их шалостями и, возможно, огорчениями, то есть настоящая жизнь.

- Вы знаете, как-то здесь разместили работы минского художника (не помню фамилии, к сожалению), у него дети в основном серьезные, задумчивые... И вы не представляете, сколько было комментариев, типа "жесть, депресняк" и т.д. А художник всего лишь написал детей без улыбки и не на розовом фоне.  

- Давно замечено - аудитория в массе, т.е. подавляющее большинство, хочет видеть нечто ожидаемое. Если дети, то обязательно веселые, играющие, смеющиеся...  ну и желательно миленькие, "мимишные", "няшные". А художник всего лишь человек, ему надо как-то жить, что-то, пардон, кушать. Вот и идёт на поводу.  

Далее - девушки. Их не рисовал только ленивый. Локоны, глазищи, анатомические особенности. Несмотря на обилие женских образов в картинах современных художников, появился ли хоть один новый портрет, который стал для общества большим, чем просто добротное изображение самки, соответствующей модным стандартам? Современному художнику и модели, видимо, недостаёт одухотворённости, обессмертившей ряд женских портретов прошлого, где каждый цветовой нюанс, каждая линия служили глубокому замыслу. Классический пример - «Джоконда» Леонардо Да Винчи.
Остались в веках портреты, с которыми связаны загадки и легенды, судьбы великих мира сего и стихи классиков.

- Она давно прошла, и нет уже тех глаз
И той улыбки нет, что молча выражали
Страданье - тень любви, и мысли - тень печали,
Но красоту её Боровиковский спас…

Поэт Яков Полонский посвятил эти строки портрету восемнадцатилетней Марии Лопухиной, умершей через три года после создания полотна, заказанного нелюбимым мужем. О, каким многозначительным взглядом смотрит эта юная женщина. По мне, так в нём легкая ирония, надменность, проницательность. Любовь и печаль – слишком упрощённо.
Или портрет Александры Струйской кисти Фёдора Рокотова. Известно, что супруг Н.Струйский посвятил ей много стихов, но, увы, считался злостным графоманом. Зато более чем через столетие Николай Заболоцкий подарил девушке, которую ждала долгая и сложная жизнь, строки, навсегда оставшиеся в большой литературе.

- Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано
Души изменчивой приметы
Переносить на полотно.

Ты помнишь, как из тьмы былого,
Едва закутана в атлас,
С портрета Рокотова снова
Смотрела Струйская на нас?

Ее глаза - как два тумана,
Полуулыбка, полуплач,
Ее глаза - как два обмана,
Покрытых мглою неудач.

Соединенье двух загадок,
Полувосторг, полуиспуг,
Безумной нежности припадок,
Предвосхищенье смертных мук...

Ломали головы маститые современники перед «Портретом неизвестной» Ивана Крамского: кто же эта дама? Историк искусств, критик Стасов назвал её «кокоткой в коляске». Некоторые соединяли образ «Неизвестной» с Анной Карениной Льва Толстого,  или с Настасьей Филипповной Федора Достоевского. Но в итоге все предположения были побеждены ассоциацией с  «Незнакомкой» Александра Блока, которая в цитировании не нуждается…
Это портреты с историей. Ангелы и демоны водили кистью мастеров прошлого, но ныне рисовальщик не витает в облаках, а примеряет к своему творению ценник.

Многими любимы картины на темы сказочные и мифологические, поскольку наиболее популярно у современной молодёжи такое литературное течение как фэнтези. Сотня драконов атакует сотню крепостей. Остроухие эльфы и феи танцуют и сражаются. Невиданные звери, неведомые дорожки, летающие замки, розовые закаты, туманные восходы. Можно любоваться, но ничто не  производит сильного впечатления, не становится личным открытием. Не тот уровень - так не интересно мне большинство людей, казалось бы, неглупых, но ничем особенным не выделяющихся.
Отдельно отмечу фэнтези славянское, где запечатлены божества и быт древних славян с хороводами и жертвоприношениями, с расписными и резными городами и сёлами. Порой здесь можно увидеть мамонта в качестве ездового животного. Разумеется, ладьи. Богатыри хорошо вооружены и в сверкающих кольчугах, красавицы нарядны и приветливы, белокурые дети таращат синие очи - арийский канон. Посему пост и перепост.  Основоположником подобного славянского гламура в живописи можно считать  Константина Васильева. Чувствуется, что художники Всеволод Иванов, Александр Угланов, Михаил Широков, Велимир, Андрей Гусельников – его последователи. Уровень плаката или книжной иллюстрации.  

Современная азиатская живопись привлекает внимание многих благодаря специфической технике. Но по содержанию, выбранная для блогов, не отличается от европейской и никакой особой философии и принципов, тем паче сурового японского минимализма, не отражает. Традиционный набор: пухлые коты, пышные цветы, птички божии, томные девы. Сакура, сакура, сакура… Нередки целые подборки картин, изображающие котов, есть даже художники, на этом специализирующиеся, например, Макото Мураматсу. Думаю, неслучайно. Кот - символ доброты, которой сейчас не хватает людям.

Предельной красивости и, если требуется, гиперреализма современные художники достигают не только с помощью кисти и карандаша - компьютер им в помощь. Некоторые не просто улучшают отсканированные изображения, но рисуют на компе с нуля. Я с таким процессом незнакома и сомневаюсь, что в этих произведениях будет «дуновение вдохновения», жизнь и поэзия. Компьютерная живопись - то же самое, что виртуальный секс.
Что можно заметить по изображениям людей на фэнтезийных картинах? Искусственность, стандартность лиц. В чём дело? Просто сегодня художники не ищут натурщиков, не пытаются передать нрав конкретного человека, уникальные особенности его внешности. Штампуют плакатно-правильные черты. В лучшем случае копируют с фотографий. В итоге – пустые глаза персонажей.

Когда-то такую живопись насмешливо называли «беспечальной». Её и выбрал наш печальный народ. Классическое понимание эстетики не отступает перед эпатажными нонконформистами, но уходит в тень кича. Яркие краски и по-детски упрощённые изображения призваны успокаивать мятущуюся душу нашего современника. Впрочем, и авангард ему не чужд, и новаторские приёмы в живописи - только без грубого натурализма и уродства.
Я с удовольствием пересмотрела много репродукций. Но, в конце концов, подумала: а есть ли среди этого многообразия запоминающееся на всю жизнь - то, что сумеет действительно тронуть душу, я уж не говорю - поразить?
Настоящую Картину в наши дни нужно искать так, как бродил по шумному городу днём с фонарём философ, ищущий в толпе Человека.  

ПОСЛЕ НАС РАЗБЕРУТСЯ. О ДВУХ ПРОВИНЦИАЛЬНЫХ АЛЬМАНАХАХ

После нас разберутся. О двух провинциальных альманахах

Казалось бы – провинциальная история… Но весьма, на мой взгляд показательная.

Отличный был шанс хотя бы попытаться собрать воедино Вологодское «литературное поле», давно уже размежёванное на два крупных «союза» и ещё несколько мелких (мне известны «Вологодский Союз писателей краеведов» и «Российский союз писателей»). Был такой шанс…

Задуманный в Год литературы администрацией города и «литературной общественностью» альманах, должен был максимально широко представить сегодняшний день литературной Вологды.

Не случилось.

В результате, изданы два альманаха. «Литературная Вологда-2015», в основном представляющая Союз писателей России и близких к нему авторов (хотя есть и представители других союзов). И «Вологодский альманах», в котором широко представлены авторы из Союза Российских писателей, «несоюзные» авторы и представители других творческих союзов.

Некоторые авторы представлены в обоих альманахах. В их числе и я.

Ну, что ж, казалось бы – как получилось, так и получилось… Два альманаха в сумме и представляющие широкую литературную палитру Вологды.

Но нет – появляется статья Виктора Баракова (в газете «Вологодский литератор» (http://literator35.ru/, номер за декабрь 2015 года можно скачать в формате pdf), члена Союза писателей России и автора альманаха «Литературная Вологда – 2015», клеймящая и сам «Вологодский альманах», и его редактора С. Ю. Баранова, и авторов. Виктору  Баракову ответил поэт и прозаик Антон Чёрный

http://www.severinform.ru/abzats/cherniy/684.htm.


Мне кажется вот эти два альманаха и две статьи по их поводу – острие проблемы, на которую и хочу я сейчас взглянуть.

Началось всё четверть века назад (некоторые авторы альманахов моложе или ненамного старше). С распадом СССР распалось не только географическое и политическое единство территории. Распалось единство культуры.  Распались институты культуры – творческие Союзы. В их числе и Союз писателей СССР.

«Почвенники» и «западники», мирно уживавшиеся в едином Союзе, расходились по разным квартирам, причем, не мирно расходились – со взаимными нападками, упреками и т. д. Образовался «Союз писателей России», «Союз российских писателей», «Союз писателей Москвы» и т. д. Это в Москве, где-то ещё. В Вологде разделения не было. Вологодское отделение Союза писателей СССР, практически в полном составе, стало Вологодским отделением Союза писателей России.

А чуть позже в Вологде появилось и отделение Союза Российских писателей (из людей, которые никогда не состояли в Союзе писателей России).

А у более молодых авторов появилась возможность выбирать, в какой союз идти или же, вообще, вне союзов оставаться…

По-моему, если в Москве раскол Союза был, прежде всего, политическим явлением, то в Вологде создание разных союзов и групп – имеет более личностный характер.

Я в 90-х годах пришёл в Вологодское отделение Союза писателей России, в 2002 году стал членом Союза писателей России, рекомендации для вступления в Союз мне давали С. П. Багров, Р. А. Балакшин, А. А. Цыганов. Я вступал в Союз, в котором состояли В. И. Белов, О. А. Фокина другие уважаемые мной писатели, в Союз с великими традициями «вологодской литературной школы».

К сожалению, за последние годы (по-моему), Вологодское отделение Союза писателей России и в творческом и в общественном плане значительно утратило свои позиции. Я неоднократно высказывал своё несогласие с действиями (и «бездействиями») председателя Вологодского отделения СП России М. И. Карачёва и его ближайших сотрудников. Несколько лет назад вышел из состава бюро правления Вологодской писательской организации, а весной прошлого года вынужден был выйти и из состава Вологодского отделения Союза писателей России (но не из Союза писателей России).

Это моя личная история…

Ещё несколько слов об альманахе. Причиной отказа членов Союза писателей России участвовать в едином альманахе под редакторством С. Ю. Баранова (фигура, на мой взгляд, равноудаленная от всех союзов и в то же время авторитетная – профессор, зав. кафедрой) стало нежелание видеть в составе редколлегии некоторых представителей «противоположного» Союза… Я предлагал просто не указывать в альманахе членов редколлегии (пусть бы стояло имя одного редактора) – меня не услышали. Пошли по другому пути.

Никакой тут политики нет, чистой воды субъективизм, возобладавшие личные амбиции.

Что касается «литературного качества» альманахов, то, по-моему, и в том и в другом есть и безусловно сильные материалы, есть и слабые. Но в подобных альманахах, наверное, по-другому и не может быть.

Так как моя повесть «Берег юности» была опубликована в обоих альманахах о работе редакторов («Вологодский альманах» - С. Ю. Баранов, «Литературная Вологда» - А. А. Цыганов) я могу судить, что называется, «на собственной шкуре».

Если С. Ю. Баранов, при подготовке текста к публикации, согласовал со мной исправление каждого слова, каждую запятую и т. д., то А. А. Цыганов, просто взял да и «поправил» мой текст по собственному усмотрению. Поправил, плохо. В одном из интервью А. А. Цыганов сказал, что работал над редактированием сборника «четыре месяца практически круглосуточно». Ну, за четыре-то месяца мог бы и позвонить, обсудить правку. Значит, не захотел. И как я должен к этому относиться? Более того, А. А. Цыганов, тоже не согласовав с автором-поэтом, выкинул из стихотворения целую (и ударную) строфу… Слов нет. Это только то, что я увидел… Я искренне не понимаю, зачем он это сделал. Но называть такую работу профессиональной я не могу.

Так что В. Н. Баракову надо бы и на «свой» альманах объективно взглянуть, если уж так захотелось покритиковать противоположный (ну, промолчите вы – получили своё, издали то, что хотели и успокойтесь)…

Но это всё пройдёт. Текст моей повести без «правки» А. Цыганова опубликован уже в нескольких журналах («Подъём», «Двина», «Наш современник»), личная обида (а она была: кто ж так делает-то, Александр Александрович?) прошла… Пройдут и все наши нынешние несогласия, амбиции, даже «союзы» пройдут… Останется то, что должно остаться – литература, правда… После нас разберутся.

 

Современные образы русской литературы

*   *   *
В мировой литературе есть традиционный набор персонажей, вокруг которых закручивается интрига сюжета: воин -  герой или просто солдат, тянущий лямку войны; женщина – мать, возлюбленная; мудрец – воплощение традиционных воззрений и народного опыта; эмигрант – ранее, странник или изгнанник; провинциал – житель глухомани, края света, которым в одних странах считается заброшенный остров, у иных - аул или село; изгой – правдоискатель или преступник; подвижник – монах, священник, этот образ порой тождественен образу мудреца и сам писатель.
Каждая нация рисует эти  литературные образы в своём стиле, делая акцент на тех или иных чертах – как отличались бы портреты одного и того же человека, созданные японцем, голландцем,  русским или арабом. Фон эпохи и светотень исторических обстоятельств довершают композицию.
В России образу воина писатели традиционно придают героические черты. С одной стороны, это потребность народа в подтверждении, что ратный труд вершился не зря, с другой – негласный заказ государства.
Постперестроечные художественные тексты богаты персонажами, прошедшими Афган, Чечню, теперь добавится и Донбасс. От одним махом семерых побивахом богатырей до поющих в электричке инвалидов, забытых властью. Пока что сайт «Окопка» пополняется рассказами, среди которых есть как качественные, так и одиозные произведения.  
На тему межнациональных противостояний и войны отмечу два новых талантливых текста. Повесть «Чеканщик» («Новый мир» №12 2014): советский солдат, перешедший на сторону душманов, возвращается в Россию, но не находит там ни близких, ни приюта.
И о событиях двадцатилетней давности в Таджикистане — роман Владимира Медведева "Заххок": во время гражданской войны убивают врача, и его семью – русскую жену и детей, увозят в глухое среднеазиатское село, где им приходится уживаться с чужими традициями, а к дочке сватается полевой командир. Причём русская жена сталкивается с первой женой врача - таджичкой. («Дружба Народов»: № 3, 2015).
Исторические обстоятельства ставят перед женскими персонажами новые проблемы.
Например, героиня становится жертвой исламской культуры в её радикальном толковании. Как в книге «Проданная в рабство» Амани Уисааль - о русской девочке из неблагополучной семьи, которую собственные родители сбывают торговцу живым товаром. Автором повествования якобы она и является, только выступает под новым, арабским именем.
Образ эмигранта - без него немыслима литература тех, кто был вынужден покинуть родину. Раздвоенность его сознания, ностальгия, но и постепенное врастание в чужую культуру и быт. Как в книгах русскоязычных израильтян - Дины Рубиной и менее известного, но интересного мне Эли Люксембурга. В прозе замелькал и образ мигранта-кавказца, приехавшего в Москву, например, у Эдуарда Багирова. А в рассказе Вячеслава Пьецуха «Французский овраг» иностранец пытается наладить бизнес в России, но, увы, его разоряют партнёры и жена («Октябрь» №7 2015).
Лучшими молодыми представителями отечественной прозы я считаю Ирину Мамаеву и Алису Ганиеву. Первая достоверно рисует русскую провинцию века двадцать первого, вторая - колоритный мир современного Кавказа. У Алисы Ганиевой вышла новая повесть «Жених и невеста» («Октябрь» №4 2015) о дагестанской молодёжи, новых веяниях, актуальных проблемах и древних устоях патриархального общества.
Духовное лицо как персонаж наиболее ярко представлено в книге «Несвятые святые» отца Тихона Шевкунова, в периодически публикуемых «Нашим современником» рассказах отца Ярослава Шипова, в повести Александра Сегеня «Поп», по которой поставлен хороший одноимённый фильм.  И мне нравятся эти произведения. Но знаете, о ком ещё долго не напишут? О современном священнике оппозиционных взглядов, новом Аввакуме, обличающем пороки общества и государства, хотя в жизни такие изредка встречаются.
Отмечу, что в российской литературе не стало бунтарей и ниспровергателей ни со знаком плюс, ни со знаком минус. Писатели не создают образы защитников народа от произвола мафии или чиновников. Правда, такие герои встречаются в детективах, но эти томики-однодневки для чтения в метро никогда не войдут в историю из-за низкого художественного уровня. В мире серьёзной литературы стало не принято говорить о коррупции, о этнической преступности, не модно - о настоящей любви, её подменяют перверсиями. Для традиционных ценностей остался заповедник «деревенской прозы», которую хранит ряд консервативных журналов, но не каждому она интересна…
Богатые событиями и переменами последние годы, именно 2014-й, 2015-й, предоставляют много исходного материала писателям. Это вызов времени русской литературе – сможет ли отразить его достаточно талантливо и честно?

ОТ ВСЯКИХ ПРАВИЛ УБЕЖАТЬ. ЖИЗНЬ И ПОЭЗИЯ НИНЫ ГРУЗДЕВОЙ

Этот разговор с Ниной Васильевной Груздевой состоялся несколько лет назад. Сейчас Нина Васильевна сильно болеет. Я желаю ей здоровья, и хочу чтобы, как можно больше людей узнали и полюбили прекрасного русского поэта Нину Груздеву.

ОТ ВСЯКИХ ПРАВИЛ УБЕЖАТЬ


Удивляюсь я Нине Васильевне Груздевой: во-первых, конечно, ее поэтическому дару. Но и ее судьбе поэтической и человеческой, ее стойкости… Были годы успеха, когда стихи Нины Груздевой публиковались в крупнейших журналах страны. Песни на ее стихи звучали на Всесоюзном радио, ее талант признавали такие авторитеты как Александр Яшин, Илья Сельвинский, Виктор Боков, Сергей Наровчатов, Василий Федоров… Николай Рубцов и Сергей Чухин не только высоко ценили ее поэтическое слово, но и были настоящими друзьями Нины Васильевны… И были, по разным причинам, годы забвения, с редкими-редкими публикациями в местных газетах… Вновь во всю силу зазвучал поэтический голос Нины Груздевой в середине девяностых годов прошлого века. Одна за другой выходили книги. Нина Груздева, не смотря на возраст и болезнь, активно выступала перед публикой. Она стала лауреатом Всероссийской литературной премии имени Николая Рубцова, дипломантом первого международного конкурса поэзии «Золотое перо», статья о Нине Груздевой вошла в изданный в 2005 году институтом русской литературы Российской академии наук  трехтомный биобиблиографический словарь «Русская литература 20 века», Нина Груздева стала лауреатом Большой литературной премии России… Она и сейчас, остается для меня и многих почитателей ее таланта образцом стойкости духа.
Нина Васильевна Груздева родилась в 1936 году в деревне Денисовская Харовского района Вологодской области. Живет в Вологде

Это интервью было взято несколько лет назад…

- Вы помните свои первые стихотворения?
- Первое стихотворение я написала, когда умерла бабушка, а потом в десятом классе я написала стихотворение, посвященное учительнице, и оно было напечатано в стенгазете. Учительница литературы увидела что-то во мне, мои сочинения всегда зачитывала перед классом. Потом послала стихи в районную газету, точно не помню когда. Я нашла первую публикацию в газете за 1958год, но думаю, что были публикации и раньше.
- А когда поняли, что поэзия Ваше призвание, судьба?
- Я помню разговор с отцом… Образования у него было – два класса церковно-приходской школы, но когда его взяли в армию, он так грамотно и каллиграфически писал, что его взяли в штаб полка писарем. Он очень много читал, много знал. И я каждый раз читала ему сочинения. Он слушал очень внимательно. И однажды спросил:
"Нина, кем ты хочешь стать?" Я и ляпнула: "Писателем"… Мне легко давалось слово и, вообще, учёба легко давалась. А правил я не знала никогда, не учила специально, а писала грамотно.
- Писателю, поэту должно быть присуще врожденное чувство языка?
- Конечно, обязательно. Но есть много поэтов совершенно глухих к слову. Вроде бы пишут, а слово не звучит. Надо ведь и на звук, и на вкус, на содержание слово пробовать. Слово – это очень разнообразное понятие.
- А у вас чувство слова, тяга к поэзии – откуда?
- От мамы, наверное. Мама частушки сочиняла.
- А как в Москву попали? Почему в пединституте не доучились?
- В 1965 году приехали в Вологду из Литературного института Дементьев, Мешков и Лобанов – писатели. А нас тогда много было молодых поэтов – Герман Александров, Лёня Патралов, другие. А Дементьев к тому времени уже знал мои стихи. И вдруг звонит мне Александр Романов: "Нина, срочно приди в Союз писателей". Оказалось, когда они стали рассматривать рукописи молодых, Дементьев не увидел моих стихов и спросил: "А где Груздева?". Вот меня и вызвали. Я почитала свои стихи. Они послушали и сказали: "Мы вас берём. Собирайте документы и посылайте в приёмную комиссию". В тот год конкурс в литинститут был сто человек на место. Творческий конкурс я прошла, а не знала, что надо было русский устно сдавать, не учила. Еле-еле на тройку сдала. И приняли меня сначала не студенткой, а "кандидатом"… Как-то, ещё в пединституте я даже написала экспромт:
О, грамматические правила,
Пора бы многих вас на слом.
Я б вас давно уже оставила,
Да очень нужен мне диплом.
И вот зубрю науку скучную,
И зря чернила извожу,
Писать уж я давно научена
По родам и по падежу.
О, боже, сколько вас – тьма-тьмущая,
И все учить,  все сдавать,
А я ищу сегодня случая
    От всяких правил убежать!
Меня взял в свой семинар Илья Сельвинский. В то время большая величина в поэзии. И мне сказали: "Ой, Нина, тебе не повезло. Сельвинский выгоняет и со второго и с третьего курса, если видит, что человек творчески не растёт". Я расстроилась – там бросила институт, и здесь могут выгнать… Сергей Макаров из Ленинграда и говорит: "Нина, пойдём к Бокову. Он проще." "А можно?" "Конечно". И пришла я на семинар к Виктору Бокову. Он увидел новенькую и попросил прочитать стихи. Я прочитала:
Где-то месяц плывёт во ржи,
Где-то плачут от счастья люди…
Удержи меня, удержи –
 Больше ночи такой не будет!
 Будет просто алым восход
  И закаты – как все закаты,
  Что-то главное в нас умрёт -
   Будем сами в том виноваты.
   Очень просто, а не понять,
   Очень просто, а не ответить –
   Почему даже в двадцать пять
   Мы доверчивы, словно дети?
   Видишь – месяц плывёт во ржи,
   Слышишь – нет в тишине покоя!
   Удержи меня, удержи
    И погладь по щеке рукою.
Боков и говорит: "Чего ты ко мне пришла-то? Чему я тебя научу – ты и сама уже всё знаешь". И он написал письмо ректору института с просьбой перевести меня из "кандидатов" в студенты. Говорит: "Если он тебя не зачислит в студенты настоящие, я брошу институт". И вскоре я стала "настоящей" студенткой. Одно моё стихотворение Боков сразу взял в "День поэзии", это издание, куда очень мало кого пускали.
- Кто ещё из вологжан вместе с Вами учились?
- Мы поступали с Серёжей Чухиным, мы были очень дружны… Однажды нас пригласил к себе домой Александр Яшин. Он даже в своих воспоминаниях о нас писал. Мы, конечно, надеялись, что он устроит нас куда-нибудь в журнал. Мои стихи он отобрал, а у Сергея ничего не взял. Он передал стихи Феликсу Кузнецову, а тот потерял, наверное… Но публикаций тогда моих пошло очень много: в журнале "Север", в "Огоньке", в "Молодой гвардии", "В сельской молодёжи". У журналов были тогда миллионные тиражи.
- То был период популярности так называемой эстрадной поэзии: Евтушенко, Роберт Рождественский, Белла Ахмадулина… Вам не хотелось выступать, как они?
- А мне не нравилось тогда выступать. Я отказывалась от выступлений. Но Сельвинский в своей статье в 1967 году в "Литературной газете" поставил моё имя в число лучших поэтесс современности.
- То есть был период, можно сказать, настоящей славы. Вас много печатали, песни на Ваши стихи передавали по Всесоюзному радио… Наверное, была возможность остаться после института в Москве?
- Была реальная возможность. Я сначала стала работать в газете, это был очень отдалённый район, прописку хоть подмосковную получу, думала. Но работать там не смогла, приехала опять в Москву. Проблема было одна – прописка. Но мне обещал помочь Сергей Орлов. Иван Акулов предлагал работать в "Молодой гвардии". И вот в этот момент в общежитии литинститута встретились с Василием Беловым. Он и позвал: "Приезжай в Вологду, дадим квартиру, книгу издадим…" Я и засомневалась – то ли в Москве оставаться, то ли в Вологду ехать. Выбрала в конце-концов Вологду. А здесь всё оказалось сложнее, чем думалось – долго жила на съёмных квартирах (а это обычно в одной комнате с хозяевами за заначеской на раскладушке), лишь в тридцать шесть лет получила жильё. Работала редактором в управлении культуры, в газетах.
- И здесь произошёл какой-то провал в творчестве, вернее, в публикациях…
- Да, меня даже в "Красном севере" не печатали. С Москвой контакты потерялись. Газетная работа забирала меня полностью.
Как вышла первая книжечка в 1968 году, когда ещё в литинституте училась, с тех пор двадцать четыре года не издавалась. Да и та книжечка с трудом появилась. Если бы не Егор Исаев – не было бы и её. Ведь раньше все стихи настоящие были в конце книги, книжки мы читали с конца, а остальное обычно был ура-патриотический хлам, высосанный из пальца.
- У Вас таких стихов нет.
- Ни одного.
- Вы сознательно не позволяли себе писать неискренние стихи о комсомоле, о партии?..
- Да, я себе этого не позволила. Я пишу то, что на душу ложится. Пишу подсознанием. Подсознание подаёт сигнал, и тогда бегу, бросаю всё, пишу. И всё уже будто бы заранее готовое выкладывается на бумагу. Потом уже дорабатываю стихотворение, но почти ничего не меняю.
- И вот после этого большого перерыва первая книга появилась у Вас…
- В 1995 году. Печаталась на ксероксе и стоила мне шесть тысяч рублей – очень большие для меня тогда деньги. А потом мне Екатерина Филипповна Климушина заведующая типографским цехом ОМЗ на свой страх и риск выпустила вторую книгу. Часть тиража я продала и рассчиталась за издание. Продала очень быстро, буквально за две недели. Выступать много в то время приходилось на заводах, в учреждениях, в залах кинотеатров. А так как дикция у меня плохая, компенсировала это душевной отдачей. Это было очень трудно…
- Вы были хорошо знакомы с Рубцовым…
- Да. Коля Рубцов, Серёжа Чухин – это были мои завсегдатаи. С Чухиным, вообще, не разольёшь водой были, куда я, туда и он. Про нас всякое говорили, а мы просто дружили. Он любил другую девушку, и я другого любила. А однажды Чухин сказал: "Нина, я тебя так уважаю, что если скажешь, что тебе что-то нужно за сорок километров – побегу и принесу". Рубцов тоже часто приходил ко мне. Мы очень все трое дружили, понимали, кто чего стоит, и никогда не лезли в творчество друг друга. Я сама всегда отвечаю за каждое своё слово, ни в одном журнале, ни разу ни одного моего слова не поменяли.
- Многие теперь называют себя друзьями Рубцова. А кто был по-настоящему близок ему?
- Многие называют себя друзьями, но почему-то, а ведь были уже в чести, не могли выбить для него квартиру.
- Дали ведь ему квартиру. Пожил он в ней не долго.
- А сколько лет не давали. Он уже был давно членом Союза писателей. А друзья… Чухин был его друг. В общем, друзья у него были такие, которые ничего не могли для него сделать, но которые всегда могли его накормить, пустить переночевать…
- Нина Васильевна, есть такое мнение, что литература и, в частности, поэзия - не женское дело, а тяжёлая мужская работа…
- А я думаю – кому дано, тому и дано, независимо от пола. Я не случайно и написала стихотворение "Женщинам поэтам".
ак вы оцениваете сегодняшнее состояние поэзии в Вологде?
-У нас есть очень сильные поэты: Кудрявцев, Мишенёв, Кокорин, Лидия Теплова…Уровень литературы у нас очень высокий, и не зря нас хвалят.
- Спасибо.
Судьба, что называется, покрутила Нину Васильевну – была слава, было забвение, но есть, слава Богу, книги, есть читатели и почитатели. И главное – есть поэт Нина Груздева, ни на кого не похожая, честная и независимая. "От всяких правил убежать" написала она ещё в молодости, да так, пожалуй, и живёт до сих пор, сама себе устанавливая правила. Она – поэт, этим и интересна.
Нина Груздева
«После нас не останется писем…»


Звезда
Сергею Алексееву

Ночь была очень звездной, когда
Меня мама на печке рожала.
За трубу зацепилась звезда
И на крыше моей ночевала.

Тут отец поспешил на прием,
Он пупок завязал так умело!
А звезда своим синим огнем
Обожгла мою душу и тело.

И с тех пор так люба мне земля
И небесные манят чертоги,
Но с тех пор постоянно болят
Эти звездные злые ожоги.

Любовь вольна
Не проклинаю тех, кого люблю,
И ревностью слепой не унижаю.
Я в добрый путь любимых провожаю,    
А боль свою сама перетерплю.
Не проклинаю тех, кого люблю.

Любовь вольна. Ее не удержать,
Не заковать ее в сундук железный.
Чем мучиться надеждой бесполезной,
Уж лучше непогоду переждать.
Любовь вольна. Ее не удержать.


Встреча
Однажды он пришел за мной
В погожий вечер,
И наклонился шар земной
Ему навстречу.

И я совсем легко сошла
Ему на плечи…
Какая музыка плыла
В тот тихий вечер!

И эта музыка звучит
Во мне и всюду,
И кто-то шепчет мне в ночи:
- Мы есть и будем!

Листик
Нине Чухиной

Я – не царь, а часть природы:
Как деревья, как трава,
И бывают непогоды,
А сегодня – синева!

Ветерок чуть слышно дышит,
Нежно щеки холодит
И деревья не колышет,
Только листья шевелит.

На душе тепло и чисто.
День хороший проведя,
Отдыхаю, словно листик
После летнего дождя.

Завет
Не забывай слова родные,
К которым с детства ты привык,
Такие добрые, простые –
Родимой местности язык.

Я их в стихи не допускаю –
Понять не каждому дано,
Но долго мысленно ласкаю,
Когда вдруг вспомнится одно.

Ему я радуюсь, как другу,
И принимаю, как завет,
Бегу девчонкою по лугу,
Куда давно дороги нет.


*   *   *
Прокрался краешек зари
В окно мое больничное.
Другое, что ни говори, -
Вторичное, третичное…

В природе тишина царит,
Но скоро пробуждение.
И этот краешек зари –
Предвестник возрождения.

А это, что ни говори, -
Души моей истоминка,
И я за краешек зари
Держусь, как за соломинку.


Часы песочные
О, жизнь моя, - часы песочные,
Во всех веках необходимые,
Такие хрупкие, неточные,
Но, как и жизнь, неумолимые!

Средь мира бодрствующее-спящего,
Средь суеты и сора пошлого
Шуршат песчинки настоящего,
Спешат из будущего – в прошлое.

… И день зарею начинается
Такой роскошной и волнующей…
А жизнь моя уже кончается…
А сколько там песчинок – в будущем?



Прошедшее

Мне кажется, я так давно живу!
А жизнь летит, летит, не уставая.
Прошедшее я вижу наяву,
А в нем – моя кибитка кочевая.

Она светло летит через года,
Она уже не знает расстоянья,
Мелькают лица, села, города,
События и встречи, и прощанья…

Я так свое прошедшее люблю!
И знаю все: кто друг, а кто предатель.
Я отблески мгновений в нем ловлю
Почти как посторонний наблюдатель.

Ты моего прошедшего не тронь,
Не смей входить в него, не зная страха!
В нем есть всегда величественный трон,
И слава, и забвение, и плаха.


*   *   *

После нас не останется писем.
А душевные связи тонки,
И уносятся в звездные выси
Телефонные наши звонки.

Может, где-то в межзвездной Вселенной,
На звезде или в райском тепле
Вдруг настигнет звонок тот, последний,
Не заставший меня на Земле.
 

В битве за Слово

Для кого-то провинция – глухомань, а для нас – Большая Россия, по сравнению с которой столица – песчинка на огромной карте. Молодые, но уже достаточно известные поэтессы поколения двадцатилетних Влада Абаимова из Оренбурга и Карина Сейдаметова из Самары отвечают на три вопроса о том, как складываются их творческие судьбы.

- Какое значение имеет провинция для русской литературы?

- Что помогло бы авторам с периферии быстрее выйти к широкому читателю – не хватает внимания центральной прессы, недостаточно культурных мероприятий, поддержки Союза писателей, или таланту для признания достаточно Интернета?

- Есть ли цель у Вашего творчества, глобальная задача или это просто самореализация?


Влада АБАИМОВА. Автор книги стихов "Выжженная полоса". Член Союза писателей России, литературного объединения им.В.И.Даля. Лауреат премий им.Дельвига и «Капитанская дочка».
1
Провинция для русской литературы имеет точно такое же значение, как и столица, ни больше ни меньше. Таланты и графоманы есть везде. Способности никак не коррелируют с местом жительства. Было бы не совсем объективно утверждать, подобно некоторым землякам, что вот мы – такие искренние, самобытные, одухотворенные, а москвичи давно испорчены всем на свете, начиная с квартирного вопроса и заканчивая современным искусством. Вероятно, в конце двадцатого века еще можно было разграничивать провинциальную и столичную литературу, но сегодня, в эпоху глобализации, эта граница уже почти стерлась и скоро сотрется окончательно. У нас одна страна, и литература тоже должна быть одна. Нам нужно объединяться, а не создавать себе искусственные барьеры, как это часто происходит в творческой среде.
2.
На мой взгляд, проводником между писателем и читателем служат, в первую очередь, СМИ. Парадоксально, но не книга, потому что далеко не каждый желающий может ее издать, и если это все-таки происходит, то только благодаря спонсорам. Чтобы поехать на мероприятие в другой город, тоже нужны деньги. Так, билеты из Оренбурга в Москву и обратно обойдутся в целую зарплату. Интернет – гениальное изобретение, но это все-таки прерогатива молодежи, а что делать старикам, у которых порой не то что компьютера - печатной машинки-то нет? Они шлют рукописи в газету.
Таким образом, перед редактором все равны: и школьник, и пенсионер, и горожанин, и сельчанин. А у нас из десяти газет только одна имеет литературную рубрику. Существует также литературный альманах, но и он не может охватить всех авторов. Конечно, в таких стесненных обстоятельствах очень приятно внимание центральной прессы, в частности, вашего издания. Это дает ощущение дружеского плеча, необходимое для плодотворной работы.
3.
В народе бытует мнение, что стихи «льются из души». Я бы сказала иначе: стихи из души выковыриваются с болью и кровью, как занозы. Только то, что тяжело дается, имеет ценность. А если из тебя что-то «льется», засунь в дальний ящик и никому не показывай, потому что это не стихи.
Авторская философия у меня примитивная: не говорить того, чего не думаешь. Конечно, убеждения могут меняться, но всегда должны оставаться искренними. Если я пишу про онкодиспансер, детдом или митинг, то я там была, а не просто брякнула ради красного словца. Целью творчества, да и вообще жизненным кредо считаю сопротивление. Врагам, ведущим против нас информационную войну. Обывателям, ныне стыдливо именуемым средним классом. Своему внутреннему многогрешному «я».
Раз уж ненавидеть, по мнению критиков, мне удается лучше, чем любить, надо направлять эту ненависть в результативное русло. Ненависть, на самом деле, очень хороший мотиватор. Если десять человек прочитают мои стихи и забудут, а одиннадцатый прочитает и захочет изменить свою жизнь, это будет наградой большей, чем все литературные премии. Я пишу для честных людей, которые не боятся смотреть правде в глаза.

Карина СЕЙДАМЕТОВА.  Автор поэтических сборников «Позимник», «Соборный свет». Член Союза писателей России.  Лауреат премии им.Ю.Кузнецова.
1.
Помните, как говорят французы: «таланты рождаются в глубинке…». Не хочу проводить никаких аналогий, но т.н. «русская глубинка-провинция» дала «большой России» множество россыпей-созвездий величайших писателей. Таких как: Шолохов, Кедрин, Рубцов, Кузнецов, Прасолов… Всех и не перечесть!
Возможно, так происходит потому, что столичные устои по большому счету богаты на подмены понятий.  Под яркими вывесками о «бутафорской сказочной жизни» - в реалиях красуются нищета, беспробудство пороков и всепоглощающее одиночество. Нет времени приостановиться, поразмышлять о главном, о судьбе, о жизни. А в глубинке у человека есть возможность не столько утешить, сколько «утишить» многие из своих минутных прихотей, прислушаться к себе самому. Провинция до сих пор остается светочем-оберегом страны именно в глобальном понимании данного значения - страны с многовековыми верованиями, культурой и традициями. Не дозволяет выхолоститься-изжиться корневому и первородному. Это некий фундамент, без которого дом попросту рухнет. Богатство языка народного сокрыто в русских деревнях, опять-таки в глубинке. Деревень остается все меньше, но считаю одной из задач как раз молодых людей, пишущих или читающих, постараться сохранить эти знания и передать их следующим поколениям. А мы всё больше стремимся позабыть да отринуть своё, считая какие-то вещи то ли не модными, то ли пережитками советского прошлого. Отбрасывать старое, не обретя нового, согласитесь, довольно легкомысленно. Так же как, разрушив прежний  системный строй управления страной, не создали новый полноценный. Задача русской литературы в том, чтоб не отвергать «провинцию», а прирастать ею! Черпать в ней силы, стойкость и мужество.
2.
Самое главное не, то чтобы ускорить процесс «выхода автора к широкому читателю» - важно сделать это вовремя, своевременно. Конечно, сказываются и недостаток внимания центральной прессы, и нехватка культурных мероприятий именно литературно-художественного плана. Других-то мероприятий у нас завались! На данный момент - таланту для признания Интернет необходим, но отнюдь не достаточен. Преимуществ сетевой дистанционности множество, но она таит в себе и опасность. Если говорить о совсем еще молодых людях, просматривающих информацию в интернете, то она может быть как душеполезного свойства, так и запредельно-плохого качества, в том числе и литература. Всё находится в прямом доступе. Вопрос лишь в подготовленности и внутреннем редакторе человека. Знаю, что существует «бюро пропаганды художественной литературы» творчества писателей и т.д. Сейчас создаются в той же Сети сообщества по продвижению того или иного писателя.  Отклик-резонанс у таких сообществ неплох, да и эффективность проверена. При всём притом обретение себя в профессии всегда очень индивидуально. Можно говорить о случае, удаче, но очевидно одно: прежде всего – это судьба.

3.
Знаете, есть две фразы, которые в свое время произвели на меня ошеломляющее воздействие:  одна из них сказана Юрием Кузнецовым: «Россия в пропасть летит, а о чем же сегодня пишут молодые поэты?» Я фразу эту слышала, разумеется, с пересказов, от учеников Юрия Поликарповича. А вторая – это слова, прочитанные уже мной в статье под названием: «Цветы на руинах», где говорилось так: «…от частного — к общему, от одного села — к необъятной державе, от семейных преданий — к судьбе народа». Вот эти-то самые крупицы мысли и заставили в полной мере подойти ко всё более очевидному для меня: что в литературе сосредоточенность на выражении своих собственных личностных переживаний должна присутствовать лишь отчасти. Во многом это ещё и способность говорить с читателем, образовывая и воодушевляя людей, сплачивая их в нынешнее время современного раздрая.
Мы, новые авторы глубинной России, - духовное воинство в битве за Слово.
   Спрашивала Марина СТРУКОВА.
Пред.  1 2 ... 23 24 25 26 27 ... 29 30 След.

Новости
08.02.2019

Библиотеки Москвы создают единое книжное пространство

Сегодня даже в районной библиотеке москвич может найти не только книги, но и разного рода предложения: встречи с любимыми авторами, лекции и даже полиграфические услуги.
06.02.2019

ЛГ в Минске: новые переводы Янки Купалы

Писатель  Максим Замшев презентовал  6 февраля на Международной книжной выставке-ярмарке, проходящей в Минске.

Все новости

Книга недели
От смешного до великого.

От смешного до великого.

Александр Казакевич.
От смешного до великого.
– М.: Центрполиграф, 2019.
– 383 с. –
2000 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Рыбас Святослав

Помни Афган!

30 лет назад, 15 февраля 1989-го, советские войска оставили Афганистан... Вспоми...

Неменский Олег

Разбудят ли юго-восток?

На Украине 31 марта должен пройти первый тур президентских выборов, 21 апреля – ...