Последние сообщения блогов

РОССИЯ, ВОЛОГДА, БЕЛОВ...

Россия, Вологда, Белов…

Скоро, с 21по 23 октября, в Вологде состоятся Вторые Всероссийские Беловские чтения «Белов. Вологда. Россия»… Что будет на этих чтениях, постараюсь потом написать. А пока…

Не так давно я вновь побывал в Тимонихе… Заповедный (от слова – «заповедь»!) край «за тремя волоками» - от Вологды до Харовска, от Харовска до Азлы, от Азлы до Тимонихи... Я пытался, пытался писать о Тимонихе, о дороге к ней, что-то и публиковалось. Но не то, всё не то... Мне не передать словами затаённой печали и силы этой заветной русской земли, но это уже сделал Василий Белов, это уже сделал и прекрасный русский поэт Анатолий Передреев…

Да, сейчас грустна Тимониха, зарастающие травой и кустами поля вкруг неё. Но она не умерла! Она отдыхает, она набирается сил.

Верю, не «сельский туризм», а живая крестьянская жизнь ещё  будет и в Тимонихе, и во всей деревенской России… Отдохнет Мать Сыра-Земля, наберётся сил и родит нового Белова! Да он уже растёт этот светлоглазый мальчик, он уже жадно впитывает родную речь, видит родные русские облака…


Анатолий Передреев

Баня Белова

1

В нелучшем совсем состоянье своём
Я ехал к Белову в родительский дом.
Он сам торопился, Василий Белов,
Под свой деревенский единственный кров.
И гнал свой «уазик» с ухваткой крестьянской
Сначала – по гладкой, а дальше – по тряской.
Везли мы с собой не гостинцы, а хлеб…
И ехали с нами Володя и Глеб.
Володя, в свой край нараспашку влюблённый,
И Глеб, присмиревший, с душой затаённой…
Вначале пути нам попалась столовка,
Где жалко себя и за друга неловко.
Каких-то печальных откушали щей
И двинулись дальше дорогой своей…
И вот предо мною зелёный простор
Величье своё бесконечно простёр.
Стояли леса, как недвижные рати,
В закатном застывшие северном злате.
Сияли поля далеко и прозрачно…
Но было душе неуютно и мрачно.
Бескрайние эти великие дали
Мне душу безмолвьем своим угнетали,
Я видел, как дол расстилался за долом,
Какой-то сплошной тишиной заколдован.
И реки пустынные – Кубена… Сить…
Здесь некому вроде и рыбу ловить.
Среди их привольно катящихся волн
Хоть чья бы лодчонка, хоть чей-нибудь чёлн!..
Густела в полях вечереющих мгла,
И странные нам попадались дома.
Они величаво из мглы возникали,
Как будто их ставили здесь великаны.
Наверное, ставили их на века –
Такая во всём ощущалась рука.
Такое надёжное крепище брёвен…
Но облик их был и печален, и тёмен.
Ни света из окон, ни дыма из труб,
Безмолвен был каждый покинутый сруб.
И мрачно они средь полей возвышались.
Куда же хозяева их подевались?!
Но каждый об этом угрюмо молчит…
И молча мы едем в глубокой ночи…
Но вот наконец нас хозяин привёз
В деревню свою под сиянием звёзд.

2

По-чёрному топится баня Белова.
Но пахнет берёзово, дышит сосново.
На вид она, может быть, и неказиста.
Зато в ней светло, и уютно, и чисто.
Когда в её недрах всколышется жар,
Она обретает целительный дар.
Она забирает и тело, и душу.
Все недуги их извлекает наружу.
Любую усталость, любой твой кошмар
Вбирает в себя обжигающий пар.
И, весь разомлев, ты паришь невесомо.
Забыв, что творится и в мире, и дома.
И с пышущей полки встаёшь, обнажён.
Как будто бы заново в мире рождён.
Как будто бы весь начинаешься снова…
По-чёрному топится баня Белова.

3

И светлая взору предстала деревня.
Живая деревня в краю этом древнем.
Из сказки забытой, казалось, возник
Её отуманенный временем лик.
Темнели на избах высоких узоры,
И окна синели, как жителей взоры.
Распахнутый миру – входи на порог! –
Под небом пустынным жилой островок.
Казалось, один он остался на свете
Затем лишь, чтоб путника в мире приветить.
Хоть много чего сохранить не смогла,
Но душу деревня ещё сберегла.
Наверно, вовеки она не иссякнет,
Раз вынесла столько погибели всякой.
Наверно, вовеки она не исчезнет,
Раз столько ещё и добра в ней, и чести.
Раз детская чья-то головка одна
С таким любопытством глядит из окна.
Раз может ещё так глазами сиять
Анфиса Ивановна, Васина мать…
И сразу просторы исполнились смысла.
И небо над нами иначе нависло,
И дали, что с новой встречаются далью
Уже не дышали такою печалью.
Всё сделалось радостней, стало прочней
Земля при деревне, и небо при ней!
И мир не казался уже сиротою
Со всей необъятной своей широтою.
К деревне ведёт и тропа, и дорога.
Ещё так богата земля, и так много
И сил, и красы у земли этой древней…
Доколе лежать ей, как спящей царевне,
Доколе копить ей в полях своих грусть…
Пора собирать деревенскую Русь!
Пора возродить её силу на свете –
Так пели и травы, и листья, и ветер,
Так думало поле, и речка, и лес,
И даль, что смыкается с далью небес.
Так думал, наверно, Василий Белов,
Что вёл нас по отчему краю без слов.
Пора! – это Времени слышно веленье –
Увидеть деревне своё возрожденье.
А всё, что в душе и в судьбе наболело –
Привычное дело, привычное дело.

1985 г.


 

ЕЩЁ О СЕРГЕЕ ЧУХИНЕ

Ещё о Сергее Чухине

Только что я вернулся из старинного вологодского села Кубенского, там, в центральной библиотеке Вологодского района проходила встреча, посвященная памяти замечательного русского поэта Сергея Чухина.

Сегодня ему исполнилось бы 70 лет. Я уже выложил здесь большой очерк о нем, поэтому не буду повторяться…

Только скажу – жаль, что так мало было людей (в понедельник в 11 часов утра кто же пойдет?). Жаль, что писательская организация не откликнулась – никто не приехал. Жаль…

Жаль, что до сих пор нет-нет да и ляпнет какой-нибудь патентованный филолог: «в тени Рубцова». Сам ты в вечной тени… Рубцов знал с кем дружить. И даже, кажется, оба знали с кем рядом в землю ложиться (могилы их в метре друг от друга на вологодском кладбище).

Всё, ничего больше не буду говорить. Пусть будут стихи.

Сергей Чухин


*   *   *
Ах как ласточки реяли в выси!
Нежным сеном тянуло с полей.
И слетались вечерние мысли
На огонь сигаретки моей.
Шли подводы деревнею грузно,
За подводами шли мужики.
Нам для горести многое нужно,
А для счастья совсем пустяки:
Только б ласточек в выси,
Да эту
Вечереющую благодать,
Да ещё докурить сигарету,
И заснуть…
И проснуться опять.

*   *   *
Благословенны дни покоя.
Милы, безоблачны, близки
И эти лодки на приколе,
И всплески мягкие реки.

Вода, пронизанная светом
(Она теплей под вечера),
Рыбак, пришедший за советом, -
Полны привета и добра.

И ветер, облетая сушу,
Незримо, но наверняка
В людей свою вдыхает душу,
Как в дерева. Как в облака.

*   *   *
Колокольчики, ромашки, дикий клевер луговой –
Всё скосили, просушили и поставили в стога.
У кузнечика хромого с  треугольною ногой
Не шумит над головою разноцветная тайга.
Подкосили наше лето, ах, под самый корешок,
Покатилось красно солнышко, позолотило рожь…
Что, кузнечик, что ты плачешь? Плачем лета не вернёшь.
Посажу тебя, пожалуй, не в карман, а в коробок,
Поживи на тёплой печке, духом яблок подыши.
Тихой радостью осенней запасаться надо впрок,
Свежим сеном и листвою устилая дно души.
Тучи толстые нахлынут, и когда посыплет снег,
И когда не остановишь ни на чём усталых глаз,
Ты напомнишь мне, кузнечик, мой зелёный человечек,
Тишь, луга, ржаное поле… Это будет в самый раз.
Поплотней прикроем двери, да растопим нашу печь,
И погреемся немного у весёлого огня.
Ах, кузнечик, я не в силах это лето уберечь,
Как товарищ по несчастью понимаешь ты меня!

*   *   *
Пускай со мной душа моя умрёт,
Пусть без неё наступит время года,
Пусть без неё воды круговорот
Продолжит неуёмная природа.
Пускай со мной душа моя умрёт,
В другое тело не перелетая,
Другой душе не принося забот,
Пускай со мной душа моя умрёт,
Невечная, спокойная, простая.
Не надо мне заоблачных высот,
Где пустота сознанье убивает.
Пускай со мной душа моя умрёт,
Но только раньше пусть не умирает.

*   *   *
На улице,
Наверно, застывает.
Ночь ветрена,
Морозна и ясна.
И засыпает,
Тихо засыпает
Усталая от разных дел
Жена.
Во сне
Пусть от неё отступят страхи
За мир и лад,
За близки и родных…
Горят в печи, потрескивая, плахи,
А у трубы, наверно, жмутся птахи.
Мне так бы всех
Согреть хотелось их!
То слышу я гудки далёких станций,
То слышу я голодной птицы крик,
То слышу я шум ветра меж акаций…
Бессонной ночи
Жалобный язык!
И вдруг меня сомнение охватит,
И я встаю в волненьи, -
Как же быть…
Чтоб целый мир согреть,
Души не хватит,
А между тем
Её должно хватить.

Я бы мог ещё и ещё приводить здесь стихи Сергея Валентиновича, но, остановлюсь. Кто захочет – найдёт. А не откликнуться на его стихи не может, я так думаю, ни один человек с живой душой и с неокаменелым сердцем…

ОКТЯБРЬ УЖ НАСТУПИЛ...

Октябрь уж наступил…

На пустоши давно ли огребали просушенное сено, а сейчас…» «нивы сжаты, рощи голы», это «октябрь уж наступил…»

Да уже скоро закончится и октябрь – самый, пожалуй, поэтический месяц в русской литературе. Тут и Пушкин с его «болдинской осенью» вспоминается. Лермонтов, Есенин, Белов – все в этом месяце родились. А мы еще вспомним Сергея Чухина, который родился 12 октября...

Закончились крестьянские полевые работы, огород пуст, разве что еще торчат над черными стылыми грядками зеленые головы капустных кочанов… «В деревне празднуют дожинки, и на гармонь летят снежинки!..»

Да, вот и «белые мухи» с северным ветром проскакивают. И вот уже темная, прихваченная морозцем зелень травы забелена первым снегом. По утрам лужи застеклены ледком. И уже хочется, чтобы быстрее настоящий снег выпал, чтобы прикрыл он наготу земли и природы…

В эту пору особенно греют хорошие книги, стихи любимых поэтов: Пушкина (незакатное «солнце русской поэзии»!), Лермонтова, который и прожил–то 26 лет, а вот уже 200 лет помним и любим его, Тютчева, Блока, Есенина, Рубцова…

Почитаем…

Сергей Чухин

* * *

Осенняя заря, заря глубокая

Горит и гаснет через полчаса.

И только птаха, птаха одинокая

Пустынные пронзает небеса.

Ни шороха, ни звука постороннего,

И летние туманы отцвели...

А сколько гроз высоких похоронено

Здесь, под напластованьями земли!

А сколько вдоль дороги пораскидано

И строгих дум, и песен без вина...

Чего родной землей не перевидано,

Чего не переслышала она!

Чего не повидали эти поженки,

Где ивняки толпятся по краям,

Где нежно прилегают подорожники

К неизлечимым рваным колеям.

Но говорить о прожитом не хватит ли?

Порой колюча память, как жнивьё.

И разве сын напомнит старой матери

О возрасте и хворости её?

Усталая, безмолвная, ранимая,

Пусть отдохнёт земля моя, пока

Вечерняя заря, заря равнинная

Свой бледный отблеск шлёт на облака.

 

ЧТЕЦЫ - ЧИТАТЕЛИ?

Чтецы – читатели?

Уже несколько лет кряду я становлюсь свидетелем конкурсов чтецов. Вот и недавно стал свидетелем. В этот раз читали прозу. Чаще читают стихи. Школьники. «С выражением».

Дело, конечно, неплохое… Но в положении обо всех этих конкурсах обязательно пишется – «с целью пробуждения интереса к чтению» или что-то подобное. И вот в это я не верю.

Вижу на конкурсах учеников одних и тех же школ, одних и тех же учителей. Слышу одни и те же произведения…

Хотя есть и определенная мода.
В этом году «мода на Белова», в прошлом была на Астафьева или еще кого-то…

И сказку-то эту или отрывок из повести, рассказа и т.д. не чтецы-школьники выбирают, а учителя. И вот читает такой ребенок, например, монолог Васкова из «А зори здесь тихие», и жалко этого ребенка (не понимающего в силу возраста, о чем речь-то), жалко Федота Васкова, жалко Бориса Васильева…

И, между прочим, задумываются ли эти учителя, члены жюри конкурса (о чтецах-участниках я уж и не говорю), что автору произведения вряд ли бы понравилось, что произведение его произвольно (по мере вкуса учителя) обкарнывают под время выступления и, вообще, под удобство для чтеца? Ну, да-да – возьмут да и выкинут половину сказки, еще какую-нибудь свою «связку» в беловский, например, текст влепят.

Это так интерес к чтению книг прививается? Нет – это так прививается интерес к получению призов, дипломов и грамот, это так нужно учителям для прохождения «аттестации».

Если я не прав – пусть мне ответит член жюри конкурса или учитель, готовящий ребят к такому конкурсу или сам конкурсант. Я обязательно помещу такой ответ в этой же колонке.

А пока… Спрашиваю у одного из участников (лет 12 ему):

– А что ты любишь читать сам, дома?

– Пушкина!

И что тут скажешь… Я в его возрасте любил Жюля Верна читать… Хотелось бы мне верить, что мальчишка этот на досуге Пушкина читает. Но почему же, в таком случае, этот мальчик читал на конкурсе не Пушкина?! Почему же тогда учитель не спросил его, что он сам-то любит читать?

Вот и хочется после таких конкурсов пожелать, чтобы чтецы были и читателями, настоящими, искренними, любящими книгу, дорожащими словом писателя…

Игорь Тальков. Двадцать четыре года спустя...

Не перестаю удивляться тому, как летят годы. Цифра сама - двадцать четвёртая годовщина гибели певца - свидетельствует о быстротечности времени. Конечно, проводим мы всё, что можем - и творческие вечера, и концерты, просим в эфирах на радиостанциях ставить песни Игоря Владимировича... Но уже появилось поколение, не знающее, кто такой Тальков. И то ли здесь "виновата" в целом либерализация всего и вся, то ли, действительно, культура в связи с валом информационных поводов утрачивает свои первоначальные смыслы - кто теперь разбираться будет...

Да, традиционный для Саратова цикл мероприятий, которые будут проходить с сегодняшнего дня по 4 ноября (день рождения Игоря Владимировича) успешно стартовал. Что особенно приятно - интерес к ним проявили представители нескольких СМИ. То есть, по большому счёту, обратная реакция идёт. Но вот в целом в городе останови кого, задай вопрос - знаете ли вы, чем знаменит Игорь Тальков - и абсолютное большинство людей "моложе 25" потянется к смартфонам-планшетам... Не-е, ничего не слышали раньше... Даже "Чистые пруды" и "Летний дождь" не станут правильным ориентиром...

Надо сказать, что сам исполнитель при жизни оставался, прежде всего, человеком. Таким, как все мы. И, наверное, глупо было бы пытаться сделать из него икону, которой можно бесконечно поклоняться. В его дороге встречались и пылкие чувства, дарившие вдохновение, окрылявшие, дававшие стимул для потрясающих строк и мелодий... И в то же время не обходилось без боли. Открытой раной для него стала тема истории и перспектив современного бытия. Самые мощные гражданские песни, о которых вспоминают при упоминании имени Игоря Владимировича - это, конечно же, "Россия", "Господин президент" и "Памяти Виктора Цоя". И... отказывают с пропуском в эфир. "Неформат", дескать - заявили на одной из известнейших радиостанций. И "Спасательный круг", и "Летний дождь", стало быть, тоже... Чем не угодили эти композиции - остаётся загадкой...
Благо, строки в память об Игоре сегодня всё-таки прозвучали. Радиостанций FM-диапазона в городе достаточно. И есть люди, которым приятно включить для поклонников любую песню Талькова.
И очень отрадно, что таких остаётся большинство. Потому что цель должна быть одна - не забывать о талантливом человеке. О человеке, который пел для всех нас...
Светлая и добрая Память Вам, Игорь Владимирович...

Иван Иванович Малохаткин. Светлой Памяти...

27 сентября ушёл из жизни саратовский поэт Иван Малохаткин.

Для соотечественников и  земляков, имевших удовольствие с ним общаться, он становился человеком-легендой с самой первой встречи. На литературных мероприятиях объявление его фамилии заставляло замирать сердца - такой отклик находило каждое стихотворение, каждая строчка, каждое слово... Более двух десятков поэтических книг, оставленных в качестве наследия - плод почти полувекового литературного труда. А между тем, по меркам критиков, сочинять он начал поздновато - "когда иные из его сверстников уже давно определились как поэты или отошли от стихов как от преходящего увлечения юности", но почти сразу смог найти своего читателя:

Огонь умирает в камине,
Дрожь пепла к остуде тесня.
Со стенок белёных графини
Не властно глядят на меня.
Здесь некуда пыли садиться.
Пройдёшь – не оставишь следа.
Здесь эхо остаться боится,
И шум не заходит сюда.
Нерусские гаснут гардины.
Стекает их тень на паркет,
И как в этом царском камине,
Тепла здесь и радости нет.
Но мысли навстречу былому
Бегут, оживляя простор.
И зала звучит по-иному
Под слаженный выговор шпор.
И сам я гусар именитый
С графиней в мазурке лечу.
А воздух, духами прошитый
Вот-вот обезглавит свечу.
Танцую, а танец всё глуше.
Не слышу графини полёт,
Но слышу, как, торкаясь в душу,
Меня моё время зовёт.
И снова пустынная зала.
Огня уходящего блик.
И память, что нежно звучала,
В былом, как чарующий миг.

Светлая Память Вам, Иван Иванович. Пухом земля...

ПОЕЗДКА В СИБЛУ

 Поездка в Сиблу

- А поехали в Сиблу, - сказал старинный мой приятель Александр, - дом мой деревенский увидишь, за грибами сходим.
- Сибла? Это на Кубене? Это, где Астафьев жил?
- Да, дом, в котором он жил, напротив моего.
- Поехали!
На следующее утро выехали из Вологды в сторону Харовска. Миновали разбросанный, то совсем на деревню похожий, то вполне себе город – Сокол. Пересекли спокойную серую Сухону… Осеннее разноцветье придорожного леса. Серая стерня полей, с которых сняли урожай… И всё чаще – запущенные, невыкошенные, уже зарастающие ивняком либо осинником луга, мёртвые остовы ферм и сенных сараев…
Деревеньки, в которых по большей части живут нынче городские «дачники». Правда, многие дачники из этих деревенек и выходцы…
Вот и Александр  в родовой свой дом везет меня – сам-то уже городской, а корни оттуда – из Сиблы. В детстве каждое лето он туда приезжал.
… Я тоже в детстве каждое лето приезжал в деревеньку Суворково в Грязовецком районе. Недавно собрался, съездил туда… Брел среди травы, что выше меня ростом, боясь провалиться в старый пруд либо колодец… Одна стена отцовского дома почему-то еще не рухнула, да еще сосенка, которую он сажал, большим деревом стала. Один дом на всю деревню все же остался.  В доме раньше жила большая крепкая семья, и дом был крепкий, под железной крышей, с обширным скотным двором… Сейчас – осевшая в землю потемневшая избушка. Встретила меня там женщина, когда я назвался, всплеснула руками. «А меня-то узнаешь?» - спросила. «Нина», - вспомнил я одну из сестер. «Нет, Тамара…»
Саша счастливый, Сибла его жива, дом его жив. Жив и тот дом, в который на протяжении десяти почти лет приезжал из Вологды Виктор Петрович Астафьев. В августе меня приглашали на мероприятие, посвященное его 90-летию – устанавливали памятную доску на доме. Я тогда не смог поехать. Еду сейчас…
Возраст меняет людей. Александр – спортсмен, бизнесмен и рыбак, человек практичный и, казалось всегда – не сентиментальный, тоже как-то мягче стал… «Я даже стихотворение написал, про дом в Сибле», - сказал мне вдруг.
А может возраст и не меняет человека, а просто сам человек постепенно приоткрывает в себе то, что раньше почему-то скрывал. Как в песне поется: «Чем дольше живем мы, тем годы короче, тем слаще друзей голоса…» Все ведь мы понимаем, что годы всё короче и короче…
… Я потом уж, на страничке Александра «в контакте» прочитал это стихотворение. Хотел сначала поправить его, а потом решил, что не надо – иначе это уже не Сашино будет стихотворение…
«Приезжайте в деревню на лето,
Отыщите там свой уголок.
Скромный домик, оставленный кем-то,
В кухне печь, невысок потолок,
Два окошка, крылечко простое
Вас с любовью всегда приютят,
И берёза с кроной густою,
Ласточки в дом прилетят.
Вас под утро разбудят их трели,
Сладкий воздух ворвётся в окно.
Вы такой вкусной каши не ели,
Так легко не дышали давно.
Зачерпнуть из колодца водицы,
Босиком постоять на траве,
Тишиной можно тут упоиться,
В деревянной сибской избе,
По грибы в ближний лес прогуляться,
На крыльце посидеть, подышать,
И с любимой в реке искупаться,
И на печку отправиться спать.
Все здесь тёплое, всё здесь простое,
Сердце здесь не стучит, а поёт,
И деревня эта зовётся Сибла.
Сибла всегда меня ждёт».
Мы сворачиваем с асфальтовой трассы, минуем останки телятника и водонапорной башни и въезжаем в Сиблу.
Улица выкошена, дома крепкие. Есть даже двухэтажный старинный домина – и все в нем и вокруг него аккуратно и надежно… Сашин дом небольшой, обычный деревенский – и в доме печка, стол, окна… Всё как и в моем деревенском детстве.
А прямо из окна виден тоже крепкий большой дом с палисадом, с широкой яблоней перед окном, с березой наполовину закрывающей фасад.
- Вот это и есть его дом.
Пошли туда. Нынешнего хозяина дома сейчас нет, в городе, конечно. Но видно, что человек хозяйственный. И дом и подворье в порядке содержит. На стене дома – доска с надписью «В этом доме…» и т. д.

За домом сосны и кедр, который посадил сам Астафьев. Да, вот сюда он от городской и людской суеты и уезжал с женой – верной помощницей, здесь и писал, и на рыбалку ходил на речку Кубену…
Подошел другой сосед, рассказал, что они, мальчишки, как-то раз, в отсутствие Астафьевых пробрались тайком в дом, чтобы посмотреть единственный в ту пору в деревне телевизор. «Но ничего там не наварзали, только телек посмотрели и всё…», - вспоминает уроженец Сиблы, а ныне тоже городской житель.
Еще он вспоминает:
- Астафьев рыбачил не как мы, местные. Мы ловили рыбу в тихих местах, а он всегда на стремнине! И всегда он был с уловом!
Ну да, сибиряк Виктор Астафьев рыбу ловить умел. И не только мелковатую для него кубенскую рыбешку ловил он здесь, на северной речке, в дальней деревеньке – здесь он «вылавливал» и главы своей «Царь-рыбы», здесь писал главы «Последнего поклона»…
Очень верно о нем местный житель сказал – «на стремнине». Да-да так он и жил, и писал – на стремнине. На самом быстром, норовящем сбить с ног течении.
В праве ли мы судить его – детдомовца, фронтовика с ранениями за то, что не всё и не всем нравится в его рассказах и повестях?..
Да в праве ли мы, вообще-то кого-то судить…
Яблок в этом году очень много. Вот и под астафьевской яблоней всё усыпано, и на ветках густо висят…
Я взял несколько с земли – они помягче, безопасней для некрепких зубов. Обтёр одно, попробовал – сладкое с горчинкой.
Вышли со двора, и сразу даль распахнулась. Сибла-то на горе. Вон шустрит, сверкает на солнце Кубена, за ней – леса, леса…
Наверное, Астафьев искал место напоминавшее ему сибирские просторы. Нашел. А все же родина перетянула. Не зря же и кедр у дома посадил, не зря в закубенские дали глядел – Сибирь вспоминал.
Туда, где в Енисее еще водится таймень, где кедрачи покрывают  склоны увалов, туда – в детство и юность свою уехал. Но и на нашей земле память по себе оставил, да и  с нашей земли многое с собой прихватил…
… Грибов мы с Александром мало в тот день нашли, но это уже и не имело значения. Я нашел гораздо большее… Не скажу что…
А вспомню его слова, которыми он заканчивает книгу всей своей жизни  (сорок лет писал) «Последний поклон»: «Вот на вере в чудо, способное затушить пожар, успокоить мертвых во гробе и обнадежить живых, я и закончу эту книгу, сказав в заключение от имени своего и вашего: «Боже праведный, подаривший нам этот мир и жизнь нашу, спаси и сохрани нас!»
 

Не убудет дарованье Божье. (О поэзии Нины Карташовой)


Нина Васильевна Карташова – последняя аристократка русской поэзии, аристократка не только по духу, но и по происхождению, что придаёт её стихам особое чувство ответственности за свой народ, свойственное истинной национальной элите.

Помню, как читала она стихи в Славянском центре - вижу зал с высокими стрельчатыми окнами, портрет последнего императора и поэтессу, одетую в эффектное платье придворной дамы, словно героиня исторического фильма. Её жесты величественны, осанка горда, голос звучен. С жаром пророчицы она взывает к народу: «Держитесь, братья! Это лишь начало./А смерти нет. Не бойтесь умереть./Торжественная солнечная медь/Седьмой трубы Архангела звучала:/Держитесь, братья, это лишь начало».

Её поэзия осознанно традиционна, выверена в соответствии с давними канонами русской лирики. Замечу, что это же лишает большинство поэтов патриотического направления индивидуального стиля, разве что сами они пишут так живо и страстно, что не замечаешь отсутствия личных творческих находок, захваченный бурей эмоций. А Нина Васильевна вкладывает душу в свои строки: «В штатском шатаясь, в позоре и сраме./Вечная память златым эполетам!/Не были русские люди рабами./Вы, офицеры, забыли об этом.../Власть и начальство. Все так. Но вы сами/трубные марши в гитарах растлили./Не были русские люди рабами./Даже советские русскими были...».

Любовь к Родине является импульсом, направляющим развитие её сюжетов. Живые яркие образы, убедительные мысли находят отклик у читателя.

В стихах Нины Карташовой тесно взаимосвязано национальное и личное. Она сторонница патриархальных устоев, строгой нравственности, вековых испытанных взглядов на иерархию власти, где, как писала Марина Цветаева, «Царь - народу, царю - народ» . Дисгармония в государстве остро осознаётся ею и восстанавливается хотя бы в яростно-возмущённых стихах: « Нас мало осталось, но с нами Господь!/Пусть мы обнищали, худы и убоги,/Но в этом и сила – врага побороть./Кровавое войско убелится нами,/Державу и скипетр подымет страна!/И русская слава, и русское знамя/Наденут, как прежде, кресты-ордена!»

Тема царя и царской власти одна из важнейших для поэтессы. Монархия – фундамент государства. Власть Божия и власть царская – вертикаль, ось мира. Святые подвижники и просто верующие люди – основа общества. С чувством чести и долга поэтесса рассуждает об этом, дискутирует с оппонентами, взывает к единомышленникам. Архаические слои народного сознания хранят формулу истинной власти, освящённой свыше, и Нина Васильевна пишет, ориентируясь на эту формулу. Квинтэссенцией её поэзии являются строки, которые ставит эпиграфом к своим выступлениям: «Моя поэзия - судьба, а не профессия./Моя религия - Христос, не чужебесие./Мое Отечество - святая Русь державная./Все остальное для меня - не главное».

Её гражданской лирике чужда позиция страха, неуверенности, обречённости. Не чувствуется одиночества, потому что она ощущает себя в гуще народа, всегда ведёт диалог с союзником или оппонентом: «Мне есть что тратить, чтобы вам копить./И как только меня не назовете!/Все купите? - Меня вам не купить./Возьмете силой? - Душу не возьмете./Ничтожны вы, и злато, и булат./Дерзаю быть и нищей, и свободной./В России - русской и единородной,/Кому за простоту дается клад».

...Порой стихи Нины Васильевны осознанно назидательны, она строго советует жить так, как кажется правильным именно ей. Но источник этой назидательности – боль за народ. «Ты воин в Поле безоружный,/Народ свой бедный не злословь…», «Помогите тому, кто слабее…», «Люби своих – и обессилеет враг!» Характерные черты её творчества – уверенность в себе и нации, надежда на действенность слова – обличающего, призывающего. Это мироощущение человека, который убеждён, что творит судьбу страны. Несомненно, оно дано поэтессе как наследие предков: «Над верой вершили расправу,/Громили народов оплот./В двадцатых, тридцатых кровавых/Умучен был древний мой род./Дед в доблестной русской отваге/России был верен, Царю./До гроба был верен Присяге -/Во славу казнен Октябрю…»

Дворянство России изначально формировалось из тех, кто защищал и крепил её мощь, вёл к победам. Это не новомодная псевдоэлита аферистов-олигархов и лицемеров-политиков, которая «ест с герба на блюде» . Ответственность истинной аристократии за свой народ и государство осталось у немногих, оно в крови, а не на банковском счёте. К тем же, кто, кичась происхождением, заигрывает с врагами Отечества, Нина Васильевна обращается так: «…Да, господа, Империи не стало./Теперь не запретишь красиво жить./Как много спеси, только чести мало./Дворянство надо снова заслужить». Своей поэзией Нина Карташова подтверждает своё дворянство и древнюю славу рода. Но не менее дороги ей и предки по другой – материнской линии, простонародной: «Не откажусь от бабушки-крестьянки,/Не постыжусь посконной и сермяжной -/Горжусь красой иконной, непродажной,/Прямой в словах, поступках и осанке./За веру и за верность отсидевшей,/Не постаревшей - только поседевшей./Мне от нее неленостные руки,/Терпение на горе да муки./Не отрекусь от бабушки-княгини,/Благую честь у Господа избравшей,/В ней не было ни спеси, ни гордыни,/Был Свет, в грязи и ссылках просиявший./В миру, в семье носила тайный постриг…».

Личная нравственная позиция Нины Васильевны достойна уважения, тем более, что она никогда не противоречит себе. Таким видит поэтесса характер настоящей русской женщины: «Я нищая, но я не побирушка./Пред храмом встать с протянутой рукой?/Да никогда! По мне уж голод лучше/И лучше - со святыми упокой…/Прочь заберите деньги и футляры,/Прочь, битые, с набитою мошной!/Какие бары!? Те же комиссары!/Не вам носить мой черный шлейф за мной».

В наши дни для русской гражданской лирики характерен интерес к апокалиптике. Предощущение последних времён порождено крушением сильной государственности, социальными проблемами, сломом моральных норм. Там, где неверующий видит промахи реформаторов, верующий усматривает новый этап приближения к Божьему Суду.

«Церковь Православная, рыдай!/Что с твоим народом сотворили?/Вольным воля, а спасенным рай?/Только не спасли нас, погубили./Только воли не было и нет./Кровь царя на всех. И оправданье/всероссийских и вселенских бед./Нет причастия без покаянья».

Рассматриваемые в таком ключе правители кажутся носителями инфернального зла, глобализация ведёт к власти Антихриста, русский народ – последняя надежда человечества, удерживает мир на краю бездны.

Нина Васильевна говорит: «Даже наши лучшие православные христианские качества враги Божии и враги России стараются приспособить к себе. Нас, рабов Божиих, они хотят превратить в рабов для себя: “Смиряйтесь, терпите!”. Но, дорогие мои, смиряться мы должны перед Богом; перед врагами смиряться - сугубый грех. Любить их можно, но смиряться, позволять им делать бесчинства - это грех. Наступили те времена, когда компромиссы уже неприемлемы, уже нельзя ладить. Середины между злом и добром не может быть».

Но поэтесса смотрит в будущее с надеждой и отвагой, хотя кому как не ей, находящейся в центре русской оппозиции, знать о слабости окружающих и ненадёжности лидеров. Как говорил некий старец: «Бог отнимет всех вождей, чтобы только на него взирали русские люди».

«Ля рюс хотите? Вот вам балалайка, Фольклор.../Но править вами будем мы!" -/И торжествует мировая шайка,/И в патриотах ходят слуги тьмы»;

«Вождя не вижу в русском стане./Терпение и бесплатный труд./С двойным гражданством россияне/За экстремизм меня сметут./Но все же я смиренным слогом/Напомню русским об одном:/Смиряться надо перед Богом,/Но не смиряться перед злом!»

Её философия преисполнена святым чаянием спасения Отечества и спасения души, что взаимосвязано.

О любви Нина Васильевна рассуждает не одержимо-страстно, а со спокойным достоинством аристократки, умеющей взвешивать слова, ожидающей от своего избранника рыцарственности и понимания своих чувств. Это монолог требовательный, но требует она только, чтобы мужчина соответствовал своему предназначению – быть защитником, созидателем. Не согласна размениваться на тех, кто не равен ей по вере и преданности Родине. Желает видеть вокруг героев. Взывает к ним словно воплощение вечной женственности: «Ты говоришь: "Прощай, Славянка!" - /Прощаю. И благословлю:/Воюй! Горда твоя осанка/И взгляд, который я люблю!/Воюй. Мечом, крестом и словом./Не медли, ангел ждет, трубя./Ты не один в строю Христовом. -/"Иду, Славянка! За тебя!»

В её любовной лирике сталкиваются и взаимодействуют характеры сильные и благородные. Верность неколебима, супружество свято, а драма безответного чувства высока, как в давние времена: «Умен и одинок, и зол,/Ты насмерть с этой жизнью бился./Не я, а ты меня нашел,/Не я, а ты в меня влюбился.../И ум считается с душой -/Жизнь обрела успокоенье,/И миром завершился бой/С самим собою, во спасенье./На поле боя бытия/Белеют спелые колосья./А то, что не с тобою я,/Тем лучше. Выше дух возносит».

Я цитирую многие тексты не полностью, но думаю, и несколько строк могут передать суть. Вот необычный сюжет – мужчина защищает не просто свою женщину, а женщину-поэта: «Как дуэль? Неужели в наш век/Есть мужчины? Есть слово чести?/Черной речки кровавый снег/Убелился от этой вести.../Год прошел. Я спросить могу?/Пуля вынута - шрам, как мета./Почему не стрелял по врагу?-/«Чтоб читал он и чтил Поэта!»

Её тексты богаты мудростью, порождённой крепкой верой и правильным пониманием мира: « Не бойся старости - оттуда ближе Бог!», «От слабости твоя жестокость воли, Ведь сильные всегда великодушны», «Что тело без души? Холодный труп./А что душа без тела? Божья тайна», «И весь свой дар мы даром отдаем -/И не убудет дарованье Божье». «Не труд, а только наслажденье, Любовь и нежность ко всему - Вот что такое вдохновенье, И все ответствует ему!», «Не победить врага в бою земном,/Когда слабеем мы в бою духовном»,«Многобожие - суть безбожие,/Многовластие - суть безвластие», «Спасай Отечество - спасешь себя».

А вот это прелестное стихотворение я воспринимаю как автопортрет поэтессы и в то же время собирательный образ своей соплеменницы: «Приподнятый славянский нос,/И детский рот неискушенный,/И легкость русая волос, И лоб от мира отрешенный./Но шеи гордость и изгиб,/Плечей покатая картинность -/Не девственный, а женский тип./Но все-таки и в нем невинность./И взгляд души не подведен/Тенями красок и страстями,/Он чистотою огражден,/Как будто осенен крестами».

Но эта милая хрупкая хранительница очага и молитвенница не отворачивается от действительности, а встречает её прямым уверенным взором. Несмотря на объективное видение происходящего в России, Нина Карташова оптимистична. Она автор множества светлых стихотворений, которые передают настроение надежды, радости, единства с родной природой и горним миром, отражённым в ней, как в зеркале: «Этот запах снегов, запах хвойных лесов/И безгрешность смиренной природы./ Эти тихие звуки ее голосов,/Ход небесных, сияющих ровно часов,/Отмеряющих в вечности годы./Мир мой прост и спокоен, и благословлен./Все, что Бог подает - все во благо./Вот и ты примирен, вот и ты исцелен,/Слезы в радость - целебная влага».  

Силы можно черпать как в ненависти, так и в любви. Для Нины Карташовой ближе второе, как для глубоко религиозного человека. Поэтесса способна и в тумане уныния, окутывающем сегодняшнюю Россию, рассмотреть искры лучших чувств:

« Нет! Не могу отречься и предать/Вот этот мир, пусть тленный, но прекрасный,/Поверженный во зло и тем несчастный,/Но все-таки способный снова встать./Дано любить улыбки и цветы,/Весенний гром, пречистый воздух зимний/Любовью самой чистой и взаимной!/Дано живое чувство красоты...».

Она воспринимает жизнь не как драму, а как дар, за который должно благодарить Творца, потому что, несмотря ни на что, на земле всегда останутся и любовь, и верность, и справедливость, и отвага. Сделать правильный выбор должны мы сами. Посему «На эту страницу цветок заложи,/И лучшему, ближнему так и скажи:/Во имя добра удалимся от зла…». Звучит по-библейски просто.  

В защиту шансона. (Комментарий к законопроекту).

Депутаты Госдумы от КПРФ внесли закон о сокращении доли иностранной музыки на радио и телевидении до 25%. Кто-то назвал это предложение маразматическим. Кто-то одобрил, но скептически поинтересовался: а чем, собственно, будут заменять иностранную музыку?
Надо сказать, что я всю жизнь, независимо от политических взглядов, питаю отвращение к английскому языку, на котором исполняется большинство песен зарубежной эстрады. Поэтому законопроект как радиослушатель поддерживаю. Для меня важен, прежде всего, текст - качественный, русский.
Да, отечественная поп-музыка – явление низкопробное. Никто не контролирует художественный уровень текстов, и порой я с раздражением замечаю корявую рифму или полное её отсутствие – профессионализм доморощенных песенников, продающих свои поделки «звёздам» - крайне низок. Поэтому нельзя не согласиться с критикой в адрес попсы.
Но шансон, который на самом деле не только песни про гоп-стоп, сможет заполнить эфир. Публицисты-патриоты традиционно пеняют шансону тюремной тематикой, тогда как в его активе песни на все темы – и о любви, и о политике, и о войне, и о казачестве, которые  я особенно люблю.
Поп-певцы исполняют песни на чужие тексты и под чужую музыку. Поэтому их творческий век зачастую недолог. Сколько ансамблей-однодневок и фальшивых кумиров Россия забыла без сожаления. А сколькие держатся только благодаря связям и деньгам…
Но шансонье, как правило, сочиняют и музыку и стихи самостоятельно, выстраивают собственный мир, создают свой стиль, это, по сути, поющие поэты, которым есть что сказать публике.
Шансон отражает реальную жизнь, не сглаживая её противоречий, не скрывая трудностей, и людям нравится то, что созвучно их переживаниям. Авторская песня приняла на себя миссию умолкнувшего русского рока – говорить правду.

Две дороги Николая Рубцова

Две дороги Николая Рубцова

Два стихотворения Николая Рубцова не дают мне покоя… Два стихотворения, в которых он, как мне кажется, обозначил путь личный, и думается, что не только личный. Две дороги – по одной возвращался он на родину, ко всему родному, по другой – покидал родину…

Вот первое:

СТАРАЯ ДОРОГА
Всё облака над ней,
всё облака...
В пыли веков мгновенны и незримы,
Идут по ней, как прежде, пилигримы,
и машет им прощальная рука.
Навстречу им июльские деньки
Идут в нетленной синенькой рубашке,
По сторонам – качаются ромашки,
И зной звенит во все свои звонки,
И тень зовут росистые леса...
Как царь любил богатые чертоги,
Так полюбил я древние дороги
И голубые
вечности глаза!
То полусгнивший встретится овин,
То хуторок с позеленевшей крышей,
Где дремлет пыль и обитают мыши
Да нелюдимый филин-властелин.
То по холмам, как три богатыря,
Еще порой проскачут верховые,
И снова - глушь, забывчивость, заря,
Все пыль, все пыль да знаки верстовые...
Здесь каждый славен –
мёртвый и живой!
И оттого, в любви своей не каясь,
Душа, как лист, звенит, перекликаясь
Со всей звенящей солнечной листвой,
Перекликаясь с теми, кто прошел,
Перекликаясь с теми, кто проходит...
Здесь русский дух в веках произошел,
И ничего на ней не происходит.
Но этот дух пройдет через века!
И пусть травой покроется дорога,
И пусть над ней, печальные немного,
Плывут, плывут, как мысли, облака...

Опубликовано это стихотворение в сборнике «Звезда полей», изданном в 1967 году.

А вот второе стихотворение:

ПОЕЗД
Поезд мчался с грохотом и воем,
Поезд мчался с лязганьем и свистом,
И ему навстречу жёлтым роем
Понеслись огни в просторе мглистом.
Поезд мчался с полным напряженьем
Мощных сил, уму непостижимых,
Перед самым, может быть, крушеньем
Посреди миров несокрушимых.
Поезд мчался с прежним напряженьем
Где-то в самых дебрях мирозданья,
Перед самым, может быть, крушеньем,
Посреди явлений без названья...
Вот он, глазом огненным сверкая,
Вылетает... Дай дорогу, пеший!
На разъезде где-то, у сарая,
Подхватил, понёс меня, как леший!
Вместе с ним и я в просторе мглистом
Уж не смею мыслить о покое,—
Мчусь куда-то с лязганьем и свистом,
Мчусь куда-то с грохотом и воем,
Мчусь куда-то с полным напряженьем
Я, как есть, загадка мирозданья.
Перед самым, может быть, крушеньем
Я кричу кому-то: «До свиданья!..»
Но довольно! Быстрое движенье
Всё смелее в мире год от году,
И какое может быть крушенье,
Если столько в поезде народу?

Опубликовано в сборнике «Душа хранит», 1969 год.

Вот две дороги – старая, над которой «плывут как мысли облака». И новая – железная, по которой: «Поезд мчался с грохотом и воем, Поезд мчался с лязганьем и свистом…» И это «перед самым, может быть, крушеньем». Да ещё требует – дай дорогу, пеший… Может, это тому самому пешему кричат, который по старой дороге идёт…

Трижды, как заклинание, звучит: «Перед самым, может быть, крушеньем…» И уже ужас от этого движения на встречу крушению… И как-то не успокаивает фраза о том, что не может быть крушения, «если столько в поезде народу…» Столько «крушений» видел и пережил сам Рубцов, вся Россия (и он не мог этого не понимать), что нет не верю я даже Рубцову в этом случае. Да и верил ли сам-то он?.. Хотел, может, верить, хотел участвовать в этом «быстром движенье», которое «всё смелее в мире год от году», но и боялся его, не принимал душой…

А и как тут душой примешь, если: «Подхватил, понёс меня, как леший! Вместе с ним и я в просторе мглистом Уж не смею мыслить о покое, - Мчусь куда-то с лязганьем и свистом, Мчусь куда-то с грохотом и воем…» И это человек, у которого на «старой дороге»: «Душа, как лист, звенит, перекликаясь Со всей звенящей солнечной листвой...»

Когда читаешь стихотворение «Поезд» вспоминается, конечно же, «Баллада о прокуренном вагоне» Александра Кочеткова. Рубцов наверняка читал это стихотворение. Написанное в 1932 году, оно было впервые опубликовано в альманахе «День поэзии» в 1966. Рубцов не мог пропустить эту публикацию, тем более что стихотворение сразу стало знаменитым.

Вольно или невольно, стихотворение Рубцова (блестящее по форме и страшное по содержанию) вступает в соперничество с «Балладой…» Кочеткова. И… проигрывает. К счастью. В «Балладе…» - крушение случилось, но Любовь победила. И завет-заклинание: «С любимыми не расставайтесь…», от того, что крушение было попущено (а стихотворение написано на основе реального события), звучит только сильнее, пронзительнее…
А стихотворению Николая Рубцова при всей внешней убедительности концовки (сохранилась архивная телевизионная запись с секретариата Союза писателей в Вологде, на которой Рубцов читает именно это стихотворение – такое внешне жизнеутверждающее, читает блестяще) – не веришь.

А может, Рубцов этого и добивался? Чтобы оставалось сомнение в несокрушимости летящего по железному пути поезда?..

И ведь скоро сама жизнь (а вернее – смерть) подтвердила неверность концовки в рубцовском стихотворении: «…Какое может быть крушение, если столько в поезде народу». Крушение-то случилось. Личное крушение (столько людей было вокруг, все всё видели, многие понимали, что происходит, и никто не смог предотвратить). Но ведь и ещё одно крушение произошло через двадцать с небольшим лет (что по историческим меркам – как два дня) – крушение страны, машины, казавшейся несокрушимой. Тут вспоминаются строчки песни известной, конечно, любому советскому человеку: «Наш паровоз вперёд летит! В коммуне остановка! Иного нет у нас пути…» Не долетел паровоз-то, и сколько же пропавших под обломками…

Да, конечно, Рубцов писал не об этом поезде… А о каком?..
 
И как тут не вспомнить ещё одно странное и великое стихотворение…

А. С. Пушкин
БЕСЫ

Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Еду, еду в чистом поле;
Колокольчик дин-дин-дин...
Страшно, страшно поневоле
Средь неведомых равнин!

«Эй, пошел, ямщик!..» — «Нет мочи:
Коням, барин, тяжело;
Вьюга мне слипает очи;
Все дороги занесло;
Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы. Что делать нам!
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.

Посмотри: вон, вон играет,
Дует, плюет на меня;
Вон — теперь в овраг толкает
Одичалого коня;
Там верстою небывалой
Он торчал передо мной;
Там сверкнул он искрой малой
И пропал во тьме пустой».

Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Сил нам нет кружиться доле;
Колокольчик вдруг умолк;
Кони стали... «Что там в поле?» —
«Кто их знает? пень иль волк?»

Вьюга злится, вьюга плачет;
Кони чуткие храпят;
Вот уж он далече скачет;
Лишь глаза во мгле горят;
Кони снова понеслися;
Колокольчик дин-дин-дин...
Вижу: духи собралися
Средь белеющих равнин.

Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре...
Сколько их! куда их гонят?
Что так жалобно поют?
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают?

Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне…

… Два пути указал своей жизнью  и своим творчеством Николай Рубцов:
«старую дорогу» и железную дорогу.

Выбирает, всё равно, каждый сам: по той ли дороге, на которой «русский дух в веках произошел» идти; по тому ли пути, на котором лязганье и свист, грохот и вой, мчаться…


 

Исследую территорию поэзии. (Беседа с Михаилом Сипером)

Корреспондент. Михаил, Ваши строки «Я не хочу ни в чём участвовать, ведь я отдельный человек» – это воинствующий индивидуализм, вызов поэта толпе или нечто иное?

Михаил Сипер. Это скорее осознание того, что мой внутренний мир для меня важнее внешнего. Гонка за различными почестями или преимуществами, наступание (или наступление?) на себя с целью обретения каких-либо благ – это не моё. Стихи надо писать, а не суетиться. При этом я совершенно не возражаю против призов, премий, славы и прочих ярких заплат. Я для себя определил своё состояние: «Пассивное честолюбие». Мои друзья считают, что я не использую свои таланты и на четверть. Мне кажется, что они изрядно преувеличивают количество моих талантов. Просто они путают таланты и способности. Талант невозможно использовать не полностью. А вот способности – можно. Способности могут даже вообще не раскрыться, оставаясь где-то под спудом вредных привычек, самая главная из которых – лень. Но лень, хоть и вредная привычка, а всё же мной любима и желанна. Я предаюсь лени от всей души. Видимо, это и не даёт моим способностям раскрываться в полную мощь, чтобы привести меня к пирогам и пышкам. Конечно, на виллу в районе Лазурного Берега мне всё равно рассчитывать не приходится, да и на звонок из Нобелевского комитета я не надеюсь, но, может, чего-нибудь я в жизни бы и добился, если б не любовь к дивану… Но я отвлёкся.

Корр. Я пытаюсь увидеть в творческом человеке выразителя духа его нации. В ваших стихах много упоминаний о России, кажется, ностальгических. Вы российско-израильский поэт, израильский, или ощущаете себя гражданином мира?

М.С. Честно говоря, я никогда не пытался определить себя с этой точки зрения. Я, видимо, русский литератор, живущий в Израиле, беды, заботы и проблемы которого мне очень близки. Точно так же, как мне близки беды, заботы и проблемы России. Я знаю, что среди эмигрантов существует некая мантра: «А, мне наплевать на то, что в России, я там не живу». Это скорее для аутотренинга говорится, а ТВ-каналы российские всё равно просматриваются регулярно... Я внимательно слежу за происходящим в России, стараюсь быть в курсе литературной жизни и новинок. Да и общественная жизнь мне интересна, я ведь бываю ежегодно в России, и не только в Москве, а в глубинке, на Урале.
Честно говоря, ответ на ваш с виду простой вопрос вовсе непрост. И я отболтался, а не ответил. Что бы хотелось добавить? Я – человек, воспитанный и на русской литературе и на книгах Шолом-Алейхема. И на мировой литературе. И на «Житие протопопа Аввакума». И на «Привычном деле». И на «Сандро из Чегема». И на Библии. И на Торе. Поверьте, что всё это прекрасно сочетается, ибо содержит Мудрость. А она – одна на всех.

Корр. Вы – лауреат и победитель многих конкурсов, фестивалей, частый гость культурных мероприятий, а есть поэты-затворники. Вас привлекает азарт состязаний, желание путешествовать, новые впечатления или что-то иное?

М.С. Во всех конкурсах, фестивалях и турнирах меня привлекает живой дух общения. Весёлая, мудрая и весьма остроязычная компания, сложившаяся у нас за годы участия в турнире «Пушкин в Британии» – это лучше всех призов, почестей и наград. Разумеется, желание путешествовать тоже присутствует, но это вряд ли объяснит семикратное участие в «Пушкине…». Лондон-то я уже изучил изрядно. А вот хорошая компания талантливых людей – это ни с чем не сравнимо. Даже с азартом состязаний или медалями. Что поделать, люблю я умных и весёлых собеседников... А других не люблю.

Корр. Интересуются ли поэзий в других странах или зарубежные мероприятия собирают только русскоязычных авторов?

М.С.
На этот вопрос я не могу ответить, ведь я участвую в мероприятиях только русскоязычных. Правда, получение Золотой медали Франца Кафки в Праге и изучение моих стихов студентами-славистами в Норвегии показывают, что стихами интересуются и иностранцы. К сожалению, большинство иноязычных поэтов пишут верлибром, не давая себе труда поработать с размером и рифмой. А я сторонник классического стиха. Чем сильнее себя ограничиваешь, чем сложнее размер и рифма, тем красивее (в хорошем смысле слова) выходит произведение.
А про верлибр я так сказал не потому, что я отказываю верлибру в праве на существование, просто я его не понимаю. Я вообще много разных вещей не понимаю – оперу, балет, например. Наверное, это недостатки воспитания. Что поделать, меня воспитывал нижнетагильский двор. Зато пишу грамотно и без ошибок!

Корр. На мой взгляд, требования к песенному тексту и стихотворению разнятся, текст песни может быть более упрощенным. Для вас существует такое различие?

М.С. Да, конечно. Песня и стих – это родственники, но далеко не одно и то же. Стих можно перечитать, вернуться на строчку ранее, а песня должна «стрельнуть» сразу, причем, на слух. Поэтому текст песни, в отличие от стиха, должен легче восприниматься, а значит – не быть усложненным. Это не означает примитива, это означает, как говорил Пастернак, «неслыханную простоту». Лучшие из бардов этого достигли. К сожалению, подавляющее большинство авторов стихов для эстрадных песен перешли грань простоты и углубилось в дебри примитива. Есть буквально считанные поэты, пишущие для эстрады умные, простые и талантливые стихи. Например, прекрасный поэт Лилия Виноградова.

Корр. Вдохновение приходит само, либо нужна какая-то эмоциональная встряска или создание специальной обстановки: любимая музыка, ночь, крепкий кофе?

М.С. Вы знаете, я не люблю выспренных слов «творчество», «вдохновение»... Когда-то мудрый Михаил Анчаров предложил заменить красивое слово «творчество» чем-нибудь противно-мерзким, например, словом «фердипюкс». Каждый рад сказать, что занимается творчеством, а кто признается, что его свободное время занято фердипюксом?
Чтобы родился стих, должна начать свербить внутри какая-либо строчка. Гул какой-то внутренний. А от неё и пойдет стих. Сама же она может в окончательную редакцию и не войти, сыграв роль катализатора. А специальная обстановка тут не нужна. Приход этой строчки случаен и внутренен, от окружающей среды не зависит.

Корр. Вы романтик или реалист?

М.С. Я скорее романтик. Но мне не кажется, что понятия «романтик» и «реалист» – это противоположности. Одно другому не мешает. То есть, я вполне реалистический романтик. Как пел Александр Дольский, «и верить в сны и добрые приметы...». Для меня книга «Алые паруса» – великая вещь, нисколько не ниже «Войны и мира».

Корр. Многие поэты так и не нашли пристанища, где могли бы быть счастливы. Очаровательный Кфар Масарик – это райский уголок, где спокойно жить и легко творить, или так только кажется со стороны?

М.С. Это взгляд туриста. Есть тут масса своих проблем, как в любой точке, где живёт человек. Но для сочинительства это и впрямь неплохое место, даже со всеми его недостатками, впрочем, не очень многочисленными. Эдакая ближневосточная Малеевка с обязательным привлечением к труду. У меня, что самое главное, дома есть своя комната с книгами и компьютером. Кроме этого, моя работа (починка компьютеров в кибуце) позволяет тратить много времени на свои поэтические забавы. А это здорово, правда?

Корр. В своём блоге вы рассказываете о выступлениях сына. Видимо, он унаследовал ваш поэтический и музыкальный дар?

М.С. Это совсем другое. Он – рокер. Тяжёлый металл и прочее. Там и текст другой, я такое написать вряд ли смогу, мне не хватит энергетики, драйва. Это он сам в себе открыл. Ну, а музыкальный дар на него с небес упал, так как у меня совершенно отсутствует музыкальный слух. Медведь на ухо... Сын же сам сочиняет довольно мелодичную музыку, хоть и весьма тяжёлую на мой вкус. А тексты песен пишет на иврите и английском. И, между прочим, с рифмами и ритмом. Я его не учил.

Корр. Каких современных поэтов, на ваш взгляд, должны непременно знать читатели?

М.С. Я не могу сказать, что ДОЛЖНЫ знать читатели. Я могу только сказать, что я люблю читать. Из современных поэтов я очень люблю читать и перечитывать Алексея Цветкова, Тимура Кибирова, Игоря Иртеньева, Бахыта Кенжеева, Веронику Долину, Виктора Коркия, Вилли Брайнина, Максима Амелина, Алю Кудряшову, Марину Вирта, а также прекрасных поэтов творческого объединения «Ристалище» (Асю Гликсон, Наталью Резник, Александра Габриэля, Михаила Юдовского, Льва Вайсфельда, Михаила Пономарёва, Михаила Фельдмана, Марию Рубину и др.). Вот этих поэтов я бы ПОСОВЕТОВАЛ знать современному читателю. А уж что он выберет…

Корр. У вас замечательно получается проза, судя по рассказам и воспоминаниям. Не планируете серьёзно заняться этим жанром?

М.С. Я им занимаюсь параллельно. Но я люблю реальные описания, а не выдуманные. Например, путевые заметки, мемуары, эссе. В них реальность переплетается с моей фантазией, но всё-таки основа – реально происходящее. А написать вещь, которая будет полностью состоять из выдуманных героев, положений и ситуаций – этого я не умею. А то, что я не умею – я не делаю. Проза – это другой материк. Я пока что исследую территорию поэзии. Там много для меня белых пятен…

Корр. Как, на ваш взгляд, в обществе можно поддерживать интерес к литературе?

М.С.
Понятия не имею. Я читаю с 4 лет, постоянно и непрерывно. Мои друзья – тоже. А как это распространить на других людей, литературу не читающих и не уважающих, – я не знаю. И не уверен, что это возможно. Есть крамольная мысль – а нужно ли?
Я очень рано научился беглому чтению. Первым делом я прочёл восьмитомник Шекспира, восемь чёрных томов в кофейных суперобложках. Особенно мне понравились «Сон в летнюю ночь» и почему-то «Гамлет». Потом я стал подбираться к толстому красному тому, который мои консервативно-целомудренные родители от меня прятали в шкаф за стопы простыней. Том носил загадочное название «Декамерон». Читать приходилось урывками, так как книга постоянно перепрятывалась. Ни черта я не понял причину такой строгости, потому что книга была нудная и неинтересная. Но прочесть её мне удалось. А нечего было прятать... Потом, увидев старшего брата, читающего «Три мушкетёра», я перешёл на них. И всё. Завяз в Дюма. Это в пять лет... Атос, Портос и Арамис, д’Артаньян, Эдмон Дантес, лорд Винтер и Рауль де Бражелон заполнили мой лексикон и досуг. Затем настала очередь собраний сочинений Майн Рида, Жюля Верна, Купера, рассказов О.Генри и Джерома Джерома. Потом на меня обрушились и остались до сих пор со мной братья Стругацкие. Словом, обычное детство советского ребёнка...
Во дворе мои продвижения в чтении имели разнообразный успех. Иногда меня зазывали в гости, сажали рядом с великовозрастным балбесом – третьеклассником, совали мне газету и говорили: «А ну-ка, сбацай!». Я бацал без малейшей паузы, бегло и отчётливо. Через несколько минут подобного чтения балбес-третьеклассник получал оглушительной силы затрещину, и на него обрушивалась лавина родительского гнева: «Полудурок! В школе учится! Вон жидёнок и в садик не ходит, а читает! А ты буквы даже не все знаешь!!!» Я уходил во двор, через некоторое время там появлялся тот самый балбес, и я получал полностью гонорар за свой талант. Меня это ничему не учило, и всё повторялось. Так что битый я ходил часто. Битый, но гордый. Иногда вокруг меня во дворе садились кружком не умевшие или слабо умевшие читать, и я на память рассказывал им то историю алмазных подвесок королевы, то о побеге из замка Иф. Постепенно двор запал на чтение. Детей моего возраста или чуть старше было штук пятнадцать. Мы собирались компанией и шли через весь район в читальный зал детской библиотеки. Вы только не подумайте, что все пятнадцать были из интеллигентных культурных семей. Ничего подобного! Я жил в рабочем районе, и это были дети алкоголиков, бывших (и будущих) зэков, или совсем безотцовщина. Но они все стали читать! Мы устраивали игры во дворе (сейчас бы сказали, «ролевые») по прочитанному. Это не означает, что драки прекратились, или что все эти дети выросли и стали поголовно членкорами. Нет, большинство пошло проторённой тропой отцов, пополнив собой многомиллионный коллектив тружеников лесоповала. Впрочем, кого и когда чтение автоматически делало хорошим человеком? Разве что меня... А-а? Как я о себе, любимом!..  

Герои и граффити

Когда едешь в электричке вдоль бесконечных подмосковных заборов, за которыми прячутся заводы или складские помещения, то приятно заметить среди скучного пейзажа яркие граффити и порадоваться, что их не закрасили белой или серой краской, как бывало прежде. Особенно радуют эти пёстрые рисунки осенью и зимой, когда окружающая природа смотрится особенно уныло. Но их содержание, в отличие от броских красок, оставляет желать лучшего – раньше это были цитаты из рок-групп, теперь фразы сократились до их названий, да ещё и на английском языке. Порой бросится в глаза  политический лозунг - причём глупый, с бранью.  

Помню, как удивилась, заметив цитату из Есенина: «Если крикнет рать святая: «Кинь ты Русь, живи в раю», я скажу: не надо рая, дайте Родину мою».
Подумала: значит, читают подростки классику – это замечательно!  

Поэтому считаю своевременным арт-проект, в рамках которого московские дома украсят изображениями на тему Великой Отечественной войны. Работы будут размещены на фасадах зданий. Это задумка Департамента культуры города Москвы совместно с Российским военно-историческим обществом (РВИО). Авторами граффити станут  популярные уличные художники. Первое граффити - "Советские летчики" - на Садовой-Каретной улице, д. 24/7 презентуют 30 сентября глава департамента культуры Александр Кибовский и министр культуры РФ, председатель РВИО Владимир Мединский.
При создании рисунков проследят, чтобы и ордена бойцов, и модели самолётов были запечатлены без ошибок.
«Максим Торопов, автор работ "Регулировщица", "Николай Гастелло" и "Советские летчики", заметил, что при создании граффити наблюдал интерес к проекту со стороны прохожих и услышал множество положительных отзывов» (izvestia.ru).

Современный подход к изображению исторических событий, несомненно, вызовет  внимание к ним у молодого поколения и даст хороший пример творчества, наполненного глубоким духовным смыслом.  

О Сергее Чухине

О Сергее Чухине

12 октября исполнилось бы 70 лет русскому поэту Сергею Чухину… Может, кто-то ещё не встречавшийся с его стихами, прочтёт эти мои записки и найдёт стихи Чухина, прочитает и… полюбит. Обязательно полюбит! И уже в самый день его рождения – помянет поэта…



1.

Клен, посаженный после его гибели уже выше дома вымахнул, вширь раздался… Да невелик и домик, где жила учительская семья Чухиных, после переезда в Погорелово из соседней деревни Бабцино.

- Сначала-то мы, когда из Бабцина переехали, жили еще в старой двухэтажной школе, на втором этаже. Класс был перегорожен и в одной половине мы жили, сестренки тогда еще не было. Потом нам дали «учительский» дом на две семьи, в одной половине мы жили, а в другой Копничевы, тоже учителя. А потом уж и этот дом от школы выделили, но тоже уже из старого дома собирали, только гнилые бревна поменяли. Я еще, помню, отцу помогал глину месить, печку делали, - рассказывал Александр Валентинович Чухин, листая семейный фотоальбом.

- Мама вела русский язык и литературу, а отец работал учителем физкультуры. Он был ранен на фронте, обе ноги «прошиты» автоматной очередью… Мама родом из Бабцино, а отец…  сейчас уже этой и деревеньки-то нет, Будихино, это в двух километрах от Новленского. Потом уже поближе к Новленскому купили дом в деревне Дмитриевское, в Будихине-то уже одни старики оставались, староверы.  

… Отвлекусь от рассказа Александра Валентиновича и процитирую одну главку из очерка Нины Алексеевны Чухиной «Память сердца», ту, что касается деревни Будихино.

«Жертвой, но отнюдь не ради будущего, стало варварское разрушение церквей и монастырей, уничтожение деревень. Моя деревня, небогатая и невзрачная, но такая дорогая, - под водой, деревня мужа со звучным названием Будихино – под мелиорацией. Стояла она в двух километрах от села Новленское и пропала бесследно. Под корень вырублены яблони, березы, вековые ели, а земля распахана. Ушла в небытие деревенька, единственная на всем белом свете для мужа и его сестер, и «своя» - для замечательного русского поэта Сергея Чухина.

Деревенька моя Будихино,
Соловьиное место.
И речонка такая тихая,
Словно голос из детства.
Старый мостик совсем горбатенький.
На перилах высоких
Здесь когда-то лепил солдатиков
И бросал их в осоку.
А еще мне внезапно вспомнилось,
Как с друзьями, босые,
Земляники кепчонки полные
Мы домой приносили.
Все в деревне состарилось,
Глуше песни колодца.
Только детство все ходит стайками
И счастливо смеется.

Это стихотворение Сергея Чухина, который часто гостил у своей бабушки (по отцу) в деревне Будихино, напечатано в первом его поэтическом сборнике. А поэтесса Нина Васильевна Груздева… уверяет, что это его первое стихотворение, напечатанное в газете «Вологодский комсомолец». Она продиктовала мне эти строки по памяти».

А еще, уже в разговоре, поведала мне Нина Алексеевна, что нет уже на белом свете («спасибо» все той же «мелиорации» и тем, кто ее придумал и осуществлял) и речки Будихинки, той самой, на перилах мостика через которую «лепил солдатиков и бросал их в осоку» Сережа Чухин, будущий поэт. Кстати, чтобы не возникло путаницы – Нина Алексеевна Чухина не находится с поэтом Сергеем Валентиновичем Чухиным в родстве, разве что, в самом-самом отдаленном. Муж Нины Алексеевны известный вологодский журналист Владимир Чухин был родом из той же деревни Будихино, что и отец поэта Сергея Чухина, были и еще Чухины в той деревне. Не осталось той деревеньки, разметало по свету всех Чухиных…

- Я помню, как отец меня возил сначала в Будихино, а потом в Дмитриевское, - рассказывал глуховатым голосом Александр Валентинович, всю жизнь проработавший стропальщиком, да и нынче, на пенсии, подрабатывающий сторожем. - Там дом-то еще остался, большой такой. Там у меня тетя жила, старшая папина сестра. Я и бабушку свою, которая из Новленского, помню, деда не помню, он рано помер. Вот там мы с Сергеем каждое лето и были. Потом уж бегали из Дмитриевского в Будихино. Там ведь у них целые поля земляники. Наберем полные кепки… А в школе Сергею, все легко давалось. Это я – оторви да брось. Друзей у него много было. Толик Радаев – хороший дружок у него был… Стихи он еще в школе писал. И в очках с самого детства… Однажды мы решили с ним заниматься зимним обтиранием. Он наверное уж в десятом классе был, я помоложе. Утром на улицу выходим – и давай снегом… Сначала он попал в туберкулезную больницу, а оттуда в санаторий, потом и я заболел. Он уже поступил в пединститут, навещал меня в Вологде в больнице. Потом он в Москву уехал в Литературный институт поступил, потом в Грязовце работал… Плохо помню, где и сколько он работал, мы ведь с ним не часто и виделись-то, у него своя жизнь была…

Я спросил в конце разговора:

- Хороший был брат?

- Отличный!

Доводилось мне беседовать и с сестрой Сергея Чухина, и с дочерью.

И их мнение о брате и отце можно свети к одному слову: «отличный». Отличный брат, отличный отец… Он и поэт был и остается отличный, то есть, прежде всего, отличный от всех других поэтов.

Чем же отличный? Ведь стихи его вполне традиционны, проходят, безусловно, по разряду «тихой лирики»… Хотя, когда он писал свои первые стихи, ни о какой «тихой лирике» и ее «изобретателе» литературоведе Вадиме Кожинове, конечно, и не слышал. Как не был еще знаком и даже не знал о существовании своего будущего друга, более старшего и известного Николая Рубцова. Темы его стихов – природа, «малая» родина, любовь… Тоже весьма традиционны. Так чем же отличен он от других поэтов? Чем? А тем, чем отлична всякая живая душа от другой, хотя и жива тем же духом… Из всех «тихих лириков» (Н. Рубцов, А. Прасолов, А. Передреев…) он, пожалуй, самый «тихий». Редко встретишь в его поэзии строки подобные, например такой у А. Прасолова: «Смерть живая – не ужас, // Ужас – мертвая жизнь», или у Рубцова: «Я не верю вечности покоя!» Умиротворение, тихая радость, тихая печаль в поэзии Чухина. Но ведь тишины-то и просит душа нынешнего человека. Тишины, покоя и воли, и родниковой воды, и запаха сена, и хвойной подстилки под ногами, и благодати родного дома, и светлой памяти первой любви, и благодарности любви нынешней и вечной просит душа. И все это есть в стихах Сергея Чухина.


*   *   *

Колокольчики, ромашки, дикий клевер луговой –
Все скосили, просушили и поставили в стога.
У кузнечика хромого с треугольною ногой
Не шумит над головою разноцветная тайга.
Подкосили наше лето, ах, под самый корешок,
Покатилось красно солнышко, позолотило рожь…
И ночами выстывают в речке камень да песок…
Что, кузнечик, что ты плачешь? Плачем лета не вернешь.
Посажу тебя, пожалуй, не в карман, а в коробок,
Поживи на теплой печке, духом яблок подыши.
Тихой радостью осенней запасаться надо впрок,
Свежим сеном и листвою устилая дно души.
Тучи толстые нахлынут, и, когда посыплет снег,
И когда не остановишь ни на чем усталых глаз,
Ты напомнишь мне кузнечик, мой зеленый человечек,
Тишь, луга, ржаное поле… Это будет в самый раз.
Поплотней прикроем двери да растопим нашу печь –
И погреемся немного у веселого огня.
Ах, кузнечик, я не в силах это лето уберечь.
Как товарищ по несчастью понимаешь ты меня!

Отличный поэт тот, читая которого, забываешь о существовании всех других.

2.

Хотя, в разговорах о Сергее Чухине, неизменно возникает имя Николая Рубцова, причем, зачастую, отмечается, что да, мол, хороший поэт, но в «тени Рубцова», «под влиянием Рубцова» и т.д., мне ближе мнение Ольги Фокиной, высказанное на одном из вечеров памяти Сергея Чухина. «Как поэт он сложился задолго до знакомства с Рубцовым. Просто, очень близки они по времени, по теме…» (И по кладбищу близки, в метре могила от могилы…) «В стихах Рубцова ощутим религиозный и трагический взгляд на мир. А Чухин – это, прежде всего, открытая, чистая душа, и в жизни он такой был и в своих стихах», - делился со мной мнением другой человек (близко знавший Чухина, но Рубцова, по его словам, он видел только «лежащим в гробу»), в прошлом художник, а ныне церковнослужитель.

Познакомились они, по словам учитателя русского языка и литературы Погореловской средней школы Валентины Анатольевны Халуевой (поклон ей за школьный музей Сергея Чухина, который должен ведь когда-нибудь перерасти в «настоящий» профессиональный музей поэта) зимой 1964 года в Вологде, на одном из литературных семинаров. «Они даже немного повздорили по поводу стихов Рубцова… В следующем, 1965 году Сергей был принят на очное отделение Литературного института, где Николай Рубцов учился заочно. На очное отделение вологжан поступило трое – Нина Груздева, Николай Кучмида и Сергей Чухин. В первую же свою сессию Николай Рубцов зашел в комнату к Сергею в компании старшекурсников, появилась гитара, читали стихи. С этого вечера завязалась дружба двух поэтов». Потом уже знакомство и в Вологде продолжалось, и в дружбу переросло. Точно известно, что Рубцов неоднократно приезжал в Погорелово в родительский дом Чухина, ездили они и в Дмитриевское к бабушке Сергея Валентиновича, наверняка и до бывшей деревни Будихино доходили.

Жители Погорелово утверждают (это же мнение высказывал в одной из статей исследователь творчества Рубцова В. Белков), что именно там, под впечатлением прогулок по парку, оставшемуся от усадьбы дворян Зубовых, написал Рубцов одно из лучших своих стихотворений…

Ночь на родине

Высокий дуб. Глубокая вода.
Спокойные кругом ложатся тени.
И тихо так, как будто никогда
Природа здесь не знала потрясений!

И тихо так, как будто никогда
Здесь крыши сел не слыхивали грома!
Не встрепенется ветер у пруда,
И на дворе не зашуршит солома,

И редок сонный коростеля крик…
Вернулся я – былое не вернется!
Ну что же? Пусть хоть это остается,
Продлится пусть хотя бы этот миг,

Когда души не трогает беда,
И так спокойно двигаются тени,
И тихо так, как будто никогда
Уже не будет в жизни потрясений,

И всей душой, которую не жаль
Всю потопить в таинственном и милом,
Овладевает светлая печаль,
Как лунный свет овладевает миром…

Хотя стихотворение называется «Ночь на родине», а «малой родиной» Рубцова считается село Никольское Тотемского района, приметы «высокий дуб, глубокая вода» и время написания указывают именно на Погорелово. До сих пор стоит над прудом в погореловском парке высокий дуб-ветеран. А парк этот (остатки его, конечно, на самом-то деле) совсем рядом с домиком Чухиных, и бывая там, в гостях у друга не посетить эту местную достопримечательность Рубцов не мог. Это точно. Там, в парке, он может, лишь уловил настроение, какую-то строчку, а написал стихотворение позже. Скорее всего, так. И если бы Сергей Чухин сделал лишь это – привел своего друга Рубцова в этот парк, дав тему для гениального стихотворения, то и тогда он был бы достоин доброго слова и светлой памяти…

Но и еще одно из самых известных стихотворений Николая Рубцова связывает молва (какие же могут быть в вопросах творчества документы) с именем Сергея Чухина, уже в связи с поездкой их к бабушке Чухина в деревню Дмитриевское…

Зеленый цветы

Светлеет грусть, когда цветут цветы,
Когда брожу я многоцветным лугом
Один или с хорошим давним другом,
Который сам не терпит суеты.

За нами шум и пыльные хвосты –
Все улеглось! Одно осталось ясно –
Что мир устроен грозно и прекрасно,
Что легче там, где поле и цветы.

Остановившись в медленном пути,
Смотрю, как день, играя, расцветает.
Но даже здесь… чего-то не хватает…
Недостает того, что не найти.

Как не найти погаснувшей звезды,
Как никогда, бродя цветущей степью,
Меж белых листьев и на белых стеблях
Мне не найти зеленые цветы.

И в этом, стихотворении, с некоторой натяжкой, но можно найти, «приметы»: они ехали на пригородном автобусе, до села Новленское, а потом уже, оставив за спиной «шум и пыльные хвосты» большой дороги, шли «многоцветным лугом» до деревни Дмитриевское… Да ведь разве ж Чухин не тот самый друг, «который сам не терпит суеты»?..  

И не перекличкой ли с Рубцовым звучит стихотворение самого Сергея  Чухина:


*   *   *
Н. Рубцову

Уходим за последними грибами
Под крапающим изредка дождем.
Хотя прекрасно понимаем сами,
Что ничего сегодня не найдем.
Уходим за последними грибами,
И для согрева пробуем бежать,
И сигаретки теплые губами
Стараемся подольше подержать.
На пустоши давно ли огребали
Просушенное сено… А сейчас
Уходим за последними грибами –
За первыми ходили и без нас.  

Если уж говорить о «влияниях», то на Николая Рубцова дружба с Чухиным, знакомство с его творчеством (а Рубцов был и «общественным редактором» первой книжечки Сергея Чухина) тоже ведь повлияло, как и на каждого из нас влияет так или иначе все, что происходит вокруг нас. И не повлиял ли на обоих еще больше, чем они повлияли друг на друга, например, Афанасий Фет. А Пушкин? А Есенин?..  Так что, пусть кто хочет - ищет «влияния»… А не лучше ли читать стихи, не рассчитывая поэтов на первый-второй, и радоваться, благодарить судьбу за то, что есть они у нас - и Чухин, и Рубцов, и Есенин, и Фет…

Всегда очень тепло вспоминает о своей дружбе с Сергеем Чухиным и замечательная поэтесса Нина Груздева: «Мы в литинститут поступали с Серёжей Чухиным. Были очень дружны… Однажды нас пригласил к себе домой Александр Яшин. Он даже в своих воспоминаниях о нас писал. Мы, конечно, надеялись, что он устроит нас куда-нибудь в журнал. Мои стихи он отобрал, а у Сергея ничего не взял. – Вспоминала Нина Васильевна в мае 2005 года (интервью с ней было опубликовано в «Литературном маяке». – С Чухиным мы, вообще, не разольёшь водой были, куда я, туда и он. Про нас всякое говорили, а мы просто дружили. Он любил другую девушку, и я другого любила. А однажды Чухин сказал: «Нина, я тебя так уважаю, что если скажешь, что тебе что-то нужно за сорок километров – побегу и принесу». Рубцов тоже часто приходил ко мне. Мы очень все трое дружили, понимали, кто чего стоит…» Есть у Нины Груздевой и стихотворения посвященные Сергею Чухину. Одно из них заканчивается словами:

Как тебя сегодня не хватает, -
Истинного друга моего!

Но я хочу привести полностью другое стихотворение Нины Груздевой, в нем, кроме посвящения нет прямых указаний на личность Сергея Чухина, но в нем само настроение и «груздевское» и «чухинское», в нем понимание самой сути, самого «вещества поэзии» Сергея Чухина:

*   *   *
Сергею Чухину

Почему мне одной
В этой комнате тесно,
Хоть просторна она,
Будто весь белый свет?
Все звучат и звучат
Приглушенные песни,
Кто-то должен прийти,
Но кого-то всё нет.

Мне бы просто уснуть,
Мне бы просто растаять
И уйти от всего,
Что тревожит меня,
Но летят и летят
Журавлиные стаи,
Мне тревожные окна
О чём-то звенят.

А родной небосвод
Облаками весь выстлан.
Ни к чему мне уют,
Если нет в нем тебя!
И качает прилив
Мою тихую пристань,
И гудки пароходов
Призывно трубят.

И летят журавли
В край далекий и южный –
Все к теплу,
Только мне оставляя пургу.
Мне не надо тепла,
Ничего мне не нужно,
Только дайте мне песню –
Без нее не могу!

И будто откликается на голос друга-поэта Сергей Чухин:

Подберу струну, что всех нежнее,
Пусть она подольше говорит…

3.

Познакомился я с его поэзией довольно поздно, уже после армии. Хотя еще в школе полюбил Рубцова, Есенина, помню, как был потрясен рассказами Василия Шукшина. Твердил Евтушенко: «Я разный, я натруженный и праздный»… Вообще, читал много и беспорядочно. Но был по словам школьного библиотекаря «лучшим читателем», она специально и новые книги для меня, помнится, оставляла… Звали нашего школьного библиотекаря, женщину удивительно скромную и добрую, Антонина Дмитриевна. И тоже, гораздо позже, уже познакомившись с творчеством Сергея Чухина, из какого-то случайного разговора узнал, что фамилия Антонины Дмитриевны – Чухина. Жена Сергея Валентиновича. И ведь ни разу почему-то не предложила она мне, уже интересовавшемуся поэзией, сборник стихов своего мужа. Почему? Не знаю? И ведь это о ней, для нее, писал Сергей Чухин:

*   *   *
Половодья лихая путина
Затопила дороги мои.
Напиши письмецо, Антонина,
Прилетели ли там соловьи.
Напиши, как они обручали
Зорьку вечера и рассвет,
Как в открытые окна ночами
Горько пахнет черемухи цвет.
Это май виноват, подружка,
А все прочее ни при чем,
Что сгорает твоя подушка
Под горячим под правым плечом!
Выйди из дому – встретишь диво, -
Все равно тебе не уснуть! –
Посмотри, как луной окатило
От крыльца уводящий путь.
Протяни же призывные руки
К сильным рекам, на север, туда,
Где кончается время разлуки,
Убывает оно, как вода.

Сергея Чухина не стало в октябре 1985, где-то в это время и началось мое юношеское увлечение поэзией… Вот поэтому и не давала его стихи мне Антонина Дмитриевна. Да, наверное, поэтому… В ее жизни после Сергея Валентиновича, как теперь понимаю, радости было не много. Я хоть успел спасибо ей сказать…

Воспоминаний о Сергее Чухине написано уже много, в основном, друзей-писателей. Очень хорошо написал о нем Василий Елесин в очерке «Гонимый ветром и судьбой» (рукопись воспоминаний Василия Елесина о писателях вологжанах, на мой взгляд – главный его писательский подвиг, еще ждет своего часа, пока публиковались лишь фрагменты). И я сейчас обращусь к этому очерку: «Умер Сергей неожиданно и трагично… Вечером 16 октября 1985 года, когда Сергей направлялся домой из редакции, при переходе улицы его сбила машина. Как это ни странно, при нем не оказалось абсолютно никаких документов, отчего и был он зарегистрирован в морге, как «неизвестный». Таких неопознанных хоронят через две недели за казенный счет. Табличка «Здесь похоронен неизвестный» была уже заготовлена и для Чухина. Не опознай его накануне похорон жена, так и остался бы он «пропавшим без вести».

К великому сожалению, за двадцатый век многократно подтвердились слова Некрасова: «Русский гений издавна венчает тех, которые мало живут». Вот и на Вологодчине совсем молодым погиб Ганин, в тридцать пять лет убили Рубцова, в сорок лет – Чухина. Конечно, след в поэзии они оставили блистательный, но сколько горечи приносит мысль, что лишились мы непревзойденных шедевров из-за ранних трагических смертей самых одаренных сынов земли нашей…»

Как тут не вспомнить чухинские строчки:

Незарытым на земле
Не оставят тело.
Незарытым на земле
Остается дело.

И тело не осталось незарытым, и дело его – стихи, книги, остались с нами, навсегда…

Я помню, как впервые (никогда раньше не читал его стихов), раскрыв наугад сборник стихотворений Сергея Чухина, прочел:

*   *   *
Друзей потянет кочевать,
А ты у осени попросишь
Бумаги лист, оконца просинь
И деревянную кровать.

Листва засыплет водоем,
Придет спокойная погода.
Пройдет скрипучая подвода –
И день потянется за днем.

Настроив душу на добро,
На чистоту лесной бересты,
Понять природу так же просто,
Как птице обронить перо…

С тех пор, как молитвой, как поэзией других любимых поэтов, живу и его стихами.

Я не знал лично Сергея Чухина, но «памятью сердца», о которой писал Константин Батюшков, я всегда помню его, он будто постоянно где-то рядом со мной…Нет-нет да и отвечу на чьи-нибудь поучения: «Пойду-ка я куда-нибудь гулять, всему учен, да не всему научен»; или предложу приятелю: «Поехали! Не все ли нам равно, куда-нибудь в деревню, не далече, где не горчит, а радует вино, где не стучат под вечер в домино, где умных лиц не делают при встрече…»; бывает, в отчаянии, проговорю в себе: «Мне тяжело, когда, верно привычке, вокруг снует холодное жулье. И подбирает разные отмычки к моей душе, чтобы взломать ее», но сам же себе и отвечу: «Мне тяжело… Ну а кому легко!»; и еще укреплю себя его словами: «Но в эту жизнь вглядеться надо, и это высшая награда – глядеть открыто ей в лицо!» И как завет ношу в себе: «Чтоб целый мир согреть – души не хватит. А между тем, ее должно хватить».  

Кому-то еще предстоит собрать все, уже многочисленные воспоминания о Сергее Чухине, все стихотворения посвященные ему, еще ждет своего исследователя архив, в котором и письма и, возможно, черновики. Все это будет. А я просто хотел признаться в любви к замечательному русскому поэту Сергею Валентиновичу Чухину.
 

"Мой новый друг..." О Белозерске, о поэтах и библиотекарях...

«Мой новый друг…». О Белозерске, о библиотекарях и поэтах …

Пригласили в Белозерск на литературный фестиваль, я с радостью согласился  и вскоре ехал в автобусе в город, само название которого – древность и поэзия. «… и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске…», - кажется так в «Повести временных лет».

А за окном проплывает русская осень. Леса ещё в основном зелёные, лишь чуть-чуть рыжиной тронутые… И вдруг выступила на опушку розовая трепещущая осинка, мелькнула белоствольная в жёлтой листве берёза…

В огородах уже пусто, одиноко торчат на грядах крепкие кочни капусты.

На берегу реки, у самой воды, как бурые камни – утки, сбиваются в стаю, готовясь к отлёту…

Поля в серой стерне. То и дело с краю дороги, или прямо у леса – легковые машины. Счастливые люди ходят по лесам в поисках грибной удачи. И она в эту пору не минует их!..

Вот уже миновали широкую холодную Шексну, в объезд Череповца свернули в сторону Белозерска. И всё те же леса, поля, деревеньки…

… И вот я в Белозерске. На автовокзале меня встретили работницы библиотеки…

Спасибо вам – провинциальные и сельские библиотекари и музейщики! Вы поддерживаете огонь культуры, книги, слова за почти символическую зарплату, в отрыве от многих благ цивилизации; иногда вам кажется, что ваша работа никому не нужна, но вы преодолеваете отчаяние и трудности и делаете своё скромное и такое великое дело. Благодаря вам горит, не гаснет в ночи пошлости и масскультуры русский огонёк…

Я поселился в скромной и тихой гостинице «Русь», и вскоре уже шёл, вооружившись фотоаппаратом и диктофоном по улице… Дзержинского, пересекает её Коммунистическая, есть еще улица Фрунзе…

Очень уж, видно, хотелось, идеологам прошлого искоренить дух истории в Белозерске. А чего добились, где они те идеологи? Только остались нелепые в этом древнем городе названия улиц по именам людей никогда здесь небывавших. Но белозецры (самоназвание – «белозёра») помнят и старые названия. И эти названия уже возвращаются на стены домов. Вот меня сразу привлекла табличка на доме: «Улица Дзержинского, бывшая 2-я Спасская» Это потом уж я узнал, что в этом доме живёт моя однофамилица, поэтесса и директор Центра ремесел Татьяна Ермакова.

Через дорогу  одноэтажное кирпичное здание, сразу видно, что старинное, но недавно отремонтированное. На нем табличка: «Объект культурного наследия регионального значения «Дом начальника дистанции», 1846 год», а  рядом надпись: «Центр культуры имени Сергея Викулова».

Я зашёл в центр имени Викулова, где меня радушно встретила сотрудница центра Елена Борисовна. Она и рассказала, что создала этот центр дочь поэта Полина Сергеевна. Теперь это действительно очаг культуры, где собираются литераторы, художники… Здесь, можно сказать культ журнала «Наш современник», который возглавлял Сергей Викулов.

А на столе в читальном зале лежит раскрытая книжка, я поглядел обложку: Юрий Казаков «Двое в декабре». Один из самых-самых любимых моих писателей…

В больших книжных шкафах книги, в основном из личной библиотеки Сергея Викулова, многие с автографами. «У нас уже сложилась традиция, - рассказывает Елена Борисовна, - посетитель берет книгу из шкафа и загадывает желание. Если книга с автографом, то желание сбудется. Я достал с полки сборник Виктора Астафьева, а там надпись крутым Астафьевским почерком: «Дорогому Сергею – ясноголосому Росейскому поэту. Ярких стихов ему! Многих сил ему! Большого полета! В. Астафьв. Урал. Г. Чусовой, апрель 62 года»…

Я возвращаюсь к гостинице… Во дворе небольшого синего дома с тамбличкой «Музей поэта Сергея Орлова расставлены скамьи, палатка, звучат советские военные песни, и источает аромат солдатской (но не из топора!) каши полевая кухня. И я зашел в гости…

Наталья Васильевна, смотритель музея до начала праздника еще и проводила меня в соседнюю Спасскую церковь, отомкнула замок на двери в колокольню, по узкой крутой леснице мы поднялись на самый верх. И я увидел весь город и озеро. И бодрящий холодный ветер наполнил мне грудь…

А директор музея Ксения Павловна Тараканова уже принимала гостей школьников, которые усаживались во дворе. А вскоре начался и очень интересный рассказ о танках и танкистах. Михаил Иванович Верещагин не только рассказывал, но и показывал модели танков, которые он сам сделал. Что про ребят говорить, я то раскрыв рот слушал…

Рассказывали ребятам-школьникам о Герое Советского Союза белозере Иване Малоземове и о Сергее Орлове. И как это замечательно, здорово, что здесь помнят и рассказывают детям о том, что поэт Сергей Орлов был танкистом, горел в танке, выжил…

Все помнят его строчки «Его зарыли в шар земной…» А ещё среди сотен (наверное, даже тысяч) его стихотворений есть и такое «Монолог воина на Куликовом поле», напоминающее об историческом факте – подвиге Белозерской дружины на Куликовом поле… Как близко здесь всё – история, поэзия, подвиг. Это Белозерск!

Сергей Орлов

Монолог воина с поля Куликова

«…Лежат князи Белозерски, вкупе побиены суть…»
Сказание о Мамаевом побоище

Их четырнадцать было князей белозерских,
Я пятнадцатый с ними,
Вот стрелой пробитое сердце
И моё забытое имя.
И стою я в полку засадном
Вольный воин, как терний сильный.
Сотоварищи мои рядом,
Нету только ещё России.
Нет России с песней державной
С моря синя до море синя,
Ни тесовой, ни златоглавой,
Нет ещё на земле России.
Есть земель вековая обида,
Есть рабы, восставшие к мести:
Чем так жить – лучше быть убиту,
А для нас это дело чести.
Всё сомнут лохматые кони,
По степи помчат на аркане,
Но на нас наткнётся погоня,
Ну а мы отступать не станем.
Конь мой гривой мотает рыжей,
Прыщут тучей на солнце стрелы,
Кычут коршуны, кружит крыжень
А какое до них нам дело!
Как орда Мамая качнётся,
Как мы ляжем костьми на поле, -
Так Россия с нас и начнётся
И вовек не кончится боле.

… А потом экскурсию по музеям провёл для меня Михаил Иванович Верещагин, который собрал и создал многие экспонаты в этих музеях. Лучшего экскурсовода мне бы и не найти.

Мы поднялись на крепостной вал внутри, которого Преображенский собор. С вала открывался вид на озеро и город. И пока мы шли Михаил Иванович показывал мне, где какие башни стояли… А вечер опускался на город, и становился город похожим на сказку…
Мы расстались с Михаилом Ивановичем и я еще пошёл по набережной обводного канала. Да, прямо как в Питере – Обводной канал (вдоль озера в Шексну, прорыли его в сороковых года 19 века после того, как в шторм утонули в озере несколько судов). Вода в канале стоялая, а за неширокой перемычкой уже гладь всего озера.

К недавнему юбилею города набережную реконструировали, она и внешне стала похожа на набережные в Санкт-Птеребурге – гранит, чугунные решетки, красивые фонарные столбы… Справа канал, а слева сначала череда отреставрированных старых зданий, в которых когда располагалась администрация по строительству и эксплуатации канала, а дальше какие-то неказистые бараки и даже остов сгоревшего дома… И вдруг – дворец из синего стекла и ещё каких-то неведомых мне материалов. (Как узнал позже – дом главы. Ну, много работает человек, хорошо зарабатывает, имеет право…)

Уже и совсем стемнело, но почему-то ещё не загорались фонари. И только вдали то ли на самом конце косы уходящей в озеро, то ли на островке мигал зелёным огнём электрический маяк.

Но вот зажглись и фонари, и сразу стало всё иначе – высвеченная брусчатка набережной и ограда, и в темноте весь остальной мир, только светлые удлинённые отражения фонарей на воде канала.

На полукруглой площадке набережной слышны голоса… Я подхожу – рыбаки. Удочки кидают тут под фонарями.

- Клюет?

- Понемножку… - отвечает несвежий мужичок, таких мужиков в каждом городе и в селе много. - А бывает и по три кило сороги прямо тут налавливаю! – добавляет гордо.

Его напарник молчит, смотрит в воду.

… Да ещё ведь и «Калину красную» снимал здесь Шукшин! Почему именно здесь он снимал свой фильм? Кто подсказал ему эти места? Я не знаю. Но, идя по набережной, я думаю о том, что здесь шёл Шукшин и тоже ведь думал о чём-то… И вот этот рыболов – это же типичный Шукшинский герой…


- А в озере ловят? - спрашиваю

- Частники ловят, конечно. Раньше был рыбколхоз и бригада была от рыбзавода. Не стало ничего. Я там и работал… Как у вас-то с работой?

Я пожал плечами:

- Смотря какая работа…

- А у меня никакая работа из рук не валится. 54 года, - зачем-то ещё сказал он. - А поеду в Питер, у меня там брат двоюродный, и друзья. Там работы много. А здесь ничего не держит.

- А семья?

- Я один, ничего не держит, - повторил он.

- Ну, удачи, - сказал я. А лучше бы промолчал. Грустно когда ничто не держит работящих (и спивающихся от безработицы и отсутствия смысла жизни) мужиков на такой-то земле, у такого-то озера!..

Пришёл в свой скромный гостиничный номер, попил чаю и перед сном ещё читал подаренный мне в музее сборник «Белозерье» - документы о городе и районе.

И вот читаю статью конца 18 века «Описание города Белозерска», авторство которой точно не определено. Вот некоторые выписки из этой статьи.

«Город Белозерск начальное основание принял по призыве новогордцами  от варян трех князей – Рюрика, Синеуса и Трувора – в лето от Рождества Христова 862…» Затем «был во владении Игоря и супруги его Ольги… После того сей град был во владении удельных князей под киевским самодержавством… Благоверный князь Глеб Василькович построил  в белозерске первый монастырь на усть Шексны-реки Святые и Живоначальные Троицы в лето 1251… По смерти ж его, Глеба Васильковича, княжение имел сын его Михаил; и у него был сын Федор… По них разделилося  Белозерское княжество на многие княжения… и княжение Белозерских князей продолжалось даже до Мамаева побоища…  По убиении же… белозерских князей городом и княжениями владел великого князя Димитрия Ивановича Донского сын Андрей Можайский и Белоезерский… По князе же Андрее сей город находился во владении  всероссийского князя Ивана Васильевича, сына Василья Темного, которым в 1489 году граждане белозерцы по причине бывшего тогда мору преселены с Шексны-реки на настоящее место, где и град сей стоит, огражденный регулярной крепостью…

Итак – старый город оставлен в истоке Шексны, а новый посьтрое вот здесь в конце 15 века…

«В 1678 году июля 10 дня приидоша на Белоозеро Польша и украйных городов людие, весь оной город пожгли, и людей множество посекли, и имения разграбили; после чего сей город населился из разных мест и городов людьми».

О, Русь моя! Сколько бед пропустила ты через своё золотое сердце. Но сколько бед, столько и побед!

И вот уже описание этого нового города, схожее с тем, что и я видел сегодня.

«Стоит же город на южной стороне бела-озера, по которому и звание свое получил. Сие озеро проистирается в длину на 50, а в ширину на 40, в округе же более ста верст; воду в себе имеет белу, густу и клейку. В него впадают двадцать шесть рек…, а из озера проистекает одна река, называемая Шексна, и впадает при городе Рыбном в Волгу.

Город стоит на высоте горы в преизрядном и увеселительном положении и украшается в летнее время проездом по озеру разных на парусах великих и малых судов; а в зимнее – ловлею рыбною большими тагасами в немалом количестве людей.

По нагорной городовой стене крепость обнесена земляным валом окружностью 530 сажен, а вышиною, кроме рва, восемь сажен…

С высоты той земляной крепости украшают вид изрядные здания церквей и домов, поля, луга, леса; в прудах и ключах чистая вода; а потом и прилежащие сельские строения. Паче всего имеет оной город благорастворенный воздух, и озеро взору представляет весьма приятное увеселение; когда с озера сделается северный ветер, то и в летнее время бывает немалая в городе стужа и самой холодной, но здоровой воздух; тогда по причине великого волнения рыбы не ловят, отчего временем и случается недостаток, после ж такой погоды лучший лов бывает».

А вот какую рыбу в то время ловили белозеры: «В озере ловится рыба: 1 – осетры, 2 – белуги, 3 – стерляди, 4 – белая рыбица, 5 – севрюги, 6 – сазаны, 7 – лещи, 8 – щуки, 9 – окуни, 10 – чеши, 11 – полани, 12 – сиги, 13 – сомы, 14 – налимы, 15 – торопы, 16 – головли, 17 – келчи, 18 – сопы, 19 – ряпуха, 20 – язи, 21 – вашкалы, 22 – песозобы, 23 – железница, 24 – снятки, 25 – реста, 26 – сороги, 27 – ерши, 28 – раки».

Да это ж поэзия! Вот это перечисление бывшей когда-то в Белом озере и Шексне рыбы – поэзия. Ныне она, ужалась до леща, щуки да сороги…

… Глаза мои слипались и я не уснул не узнав, какие птицы и звери водились в окрестностях Белозерска…

И сон мой в гостинице «Русь» был крепок…

А утром пошёл я в районную библиотеку, где скоро и должен был начаться литературный фестиваль Белозерье.

И опять шагал мимо церквей и купеческих особняков. В одном из таких особняков и библиотека… Где и был я приветливо встречен директором библиотеки Татьяной Александровной Шевыревой и ее заместителем Людмилой Леонидовной Чеботаревой и напоен чаем.

А вскоре начался и фестиваль, в котором участвовали литераторы из Белозерска, Липина Бора, Кирилловского района…

Я уже говорил о литературных, прежде всего поэтических традициях Белозерска. Орлова все знают, Викулова поэта и редактора тоже знают, а вот Леонида Беляева (1939 – 1997) знают гораздо меньше… пусть здесь будет вот это, о его родном городе:

Леонид Беляев

*   *   *
Древний видится вал,
Брежу озером Белым:
Месяц там не бывал –
Годом кажется целым.
Чтоб совсем не зачах,
Мне хоть изредка надо
Согреваться в лучах
Материнского взгляда,
Под сиянием звёзд
Побродить по бульвару
Между лип и берёз
С лёгкой грустью на пару.
Я приеду опять
В тихий час листопада.
Буду яблоки рвать
Из отцовского сада
И ловить пескарей
В нашем старом канале.
Лишь бы только скорей
Эти дни наставали.
Здесь я сын, а не гость,
Я не за день, не за год
Пропитался насквозь
Соком северных ягод.

Алексей Шадринов – юноша-поэт, гений пролетел как птица певчая над родиной и упал подбитый, в 19 лет погиб вдали от родного Белозерска, армейская «дедовщина» сгубила парня…

Алексей Шадринов

* * *

Холодный воздух - хрупкая слюда -
Кладет на волны радужную млечность.
Понять ли мне, о чем поет вода,
Куда она змеится бесконечно...

К чему весной утиный хоровод
Заводит песню, звонкую, как трубы,
Вода поет, и жизнь пока идет,
Всё никуда и всё из ниоткуда.

Рыдают гуси, клином размежив
Поля небес, изрытых облаками.
Моя душа над родиной летит,
Обняв ее бесплотными руками



Звучали стихи и проза участнкиов Лито «Белозерье» (возглавляемого талантливой поэтессой и журналистом Лидией Мокевской) и их гостей из Липина Бора, и даже отрывок из пьесы местного автора показали местные артисты, но я пока не буду о них писать. Они хорошие, но ведь Орловы и Шадриновы не каждый год родятся…

А обращусь к ним и ко всему Белозерску словами Лёши Шадринова:


«Мой новый друг! Мне сладостно и больно.
В моей мольбе земного счастья суть:
Я так хочу, чтобы потоком вольным
Такой же мир в твою нахлынул грудь!»

 

«Не надо даже счастья...». О поэзии Бориса Рыжего.

Удивительно, что стихи Бориса Рыжего, столь естественные и безыскусные, сразу
смогли завоевать мир большой литературы. Божественная ясность — в этом сила
таланта, который бывает принят всеми, независимо от мировоззрений.
Успех Бориса нельзя объяснить ни новизной, ни оригинальностью: «Я прост, как три рубля».
Обаяние его поэзии складывается из мыслей и образов малозначительных, но
усиливающих друг друга в общей композиции. Хрупкая гармония царит в мире грубого
тусклого города и наивных чувств: «Клочок земли под синим небом // Неприторный и
чистый воздух. // И на губах, как крошки хлеба, // глаза небес: огни и звёзды.
// Прижмусь спиной к стене сарая. // Ни звука праздного, ни тени. // Земля — она
всегда родная, // чем меньше значишь, тем роднее». Куда же проще, что же проще,
а отзывается в душе.
Вековая беспричинная печаль, которая порой мучает нашего соотечественника,
толкая то ли спасти мир, то ли уйти в скит, то ли в запой, то ли умереть от
любви — счастливой ли несчастной — всё равно, озвучена им с пронзительной
ясностью и силой. И не осмыслена, не расшифрована, потому что Россию всё равно
не понять, а просто выплакана с нежностью к серым городам в фабричном дыму, к
обычным людям, к природе — чаще осенней, предвещающей стальную зиму. «Мне дал
Господь не розовое море, // не силы, чтоб с врагами поквитаться — // возможность
плакать от чужого горя, // любя, чужому счастью улыбаться».
Но там, где другой поэт проецирует свою печаль на всю страну, на общество, Рыжий
не прикрывается этими понятиями, говорит именно о себе и конкретных знакомых.
Примитивно, как в дворовой песне, но вдруг одна-две строки превращают текст в
шедевр.
Он говорит языком эмоций и ощущений, а не логических рассуждений. Мне поэзия
Рыжего напоминает ахматовскую, где что-то значит и «я на правую руку надела
перчатку с левой руки». Фрагменты впечатлений, удачно озвученные. История
обычного человека, рассказанная гением.
Он как будто понял и романтизировал своих сверстников из 90-х, расстреливавших
друг друга на бандитских разборках, без презрения став с ними в один ряд —
«земная шваль — бандиты и поэты». Думаю, потому что и выбора у него не
оставалось — это были друзья детства. Его стихи не лишены подростковой бравады,
вызова, но не кому-то старше, а кому-то благоразумнее, приземлённее,
расчётливее. Замечали вы, как лихо порой, хвастливо рассказывают знакомые о
количестве выпитого? И такое есть в стихах Рыжего. «Это пьяный Рыжий Борька,
первый в городе поэт». Думаю, и с Рубцовым Рыжего уже сравнивали: «...буду я и
каменный навеселе».
Его урбанистические пейзажи наивны, словно картины провинциального художника,
который не видел ничего красивее и может рисовать только это, но вкладывает душу
в свои работы. «…чтобы лес и река // в сентябре начинали грустить // для меня
дурака. // чтоб летели кругом облака. // Я о чём? Да о том: // облака для меня
дурака. // А ещё, а потом, // чтобы лес золотой, голубой // блеск реки и небес.
// Не прохладно проститься с собой // чтоб — в слезах, а не без».
В поэзии Бориса города столько же, сколько кладбища, а свиданий столько же,
сколько похорон. Две главных темы — любовь и смерть. Причём смерть,
рассматриваемая во всём мрачном антураже, зачастую соотносится с любовью — с
тем, что значил умерший для близких и что будет значить для них сам автор, когда
придёт неизбежное. Будут ли о нём скорбеть, будет ли он стоить сожалений и
искренних слов над могилой? «На чьих-нибудь чужих похоронах // какого-нибудь
хмурого коллеги // почувствовать невыразимый страх, // не зная, что сказать о
человеке...».
Рыжий постоянно «примеряет» на себя смерть, прокручивает варианты её: случайное
убийство, самоубийство, мирный уход в старости. Глядя на манекен в витрине,
девятнадцатилетний замечает спутнице: «Ты запомни его костюм, // я хочу умереть
в таком».
Он воспринимает смерть спокойно не оттого, что силён духом и готовит себя к ней
как самурай по совету «Хагакурэ». Это смирение человека, который знает —  будет
рано и страшно — без воли, без протеста, абсолютный фатализм. Молод для такой
мудрости с неотступной памятью о неизбежном уходе. И все в жизни случается на
фоне этой памяти — памятника в ограде, окружённой осинами. Небытие вписывается в
действительность инфернальным сквознячком, падением листьев и звёзд, эхом
траурных маршей, осознанием сиюминутности бытия. «...Пойду, чтобы в лицо так
давно // с предстмертною разлукою сроднился, // что все равно...».
Готовность отдать душу пронизывает всё в поэзии Рыжего — события, пейзаж. А
город более «смертелен», чем провинция, ибо живая природа здесь сдавлена
асфальтом и бетоном, окутана смогом. Поэзия ментального тупика среди ободранных
домов и облетевших деревьев, откуда можно уйти только вверх — по смерти. Все
промахи и преступления в тупике может оправдать только любовь.
Он часто пишет о том, как приходит к могилам друзей — каждому отдельное
стихотворение. Явление «готической» культуры на русской почве, танатофилия —
увлечение символикой смерти. На самом деле эсхатология в творчестве Рыжего имеет
тот же источник, что и мрачные депрессивные творения некоторых отечественных
классиков, где «маленькие» люди маются в беспросветности глухомани или трущоб —
российская действительность. Порой появляется человек, превращающий это отчаяние
в строки, картины, мелодии. «Попрощаться бы с кем-нибудь, что ли, // да уйти
безразлично куда // с чувством собственной боли. // Вытирая ладонью со лба //
капли влаги холодной. // Да с котомкой, да с палкой. Вот так, // как идут по
России голодной // тени странных бродяг».
В стихах Рыжего силён фатализм задворок, провинции, где знают — лучше не станет,
но может быть хуже. Впрочем, это не зависит от нас. Только откуда-то свыше — от
власти ли, от Бога… Что же остаётся — водка, случайная драка, любовь. А
настоящего счастья нет и неизвестно, в чём оно заключается. И как писал Георгий
Иванов «никто нам не поможет // и не надо помогать».
Я уеду в какой-нибудь северный город,
закурю папиросу, на корточки сев,
буду ласковым другом случайно проколот,
надо мною расплачется он, протрезвев.
Знаю я на Руси невесёлое место,
где весёлые люди живут просто так,
попадать туда страшно, уехать — бесчестно,
спирт хлебать для души и молиться во мрак.
Там такие в тайге замурованы реки,
там такой открывается утром простор,
ходят местные бабы, и беглые зэки
в третью степень возводят любой кругозор.
Ты меня отпусти, я живу еле-еле,
я ничей навсегда, иудей, психопат:
нету чёрного горя, и чёрные ели
мне надёжное чёрное горе сулят.
Лирический герой Рыжего свободен от какого-либо предназначения, цели, он как
цоевский «Бездельник», человек лишний, но не озлобленный, болтающийся по белому
свету в беспричинной печали. Внутренний смысл его стихов вполне
обывательски-общечеловеческий, ведь не считать же серьёзным протестом против
обыденности периодические уходы в хмельной дурман. Протестующий что-то
предлагает, но Рыжий не предлагает ничего. Это поэзия созерцания, не
претендующая на особую философию. Она построена на капризном перебое эмоций, на
интуиции, на случайных порывах.
«Повторяю: добрее // я с годами и смерти боюсь. // Я пройду по аллее // до
конца, а потом оглянусь. // Пусть осины, берёзы, // это небо и этот закат //
расплывутся сквозь слёзы // и уже не сплывутся назад».
Нет надежды на прозрение, просветление, преодоление. Находится и оправдание
этому:
«Зеленый змий мне преградил дорогу // к таким непоборимым высотам, // что я
твержу порою: слава богу, // что я не там...».
Не в силах преодолеть ощущение смертности он попытался полюбить его, сродниться
с ним. Рыжий смотрит на жизнь не как на осуществление надежд, а как на умирание.
«Похоронная музыка/на холодном ветру./Прижимается муза ко // мне: я тоже умру.
// Духовые, ударные // в плане вечного сна. // О мои безударные // “о”, ударные
“а”. // Отрешенность водителя, // землекопа возня. // Не хотите, хотите ли, // и
меня, и меня/до отверстия в глобусе // повезут на убой // в этом желтом автобусе
// с полосой голубой».
Я читала статьи, посвящённые последним предсмертным стихам русских классиков. А
у Рыжего всё творчество — предсмертно, всё у последнего края. Вот поэтому «не
надо даже счастья», раз счастье так хрупко, ненадёжно перед лицом Вечности,
которая всё расточит в пустоте.
У меня нет любимых поэтов, есть любимые стихи. В творчестве Рыжего тоже отмечаю
такой текст, квинтэссенцию депрессии, когда все отбрасываешь, непонятно почему,
даже руку помощи. А вот почему — в этом свобода, в этом гордыня, когда унижает
сочувствие и понимание. И сгинуть — красиво. Бессмысленный вызов романтика.
Иррациональный героизм изгоя. «Некоторые жизни созданы для того, чтобы их
прос.али…» — грубо заявляет Чарльз Буковски, для которого «лучшие зачастую
кончают самоубийством // просто, чтобы свалить // а те, кто остался // так и не
могут понять // почему кто-то // вообще хочет // уйти // от // них».
Ничего не надо, даже счастья
быть любимым, не
надо даже тёплого участья,
яблони в окне.
Ни печали женской, ни печали,
горечи, стыда.
Рожей — в грязь, и чтоб не поднимали
больше никогда.
Не вели бухого до кровати.
Вот моя строка:
без меня отчаливайте, хватит —
небо, облака!
Жалуйтесь, читайте и жалейте,
греясь у огня,
вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте.
Только без меня.
Ничего действительно не надо,
что ни назови:
ни чужого яблоневого сада,
ни чужой любви,
что тебя поддерживает нежно,
уронить боясь.
Лучше страшно, лучше безнадежно,
лучше рылом в грязь.
И ещё сильное впечатление на меня оказал этот образ:
«Не гляди на меня виновато, // я сейчас докурю и усну — // полусгнившую изгородь
ада // по-мальчишески перемахну».
Представился мне сад-ад, где вечная поздняя осень, и на чёрных ветвях дрожат
несколько жёлтых листьев. Из тёмной глубины пахнет влажной земляной прелью, и
туда, перемахнув покосившийся трухлявый забор, уходит молодой поэт. Сад —
противоположность цветущему яркому раю.
Восприятие реальности поэтом столь беспросветно, что любое иное измерение
занимательнее. Несмотря на картины простого грубого быта, иногда возникает
впечатление ненастоящести окружающего, потому что читатель вслед за поэтом
чувствует: где-то есть действительно настоящее, вечное — в яблоневом саду рая и
за полусгнившей изгородью ада. Но не на земле, где всё до ужаса минутно,
ускользающе.
«…Воду ржавую хлещешь из крана, // и не спится, и бродишь всю ночь // коридором
больничным при свете // синем-синем, глядишь за окно. // Как же мало ты прожил
на свете, // неужели тебе всё равно?» Этот мотив — всё равно, ничего не надо,
оставьте в покое — повторяется в стихах Бориса и, наконец, утверждается его
смертью — действительно, чем дорожить, если всё так временно и хрупко.
Самоубийство — отречение от мира наоборот — не для Бога, а для другой силы.
Заметьте, известные поэты дореволюционной поры при всех депрессивных мотивах
творчества редко завершали жизнь суицидом, объяснение просто — религия
запрещает. Губя тело, страшились погубить душу. Постреволюционных поэтов это не
пугает. Мы можем рассуждать о высшем измерении, но на самом деле полагаем:
умереть — это как выключить свет... «Я часто дохожу до храма, // но в помещенье
не вхожу —  // на позолоченного хлама // горы с слезами не гляжу. // В руке, как
свечка, сигарета. // Стою минуту у ворот. // Со мною только небо это // и
полупьяный нищий сброд. // А ты, протягивая руку, // меня, дающего, прости // за
жизнь, за ангелов, за скуку, // благослови и отпусти. // Я не набит деньгами
туго. // Но, уронив платочек в грязь, // ещё подаст моя подруга, // с моей
могилы возвратясь».
Неизвестно, куда привёл бы Бориса его дар. Вряд ли поэт, весь массив текстов
которого проникнут вниманием к переживаниям реальных людей, мог увлечься
отвлечёнными стилистическими экспериментами в ущерб смыслу и сюжету. Им уже был
обозначен основной вектор творческого направления: «Не верю в моду, верю в жизнь
и смерть. //  Мой друг, о чём угодно можно петь //. О чём угодно можно говорить
— // и улыбаться мило и хитрить. //  Взрослею я, и мне с недавних пор //  
необходим серьёзный разговор //. О гордости, о чести, о земле //, где жизнь
проходит, о добре и зле».
В коротких любительских фильмах о Борисе Рыжем, где с ним беседуют, где он
читает стихи на фоне тусклой зимней природы, можно заметить, какой детской
доверчивостью, открытостью, добротой он лучится. Молодость без маски цинизма и
гордыни рано добившегося признания. Мало таких людей...
Особой загадкой для читателей и критиков стали строки «Что убьет тебя, молодой?
Вина. // Но вину свою береги. // Перед кем вина? Перед тем, что жив…». Что это
за вина? В чём причина её? Аналогичную мысль я заметила в другом стихотворении —
«И вроде не было войны»: «А жизнь, что жив, стыдом полна». Значит, настроение
это не случайно, часть философии автора. Объясняет его уход. Почему он умер: не
потому ли, что попытался взять на себя всю печаль этой земли, как берут на суде
чужую вину?

Комиксы про войну

На рисунке Моисей, Будда, Христос и Магомет смотрят новости по телевизору и вместе восклицают: «Мы вас этому не учили!». Добрая, талантливая и веселая картинка. Но власти города, где ее напечатали, испугались, что кто-то может счесть картинку «карикатурой на пророка Мухаммеда», уволили редактора, еще кого-то.

В Челябинске вышла книжка комиксов о Великой Отечественной войне. И развернулась дискуссия – можно ли о Войне сообщать в жанре комиксов, тоже испугались чего-то. Конечно, можно! Издеваться нельзя, а рассказывать о войне можно в любом жанре. «Василий Теркин» А. Твардовского – тоже комикс.

С помощью такого простого и доступного для восприятия жанра, как комикс, можно многое рассказать о войне: и передать принятую сейчас упрощенную историческую схему (Начало войны – Битва под Москвой – Сталинград – Курская дуга и т.д.), и добавить новое. И расширить географию войны; Тихий океан, Африка, Балканы – о боевых действиях в этих областях сейчас знают не все.

82c4a787ae1723eabe286ee729b95799.jpg

Верное слово

Дмитрий Ермаков
Верное слово
«Мощь и величие русского языка являются неоспоримым свидетельством великих жизненных сил русского народа, его оригинальной и высокой национальной культуры и его великой и славной исторической судьбы».
В. В. Виноградов


Как-то беседовал со своей знакомой…

- Посмотрите, сколько тюремного жаргона вокруг. И звучат эти выражения, между прочим, на самом высоком уровне. Или – словам с нормальным содержанием придается уже другое значение, какой-то циничный оттенок… - говорила она. - Сам язык беднеет. Многие хорошие слова вообще выходят из обихода. Например, слово «великодушие». Будто бы и качества такого не стало. Выпячиваются совсем другие качества, а с ними и  слова, их обозначающие – так меняется система ценностей. Грустно от этого всего… Я не помню точно, но знаю, что на государственном уровне принимался закон о защите русского языка. Интересно, поддерживается ли этот закон, тем, кто его подписывал?

Я нашел закон, о котором шла речь, приведу выдержки из него. Желающие прочитать закон полностью, легко могут найти его в интернете.

«Федеральный закон Российской Федерации от 1 июня 2005 г. N 53-ФЗ «О государственном языке Российской Федерации»…


Статья 1. Русский язык как государственный язык Российской Федерации

1.В соответствии с Конституцией Российской Федерации государственным языком Российской Федерации на всей ее территории является русский язык…


3. Порядок утверждения норм современного русского литературного языка при его использовании в качестве государственного языка Российской Федерации, правил русской орфографии и пунктуации определяется Правительством Российской Федерации.

4. Государственный язык Российской Федерации является языком, способствующим взаимопониманию, укреплению межнациональных связей народов Российской Федерации в едином многонациональном государстве.

5. Защита и поддержка русского языка как государственного языка Российской Федерации способствуют приумножению и взаимообогащению духовной культуры народов Российской Федерации.

6. При использовании русского языка как государственного языка Российской Федерации не допускается использование слов и выражений, не соответствующих нормам современного русского литературного языка, за исключением иностранных слов, не имеющих общеупотребительных аналогов в русском языке…

Статья 3. Сферы использования государственного языка Российской Федерации

9) в деятельности общероссийских, региональных и муниципальных организаций телерадиовещания, редакций общероссийских, региональных и муниципальных периодических печатных изданий … , за исключением случаев, если использование лексики, не соответствующей нормам русского языка как государственного языка Российской Федерации, является неотъемлемой частью художественного замысла…

(Позволю себе комментарий к этому разделу закона: вот мы и видим, как «частью художественного замысла» сплошь и рядом становится откровенная гнусность и прикрывается она вот этим самым пунктом девятым статьи 3.)


Статья 4. Защита и поддержка государственного языка Российской Федерации

В целях защиты и поддержки государственного языка Российской Федерации федеральные органы государственной власти в пределах своей компетенции:


7) осуществляют контроль за соблюдением законодательства Российской Федерации о государственном языке Российской Федерации;

8) принимают иные меры по защите и поддержке государственного языка Российской Федерации.

Президент
Российской Федерации
В. Путин»

Так что, действительно, есть закон.

О том, как меняется значение привычных слов…

Мне как-то один писатель (!) сказал: «Думаю, что сегодня Есенин не написал бы строчку «… голубую оставил Русь»… Всерьёз сказал. И разозлил меня.

Ну уж нет! Вот это слово: «голубой» - всегда обозначавшее небесную чистоту, нежность (купола Богородичных храмов на Руси традиционно – голубые), я педерастам не отдам. Я не принимаю эти «новые» (с ухмылкой) хамские значения исконных русских слов. Я всегда буду говорить «садитесь», а не «присаживайтесь»… Подмена понятий – это обман. Называют убийцу «киллером» - и вроде как он уже и не убийца, называют извращенца «геем» - и вроде как это уже нечто, имеющее право о себе заявлять…

Не поддаваться на этот обман! Называть вещи свои именами!  

Кроме жаргона, беда – «канцеляризмы». Деловые бумаги, инструкции и т.д. в большинстве своем пишутся на каком-то чудовищном, не русском, языке. Ну и пусть бы этот язык оставался в ведомственных бумагах – нет, эти канцелярские изыски вводят в широкое употребление. Это именно «канцелярский ум» смог придумать словечко - «обучающиеся»! Есть русское слово – «ученик». Во множественном числе –  «ученики»… Ведь по логике тех, кто учеников называет «обучающимися», учителя-то «обучателем» надо назвать!..  И вот уже на памятной доске на стене музыкальной школы № 1 Вологды читаем, что в этой школе «обучался» В. А. Гаврилин. Нет! Валерий Александрович там учился! У учителей!

А какая  «канцелярская крыса» всех сельских жителей России в «поселения» загнала? А? Где ты, «закон о русском языке»?! По всей строгости этого закона с таких «словотворцев» спросить бы надо…

А вот что моя знакомая сказала:

- Знаете, еще почему моему поколению легко было учить русский язык? Мы точно знали, что если так сказали по радио, если так написано в газете – то именно так и говорится или пишется правильно.

Верно! Утеряна культура издания журналов, книг, газет… Знаете, писатели или журналисты, которые писали с ошибками, были и раньше. Но были и квалифицированные редакторы и корректоры, через которых не могли просочиться стилистические, орфографические или пунктуационные ошибки. Сегодня ошибки-опечатки повсеместная беда, на которую уже и не обращают внимания (ну, подумаешь – опечатка), но вот так и происходит «снижение планки»...

Это проблема уже комплексная, системная…

Но, в конце-концов, ошибки можно исправить, правила вызубрить, можно в оправдание и слова Пушкина привести: «Как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки я русской речи не люблю»… Но «обмеление» языка, обеднение его как остановить? Меняется жизнь, уходят целые слои общества. Ведь, например, вместе с настоящим потомственным крестьянством уходят и слова, и язык беднеет. Вот что страшно. Теряем русскую песню, не слышим правильного произношения слов. Не читаем! Читающий человек (по-настоящему читающий, тот, который без книги не может жить) – он всегда и думающий человек, он всегда чувствующий язык человек. А если не только дети, а и их родители не читают?..  Так что, отношение к слову, к книге в семье – это очень важно.

Но важно и государственное отношение к языку, к слову… Вот – есть «Закон  о языке», но если он не выполняется, если его нарушают те самые люди, которые его подписывали, то его как бы и нет, закона-то…

И вот другое, именно государственное отношение к языку (не знаю уж был ли в то время закон подобный нынешнему закону о языке). В 1943 году в руки И. В. Сталина попадает труд известнейшего, но «опального» русиста (специалиста по русскому языку), будущего академика В. В. Виноградова под названием «Великий русский язык». Сталин приказывает – вернуть Виноградова из ссылки в Москву, присуждает ему Сталинскую (ныне Государственную) премию 1-й степени и делает его директором Института русского языка. Напомню – 1943 год. Вот это государственный подход! Вот это понимание того, что значит язык, слово. Надо ли объяснять, какая высота отношения к слову и языку на государственном уровне была задана…

И еще факт (из статьи о Ф. П. Филине на «википедии») – в 1944 году будущий известный языковед получил трехдневный отпуск с фронта (!) для участия в диалектологической конференции, которая проходила в Вологде. Порыться бы в наших газетах того времени, думаю, что в «Красном Севере» должна быть информация о конференции. Это же интереснейший факт! 1944 год, страшная война еще далека от своего завершения – в Вологде проходит диалектологическая конференция, в ней участвует отпущенный специально для этого с фронта военнослужащий… Невозможно победить такой народ. Наш народ, мой.

Невольно думаю: а сейчас – случись беда большая, хватил ли слов, хватит ли духа, чтобы написать, например, песню подобную песне «Священная война»?..

Я верю в мой народ, в мой родной русский язык.

В нужный момент в русском языке всегда находится самое нужное, верное, необходимое слово.


 

Любовь земная и небесная. (О поэзии Тимура Зульфикарова)

Философия одной из мировых религий гласит, что весь мир создан из букв. Мир – текст, бесконечно длящийся в пустоте, где подобран ритм историческим событиям и стиль человеческим судьбам. Поэзия Зульфикарова – эхо необъятного вселенского текста,   бесконечно сложной мелодии жизни.
Как декламировать Зульфикарова? Это не привычные нам стихи с короткими фразами и выраженным ритмом и это не песни в привычном нам смысле. Я вспомнила, как в детстве бабушка учила меня читать Псалтырь, акафисты – у этого напевного речитатива был свой размер, подразумевались особые модуляции голосом. Для декламации Зульфикарова нужно нечто подобное – не песня и не проза, заклинательный, молитвенный мотив. Но это молитва, преобладающие эмоции которой не уныние и раскаяние, а страстная любовь к миру и людям, духовная и чувственная, земная и небесная. Правда, менее всего мне нравятся тексты, где Зульфикаров обращается к реалиям современной России, этим заземляется его высокий стиль. Достойны ли жалкие политики того, чтобы отразиться в зеркале такого мастера? Кто помнит имена царей, при которых жили и творили Низами, Фирдоуси, Хайям? Народу памятнее их персонажи.
Лирический герой Зульфикарова – не плоский схематичный рисунок, а мыслящий  эмоциональный индивидуум, наделенный устойчивыми психологическими характеристиками. Он любит жизнь, свободу, красавиц и вино, странствия и знания. Взрослея, становится мудрецом, философом, проницательно и милосердно  взирающим на окружающих. Основная идея, та нить, на которую нанизаны сюжеты поэта – путь духовного роста человека через его детство, взросление, старость. Старость – время достижения совершенства, обретение всех чаемых знаний, когда взгляд, наконец, видит истинную суть вещей и чувств. Такая старость – то, зачем люди приходят в мир.
Но есть и вторая мудрость – мудрость младенца. Мудрость старца – плод долгих раздумий, тяжёлого опыта. Мудрость дитя – безоблачное доверие, невинность и доброта. В «Книге детства Иисуса Христа» именно о второй мудрости говорят возле Креста люди: «Он был и остался Дитя, Агнец, Младенец… Мы казнили, распяли Младенца… Мы казнили долгое непреходящее, лучезарное Детство… Мы не простили Ему, что стареем, болеем, ветшаем, рушимся, а Он остаётся Младенцем… И, как всякое Дитя, Он излучал великую беззащитную любовь, и льнул ко всем коленям и упирался в подолы всех жён и талифы всех мужей… Он любил и любит всех и ждал ответной любви, а мы любовью оскудели». И об этом же «Вход Господень в Иерусалим»: «А Он и был тридцатитрёхлетнее Дитя которого все человеки чистые как матери блаженные лелеяли ласкали провожали привечали уповали… И на Его вселенской ладони как игрушка детская лежал витал плыл весь весь пыльный еще слепой еще заблудший Иерусалим слепых могил».
Каждый служит Богу тем даром, который получил. Тимур Зульфикаров служить своим талантом, который обретает пророческую силу. Приметы индивидуальной биографии таких поэтов, редких избранников Вечности, в их творчестве вольно или невольно обобщаются до всечеловеческой парадигмы, а каждый факт и деталь превращаются в символ. Кстати, к этому стремился Юрий Кузнецов, стараясь вернуть образу поэта значение мифологическое. И Зульфикаров создал свой миф - даже в обыденной жизни он говорит столь же красиво и мудро, как герои его книг, и также знает, видит Азию и Русь, где главное для него не красота природы и величие древних памятников, а люди. Он - странствующий между этими мирами мудрец, пытающийся образумить и примирить издревле расколотое противоречиями общество.

Зульфикаров идеализирует русский народ. Он воспевает его совершенство и оплакивает его ошибки, в которых обвиняет других. Его «русский божий необъятный человек» забывает о свих бедах, о своём горе и рыдает о далёком Ираке», он светел и безупречен в глубине своей души, но сбит с пути, обманут, ограблен:  «Надо всё время твердить себе: - это мой народ! Это мой русский человек! Брат!... Мой! Мой! Мой!.. И всё русские люди – мои братья! Да! На всей огромной кишащей человеками планете, только они говорят на моём родном русском языке, и только они понимают меня, а я чую их душу, а они – мою! Если встретишь ты русского чужого человека – то полюби, обласкай, приветь, приюти его… Если ты будешь любить себя только себя и своих ближних – то умрёшь бесследно, и имя твоё умрёт, а если ты будешь любить всех людей русских, весь свой рассеянный, наивный, нежный, потерянный в адово наше Смутное время русский народ, - то будешь бессмертным», - говорит он в «Обращении к русскому человеку».  Но так же горячо и убедительно взывает и к таджикскому народу в поэме «Тысячелетний караван благородных согдийцев», написанной под впечатлением Гражданской войны в Таджикистане: «Разве букет разноцветных роз не прекраснее роз одного цвета? Разве красные, и белые, и золотые розы должны спорить и воевать друг с другом? Разве мужество кулябцев, мудрость ходжентцев, доброта памирцев, стойкость гармцев – это не наше общее таджикское богатство?... Мы – народ-дитя. Мы наивны. И в этом наша сила и слабость. Я думаю, только два народа после разгрома СССР остались наивными, доверчивыми. Это русские и таджики».
Азия Тимура Зульфикарова – арийская, носительница нордического в своём истоке духа. Поэтому в его стихах она так естественно сливается с Русью. Родина в поэзии Зульфикарова - синтез России и Таджикистана в их лучших проявлениях, существующая только в его романтическом воображении. И сам поэт в своих призывах к примирению порой наивен, так наивен человек любящий, который готов прощать и не замечать недостатки и противоречия дорогих сердцу людей и народов.

Любовь земная и небесная пронизывает сюжеты Зульфикарова. Любовь к деве, любовь к матери, страсть к познанию мудрости. Это чувство – солнечная кровь его поэзии, первозданная сила. Женские образы у Зульфикарова не просто прекрасны, они сексуальны. Их тела манят, притягивают, заставляют думать о наслаждении. Это «Тысяча и одна ночь», сочинённые философом. Борьба мудрости и чувственности и победа второй, потому что о ней говорится больше. «В реке купались, плескались атласные шелковые полунагие, а иногда вдруг и ослепительно упоительно нагие ярые девы спелотелые алчногрудые, алчногубые, алчноногие. Одна живоатласная спелоспелоспело лядвейная вышла из изумрудной реки и лоснящаяся легла на песок дремучий близ двух мудрецов жародышащая, и легла, возлегла затаенно... Козьи безвинные бездонные нагие наглые изумруды глаз ее глядели лакомо доверчиво преданно на старцев переспелых от воспоминаний».
Порой упоение страстью долженствует просто выразить чувства автора, что характерно для его ранних произведений, где на лоне природы предаются неге разные персонажи: монахи, разбойники, цари, воины, пастухи, и бесчисленные девы. Эти образы дев напоминают о богинях, они - сама победная торжествующая жизнь, к ним одержимо стремятся и нищие и облечённые властью, и юнцы и старцы. Перед ними бессильны схимники и завоеватели. От картин пасторалей автор перешёл к картинам эпическим, которые ещё предстоит расшифровывать и разгадывать через столетия литературоведам, но по-прежнему обращается к читателю через эмоции. Любовь не толкуется им только как стремление к чувственному наслаждению, это взаимопроникновение двух духовных миров, диалог характеров и событийность судеб. «Древние опьяненные суфии говорили и говорят ныне пьяно пыльно туманно на пыльных пьяных туманных дорогах, что Рай – это и есть бесконечное опьяненное Соитье совокупленье сотленье совладенье сотеченье совпаденье слиянье сотворенье мужа и жены, где Двое стали Одно, а потом Одно стало Три». Его возлюбленные – центры Вселенных, окружённые созвездиями чудес и тайных знаков, предсказанные, вдохновляющие, совершенные – девы, несущие в себе обещание материнства и вечности. Сила торжествующей женственности, которой служит лирический герой. «И кто женщину постиг?.. И женщина, жена - Коран мужей, мужчин?»
Образ матери в поэзии Зульфикарова окутывает теплом, заботой и нежностью. Мать – личность яркая, сильная и в то же время милосердная, как сама Россия. Утешительница и защитница. Её образ родственен образу Богоматери в народном представлении, которую не раз воспевал поэт: «Дивноступающая росодательная тишайшая Сошественница Богоблаженная Богородица/В дивноструящемся византийском летнем неоглядном лазурном сквозистом июньском плате-омофоре/Грядёт, плывёт царит парит в переславльском снежном дымном зимнем поле поле поле/… Матерь кого ищешь да жалеешь в вьюжном мартовском ополье поле перлов жемчугов снегов струящихся пуховых? Или стозвонный затерянный златогребень? Иль немой святой заблудший пьян народ мой?» И даже не лик Богородицы, а «Лик Бога является в лице матери склонившейся над колыбелью».
Взгляд Зульфикарова на религию отчасти близок мне – он считает, что все религии это лестницы в небо, и я думаю, что все религии – пути к одному Богу или Высшей силе.
«От Индуизма – остались Колесо сансары да радостные пляшущие боги
От Буддизма – остались вечные гимны да нирвана под древом «бодхи»
От Иудаизма – остались вечные скрижали, базары и беседы с Богом
От Христианства – остались кресты, молитвы любви и гефсиманские оливы
От Эллинизма – остались амфоры, академии и мифы
От Зороастризма – остались костры, звёзды и загробные грифы
От Ислама – остались Великая Книга в руках у Аллаха, паранджа – хранительница чистоты жен, верозащитный Меч и мужи, не боящиеся умереть за Веру…
И всё это – Ты!.. О Боже!.. О Господь необъятный мой!..
И всё это со мною… в душе моей…»
Или:
«- В России – я православный
В Азии – мусульманин
В Индии – индуист саньясин монах
В Китае – буддист
В Израиле – древний иудей
Я алчу всех вер и всех дорог…
И там где смерть застанет меня – у того храма утихнет в исходе жизнь моя»…

В поэзии Зульфикарова мирно уживаются боги и пророки, что характерно и для других крупных поэтов, которым тесно в рамках одной религии. Но у тех  увлечённость одной религией сменяет другую, как, например, у Алексея Широпаева. У Зульфикарова же боги и пророки мирно соседствуют, как бы с высоты свой мудрости взирая на враждующих во имя них человеков. И приходит понимание, что на самом деле эти высшие существа в его поэзии -  одно. «На свете есть только две партии – партия Бога и партия Сатаны» - мне показалась великолепно-лаконичной и точной эта фраза Тимура Касымовича.
Но не только монументальные полотна, запечатлевшие великих пророков, древних воителей и старинные города, создаёт Зульфикаров. Ему подвластна любая тема и становятся ярким поэтическим полотном скромные образы - «древляя родимая сиротская изба над обрывом», «тысячелетние раздумья однодневных бабочек», «заблудший дымчатый ёжик» и «ночная степь, исполненная летучих тучных звёзд». Скромный пейзаж начинает играть переливами всех красок роскошной поэтической палитры. Одно слово, заключающее в себе спектр значений, разворачивается словно бутон, превращаясь в цветок с тысячью лепестков. Псалмы и восточная поэзия Средневековья, русская народная песня и апокрифы придают поэзии Зульфикарова неисчерпаемость смыслов, красок и многозвучия. Его описания природы поражают тонкостью наблюдений, точностью деталей, изысканной пластичностью и заставляют по-новому смотреть на обыденные явления – вьюгу ли, дождь ли, степной путь или лесную чащу. «Русь безглагольная», «поле колыбельное», «податливый камыш», «колодезная ночь», «хищная пена», «невинный снег» и «алмазно-вспыльчивый ручей». Для усиления эмоций используются повторы, всесторонне, подробно описывающие одно явление. Характерная черта зульфикаровского стиля — перечисления, которыми усиливается экспрессия, энергетика текста. Они поддерживают друг друга, подталкивают, словно набегающие морские валы или катящиеся с горы камни. «Я проснулся в дымучих златоопадных златолистобойных златожелудёвых златотуманных  златоклубящихся тульских сентябрьских лесах», «пуля рьяная повальная чекистская привольно сатанинская», «в беспробудном самогонном сонном пьяном утлом древлерусском ливне», «святые холщовые льняные простодушные крестьяне-пахари».
Каждый текст Зульфикарова сплетён из множества нитей, словно замысловатый орнамент, где сложность узора заключена в рамки гармонии. Как и в библейской поэзии, основой является не рифма, не ритм, а строфа, наполненная перекличкой звуков и многослойностью смыслов. Его поэзия - сокровищница, где среди янтарей Запада, лалов Востока, жемчугов Юга и алмазов Севера таятся древние монеты с профилями забытых царей, скифская пектораль, рязанский колт с соколом и простой медный крест. Но эстетическое богатство слога не затеняет этических принципов, утверждаемых поэтом…
Не каждому понятна такая литература. Зульфикаров предлагает альтернативный путь русской поэзии - как будто после Бояна не было Державина, Пушкина, Лермонтова, и тысячи мастеров не утверждали строгости твёрдых форм построения стиха, а главным жанром осталась былина, вольная и долгая, как равнинная река, и духовный стих, философский, умиротворяющий. Он дал речи свободное течение, не ограниченное рамками размеров и рифм. Восстал против окаменевших канонов. Вы скажете, что сейчас многие пишут верлибром. Это так, но их поэзия строится не на фундаменте традиции, как у Зульфикарова, а на песке сиюминутности, тексты выдают заурядность личностей авторов, неспособность создать собственную философию, стройную систему воззрений на мир. Большинство поэтов, населяющих толстые литературные журналы, занимаются перепевом уже сказанного. Не надо подражать. Поэты, учитесь у Зульфикарова! Учитесь быть особенными, исключительными, не похожими на других.

Мнимый китаец.

В западном обществе, где политкорректность определяет многое не только в политической, но и в культурной жизни, произошёл литературный скандал. Белый американец, поэт, разуверившись в успехе под собственным английским именем, взял китайское. Майкл Дэррик стал Джоу Ифенем.
После этого его произведение попало в антологию лучших стихотворений американских поэтов за 2015-й год. До этого упомянутый стих был 40 раз  отвергнут журналами. Затем поэт признался прессе в мистификации.
Надо отдать должное, после этой новости составитель антологии всё же не исключил стих мнимого китайца из книги. Сам составитель - индейского происхождения и честно признался, что хотел дать шанс автору с такой же, как у него, смуглой кожей.
Некоторые американцы стали обвинять Майкла Дэррика в «спекулятивном использовании расовой политкорректности». Но, на мой взгляд, это попытка белого одиночки адаптироваться в обществе солидарных национальных меньшинств.
Известно, что и в американской киноиндустрии режиссёры, во избежание обвинений в расизме, приглашают в свои фильмы темнокожих актёров, что не всегда сочетается с исторической обстановкой, о которой идёт речь в сценарии.
«…дикие формы гипертрофированная терпимость приобрела в системе образования США. Многие конгрессмены регулярно предлагают запретить в школах теорию эволюции и неполиткорректные произведения классики вроде «Тома Сойера» Марка Твена и пьес Бернарда Шоу.
Советник по культуре губернатора штата Аризона, требует исключить из школьной программы произведения Толкиена, только потому, что у писателя нет ни одного положительного образа темных сил. Из Чехова и Толстого убрали все упоминания о национальной и религиозной принадлежности героев»(http://www.pravda-tv.ru/).
Но что говорить об Америке, если и в нашем обществе есть свои национальные междусобойчики. Интересно, какой псевдоним выгоднее взять писателю в современной России?  

Интернет формирует личность. Дети и глобальная Сеть

«Отупляет ли людей, и в частности детей, интернет?» - таким вопросом в очередной раз задались россияне. Одни считают, что сегодня не обойтись без информации с различных сайтов хотя бы для учёбы. Другие говорят, что скачивание рефератов из многочисленных онлайн-библиотек не приведёт к добру – скажите, какие специалисты получатся из школьников и студентов, которым остаётся только поставить на обложке чужого распечатанного труда своё имя и отдать его учителю? Как мы этим специалистам впоследствии доверим российское образование, медицину, экономику и многое другое?
Рассказывают, как к деду приехала в гости внучка-школьница. И говорит: «Нам учительница дала задание сделать реферат и посоветовала поискать материалы в интернете. Дед, у тебя есть интернет?» А интернета у деда не оказалось, зато есть большая библиотека, а там, как он сказал, «много хороших книг, в том числе по истории».
«И вот она целый день просидела с книжками, второй, третий. Читала, что-то выписывала и сделала реферат, - рассказывает дед. - Принесла его в школу и, как сказала учительница, он был самым лучшим. А работы других ребят, скопированные в интернете, оказались хуже. И главное, внучка хоть что-то почитала, поработала головой, а тот, кто скачал чужое, что получил?»
Я совершенно согласна с теми, что  доступ детей к Интернету надо ограничить.
На одном сайте я публикую свои заметки, и иногда рассказы. Когда публикую короткие тексты, люди довольны, лайкают, а под длинными ноют: «много букав», «простыни не читаем». Клиповое сознание, характерное для молодёжи, привыкшей к коротким постам в блогах и коротким роликам.
Комментаторы говорят, что к интернету специально формирует негативное отношение власть, но в случае, когда речь идёт о детях, я с этим не соглашусь. Они, как правило, лезут в Сеть не за информацией, а за пустыми развлечениями. И говорить об этой проблеме нужно.
Но, кстати, не меньшей дрянью считаю и телевизор. В интернете хотя бы есть выбор мнений и идеологий, а телевизор выбора не предоставляет – это целенаправленная глушилка всего честного, доброго, умного. Вот уж поистине в стране надо проводить флешмобы: выброси телевизор.
Интернет формирует личность, но, думаю, многое зависит и от школы, и от семьи, и от обстановки в стране. Неблагополучны ни школа, ни семья, ни страна, где дети умирают за компьютером, играя онлайн подряд несколько суток. А это происходит не только в России, но и по всему миру. Что это за мир, где компьютер становится смыслом жизни?  

О роли личности и масс в истории


В философии, как известно, с давних времен по вопросу о роли личности и народных масс в истории противостоят друг другу  главным образом  два диаметрально  противоположных взгляда: материалистический и идеалистический.
Согласно идеалистическому взгляду, всемирная История, все великие или значительные события ее представляют собой лишь результат деятельности выдающихся общественных деятелей и великих людей - героев, полководцев, завоевателей. Именно они являются главной активной движущей силой истории. Народ же, согласно данному воззрению, - это косная, инертная сила.
По мнению материалистов, творцом истории является народ, массы. Личность, даже наиболее выдающаяся, не может в одиночку изменить основного направления исторического развития. Поняв исторические задачи, оценив условия, осознав пути и средства решения этих задач, великий исторический деятель, мобилизует и сплачивает массы, и осуществляет руководство ими.
Оставляя дальнейшие рассуждения на эту тему, поскольку есть более искушенные в этом вопросе люди, я предлагаю читателям Литературной газеты несколько опубликованных ранее  и новых зарисовок о роли личности и масс в истории, о власти, толпе и законе.


О величии

Момент удачный угадать,
На деле будучи безликим,
Чтоб мысль всем нужную подать –
Ступень к тому, чтоб слыть великим.

* * *
О роли личности и масс в истории

Какой бы ни была широкой длань
И как бы ни была крепка десница,
Отдать необходимо массе дань:
Нули безмерно возвышают единицу.

* * *
О личности

Кто сотворён для важных дел,
Тот с неба и звезду достанет,
А «червь», как много бы ни ел,
«Удавом» никогда не станет.

* * *
О вожде

Народ себе не может выбирать,
Но волен набирать правитель свиту,
Которая б смогла безропотно сыграть
Задуманный им марш или сюиту.

* * *
Когда тиран сидит на троне,
Пусты мольбы и заклинанья:
Чем громче населенье стонет,
Тем необузданней желанья.

* * *
О  судьбе тиранов

Незыблем известный закон –
Тиранов кончается оргия:
Любой кровожадный дракон
Рождает святого Георгия.

*  * *
О «провалах» у вождей

Провалы в памяти, конечно же, беда,
Но всё ж  куда страшней провал в мышлении:
Такой провал, как правило, всегда
На многие влияет поколения.

* * *
Напоминание вождям

Любая крайность – это враг.
Так часто в жизни и бывает:
Гнев может вызвать в людях страх,
А кротость дерзость вызывает.

*  * *
Коль лет «сияния» не счесть,
Вокруг тебя – льстецы и гады,
Они дерьмо готовы есть,
Но только с троном быть бы рядом.
Но стоит пасть кумира власти,
Когда-то «преданная» свита
Его сама порвёт на части,
Лишь бы остаться у корыта.
* * *
О толпе

Толпой умело надо управлять:
Того, кто над толпою стал,
Она смести способна и распять
Иль возвести на новый пьедестал.

* * *
Злопамятна, ничтожна и глупа,
Безжалостна, презренна: как стервятник
Легко любого заклюёт толпа,
Как хомячка, попавшего в курятник.

* * *
Об идее и массе

Когда идея прочно массой овладела
И точит, словно червь, её сознанье,
Тогда свершить любое можно дело:
Вождям в потеху, массе – в назиданье.

* * *
О жажде власти

Её соблазны многим снятся,
Манят, как девичьи уста.
К ней, как к источнику, стремятся:
Жаль, что вода в нём не чиста.

* * *
Коль к власти страсть всего сильнее
У тех, кто раз её вкусил,
То им  самим расстаться с нею  
Не хватит ни ума, ни сил.

* * *
Испытание властью

Нередко тот, кто у руля вдруг стал,
Простых людей не может выносить:
«Ничто», взошедшее на властный пьедестал,
От чванства начинает «заносить».

* * *
О государстве

Примерным будет государство
И завоюет уваженье,
Когда достойный Муж на царстве
И безупречно окруженье.

*  * *
О правительстве

Возможность плохо управлять
Не может бесконечно длиться:
Уменье надо проявлять,
Чтобы народ не начал злиться.

*  * *
Чтобы себя спасти, оно,
Хоть это, право, и досадно,
Народу часто врать должно:
Да чёрт бы с ним, когда б всё ладно!

* * *
О законе

Сродни он тонкой паутине:
В нём вязнет «мелких мошек» стая.
Не страшен крупной он «скотине» –
Он для неё, что сеть худая.

* * *
О слабости демократии

Святая вера в мудрость коллектива,
Который оною порой не обладает,
Даёт стране не много позитива:
От кучки неучей любой процесс страдает.

* * *
О памяти истории

О тех лишь память человечества жива,
Кто совершил великие деянья
Иль о злодействах чьих ужаснейших молва
В потомках вызывает содроганье.

* * *
О возведении памятников

Коль роль кого-то велика,
Кто для страны кумиром стал,
Того оценят чрез века
И вознесут на пьедестал.

Когда же горстка мудраков
Торопится создать кумира,
Держа других за дураков,
Итог - сродни победе Пирра.

* * *

Послесловие к "Рубцовской осени"

Получил письмо, которое очень точно отражает суть, зачастую, потребительского отношения музыкантов к поэзии. Вместо того, чтобы пытаться подняться до уровня больших поэтов (или уж не трогать их) - пытаются переделать стихи "под себя", опошляют...


На концерте было… тихо!

Последний день «Рубцовской осени»  выдался как на заказ – небо синее, а вокруг концертной площадки замерли в своем последнем в этом году красно-жёлтом наряде деревья.

Я с удовольствием уселся на скамью. Огляделся…

Поначалу возникло некоторое неудовольствие – маловато зрителей. А потом успокоился – пришли именно те, кто всей душой любит поэзию Рубцова. А среди зрителей и выступавших были люди из Саратова, Петербурга, из других дальних мест…

И на концерте было тихо!

Звучали только песни Рубцова и аплодисменты. За всё длительное время концерта – ни одной реплики, никаких разговоров, всё внимание к сцене.

Тихо, как в храме!

А ведь и сам Рубцов любил эпитет «тихий»: «тихая моя родина», «тихий, как мечтание», «тихо ответили жители»…

Песен на стихи Николая Михайловича было исполнено немало – и хороших, и … разных. Разных в смысле степени таланта композиторов их написавших. Но разве запретишь человеку переложить на музыку понравившиеся стихи? Видимо, обманывает, кажущаяся предельная простота рубцовских строк. А в этой «простоте» глубокий смысл, постичь который не каждому по силам. Неудачи постигают композиторов тогда, когда они «омузыканивают» стихи явно не песенные.

Некоторые исполнители даже позволяют себе переделывать стихи Рубцова «под себя». Например, у Рубцова в стихотворении «… в Сиперово, в лес…», а спели «… за деревню в лес». Мол, кто знает, что такое Сиперово! Да и «Сиперово» - это так не музыкально!

А дело в том, что это не песенный текст, не частушечный. Это просто стихи. И стихи прекрасные.

Явно не песенный текст и другого, может, самого лучшего стихотворения Рубцова «Зелёные цветы», и не стоило музыканту тратить время, чтобы написать к нему мелодию.

Это при том, что Рубцов оставил много стихотворений, которые сам обозначил, как «песни», которые сам пел. Например: «Осенняя песня», «Зимняя песня», «Морошка», «В горнице» и многие другие…

Хотелось бы пожелать музыкантам быть более требовательными к себе. Ведь, как говорится, лучше меньше да лучше…

И всё же – на концерте было тихо! Это подтверждение истинной любви к поэту Рубцову.

Виктор Тарасевич.

Литературный маяк

Рубцовская осень

С 11-го по 13 сентября в Вологде проходил традиционный фестиваль "Рубцовская осень". Уже  18 год подряд. И вновь со всей страны (даже из Комсомольска-на-Амуре!) приехали в благословенную тихую Вологду "рубцововеды", "рубцоволюбы", поэты, музыканты, читатели и почитатели...

В первый день, как обычно, после посещения могилы Рубцова на Пошехонском кладбище Вологды, было открытие праздника у памятника поэту на берегу реки, вблизи того самого речного вокзала, с которого он так часто уезжал в Тотьму и дальше - в село Никольское... Звучали официальные речи, звучали песни...

... Иногда уже создается впечатление, что слишком много и многие говорят-говорят-говорят о Рубцове, на одно его стихотворение может уже по десять мелодий написано, вспоминают, придумывают. Договариваются уж до того, что "выше Пушкина и Есенина..."

Вот эта истерия вокруг имени Рубцова, мягко говоря, раздражает.

А с другой стороны: это ведь признание, истинно народная любовь. Когда хотят знать о любимом поэте всё-всё: где был, где жил... И вспоминают: кто и где его мельком видел, кому посчастливилось говорить с ним... Конечно же и легенды возникают! Но ведь легенды о мелких и неинтеренсых людях не рождаются в народе...

Так что - пусть будут и рубцововеды, и рубцоволюбы, пусть люди вспоминают любимого поэта, поют его песни, складывают легенды о нём.

С одним из ведущих на сегодняшний день рубцововедов России Леонидом Вересовым в первый день фестиваля мы побывали в педуниверситете - надо было видеть с каким интересом слушали Леонида девочки-первокурсницы! Когда-нибудь хотя бы одна из них будет рассказывать о Рубцове и своим ученикам...

А 12 сентября была организована поездка в Биряково... Биряково это село в ста с чем-то верстах от Вологды, когда-то даже столица Биряковского района, а ныне, как и многие подобные села на Руси - трудно живущее... Но живущее! Живое!.. А рядом с Биряковым - уже давно мёртвая деревенька Самылково - родина родителей поэта Рубцова. "Открыл" эту деревеньку тоже рубцововед, основатель Рубцовского центра в Вологде Вячеслав Белков (которого тоже нет уж в живых).

Вот теперь биряковцы приглашают гостей-туристов на "первую" родину Рубцова (малая родина - село Никольское, в котором жил Николай Рубцов в детском доме, куда возвращался из странствий, где жили жена и дочь). В Бирякове сохранился и родовой дом Рубцовых, перевезенный сюда из Самылкова еще в 30-х годах прошлого века.

Родители Рубцова уехали из Самылкова, как многие-многие крестьянские семьи, в "год великого перелома"... Вологда, Емецк, Няндома, Вологда - путь умножавшейся семьи под водительством неугомонного Михаила Андриановича Рубцова...

Знал ли сам Николай Рубцов о своей "биряковской родине", бывал ли тут? Биряковцы говорят, что знал и бывал. Леонид Вересов настаивает, что не знал и не бывал...

В этом ли дело по большому-то счету! Кровь, земля, родовая память - это же всё не пустые слова, а уж для поэта уровня Рубцова ("неведомый сын удивительных вольных племён"!) тем более. Проживи он дольше - обязательно бы нашел родину своих родителей (и оставил бы об этом документ для будущих рубцововедов)...


И вот в Бирякове открытие выставки вологодских и ленинградских художников , концерт для жителей села и целого автобуса гостей из Вологды. А среди гостей и племянники поэта, и его внучка. Чувствуют ли они голос родной земли? Наверное, чувствуют, должны бы...

Жаль только, что на этой земле перестало работать сельхозпредприятие (бывший совхоз) - невыгодно. Его председатель решил развивать туристический бизнес: на бывшем машинном дворе совхоза теперь музей советской сельхотехники, здесь же конюшни сделаны - туристы  могут покататься, обрудованы прогулочные маршруты по берегам чудесной речки Стрелицы, смотровые площадки. На Кульсеевской горе - место для костра... И подтаскивает дровишки к костровищу последний мужик из деревни Кульсеево, бывший работник совхоза... Грустно.

С Кульсеевской горы видны развали Спасского храма. Там крестились и отпевались многие поколения родичей и земляков великого русского поэта Николая Рубцова. Пока что не удается восстановить этот храм, но (не знак ли свыше!) обретен, найден в земле крест с этого храма. Хранится он пока что... в той самой бывшей совхозной мастерской. А в Бирякове несколько лет назад построен новый храм, и в нем единственная сохранившаяся из Спасского храма икона - святого Вассиана Тиксенского, местного уроженца... Икону сохранили добрые люди в самые глухо-советские "безбожные" годы.

Ну и еще знак - 12 сентября, день в который мы побывали в Бирякове - день рождения отца поэта М. А. Рубцова и день памяти святого Вассиана Тиксенского.

И когда уже в сумерках шли мы с Кильсеевской горы к автобусу, через некошеный луг, прибрежный ивняк, по мостику через шуструю речку... Уже поднимался туман, сумерки наступали...

"... И всей душой, которую не жаль
Всю потопить в таинственном и милом,
Овладевает светлая печаль,
Как лунный свет овладевает миром..."

... И не думал я, что буду писать о Рубцове. А написал небольшую повесть, которая в ближайшее время появится в одном из журналов. Леонид Вересов меня и сподвиг, подсказал интересный эпизод из жизни Рубцова и что-то захватило меня и не отпускало, пока не написал. Одной главой повести поделюсь здесь...


БЕРЕГ ЮНОСТИ
недокументальная повесть

1

Бело-серая чайка застыла в окне, будто пытаясь посоревноваться в скорости с поездом… И канула вниз, в колёсный грохот.
Состав проезжал по металлическому мосту, перекинутому с одного пологого каменистого берега широкой серой реки на другой.
- Онега, - сказал лениво усатый, пухлый, отёчный мужик с противоположной полки, глянув в окно, и отвернулся к стене, укрылся с головой потрёпанным пальтецом.
«Онежская губа рядом», - подумал Николай, вспомнив карту, которую рассматривал совсем недавно, получая расчёт в тресте «Севрыба». Карта висела на стене в коридоре треста: Архангельск, Белое море, Соловки, изрезанные заливчиками, устьями речушек скалистые берега, горловина выхода в океан, берега, будто изъеденные фьордами, Мурманск…
Всё это знакомо ему. Их траулер РТ-20 «Архангельск» таскал трал у Летнего берега, а потом был переход Баренцевым морем в незамерзающий Мурманский порт.
Снова чайка в окне, но её словно сносит ветром, к оставшейся позади реке… «Летели большие, клювастые птицы за судном, пропахшим треской», - повторил строчку, застрявшую в голове, но к которой не находилось продолжение.
… Когда поднимался трал, вода из трала рушилась в воду, пенилась, и пенилась единой живой массой рыба, и чайки, пронзительно скрипуче орали и пенились над тралом…
Всё это было, всё это теперь уже навсегда с ним, что бы там ни было впереди. А что впереди? Учёба в техникуме, если поступит, и жизнь – интересная, большая, хорошая… И поезд несёт его к этой жизни. И хотя небо сейчас серое, а поезд грязно-зелёный, в ритм перестуку колёс складывается: «Прекрасно небо голубое, прекрасен поезд голубой…»
В приоткрытое окно залетает пахнущий паровозным дымком влажный ветер…
- Сынок, прикрой-ка фортку-то, - просит бабулька с нижнего сиденья.
Николай задвигает форточку. И сразу становится душно, все поездные запахи – еды, табака, одежды, людей – лезут в нос. И Коля даже дышит какое-то время через шарфик (белое кашне – предмет особой гордости), потом привыкает к запаху.
А бабульке, приятно-округлой, седовласой – хоть бы что. Как и сидящему напротив неё скуластому востроглазому мужичку в сером свитере и в штанах, заправленных в сапоги, голенища которых собраны в гармошку. На кисти левой руки его – заходящее в море солнце и надпись «Север».
Старушка сперва с опасением посматривала на этого соседа, потом стала его расспрашивать о жизни и даже угостила лепёшкой, которую достала из плетёного пестеря, с плёной же крышкой.
И Николаю предложила: «Паренёк, на-ко, угостись». «Нет, спасибо», - торопливо ответил он и отвернулся.
«Парнишка-то скромный какой», - слышит Николай, как тихонько говорит бабулька тётке, сидящей через проход у противоположного окна. И добавила ещё, думая, что он не слышит: «Лопоухонькой. У меня внучок такой же».
Ох уж эти уши! Хоть приклеивай их к голове. Торчат, как лопухи, особенно, когда он стрижётся. Получив расчёт в тресте, он и постригся, и в баню архангельскую сходил…
А приблатнёный мужичок, освободившийся по амнистии, как стало ясно из разговора, от бабушкиного угощения, конечно, не отказался, уплёл лепёшку, запив холодным кипятком. Говорил он громко, развязно. Затягивал, но не заканчивал разные песни: «Эх, завтра я надену майку голубую, майку голубую, брюки клёш». Или: «Ты жива ещё моя старушка, жив и я, привет тебе, привет…» И пояснял бабушке:
- Это, мама, поэт Есенин, был такой, да…
Никакая старушка ему не мама, но он так её называет.
Коля вспомнил, как на траулере старший механик Капуста (фамилия такая!) под гармошку пел: «Клён ты мой опавший, клён заледенелый…», - и тоже говорил, что это Сергей Есенин. Коля тогда запомнил имя и решил для себя, что при первой же возможности пойдёт в библиотеку и спросит Есенина. В городе, где есть техникум, наверняка же есть библиотека…
Он тоже на гармошке-то играл, хоть бывало после смены в кочегарке и руки едва не отваливались. Играл. И частушки позабористее пел – он же матрос, а не какой-то там… «младенец». Очень тогда, в конторе «Севрыбы», обидело его это словцо, брошенное каким-то бывалым, конечно же, морячком. А начальник отдела кадров, глянув в его автобиографию, громко, чтобы и тот, что обидел его, и остальные слышали, переспросил: «Значит, отец на фронте погиб?» «Да». «И мать умерла?» Молча, кивнул. «Детдомовец?»
- Ну, к нам, если только помощником кочегара…
- Я могу, - Коля тут же заверил.
- Силёнок-то хватит ли…
- Давайте, возьмём, - сказал молодой, с озорными глазами и синим якорьком на правой кисти, матрос.
- Давай возьмём, - сказал и седоголовый коренастый матрос, оказавшийся кочегаром Иваном Васильевичем Коневым.
- Ну, давайте! - махнул рукой капитан.
И стал Коля Рубцов помощником кочегара…
- По тундре, по железной дороге…- пропел бывший сиделец. - Эх, мама, жил я на Северном Урале, долго и мучительно… Душа праздника просит, мама, - говорил он, охлопывая себя, что-то ища в карманах.
- Сиди, баламут, праздника ему хочется… - ненатурально сердито отвечала бабулька. - Тебя мать-то ждёт ли? - спросила.
- Ждёт.
- Так ты куда, сокол ясной, правишься-то?
- В Мурманск. Ташкент город хлебный, а Мурманск – город рыбный, - говорил он, произнося название неплохо знакомого Коле северного города с ударением на «а».
«А хорошо бы и в Ташкенте побывать! - подумал Николай. - И на Байкале, и на Алтае… Страна большая… Но сначала нужно специальность получить, чтобы не бродягой по стране ездить, а нужным человеком». Вот он и едет получать специальность. А там и горы, между прочим, есть – Хибины…
- Пойду-ка я к своим, в буру перекинусь, - поднялся неспокойный сосед с нижней полки и пошёл вдоль вагона, цепко вглядываясь в сидящих и лежащих  пассажиров, нагловато ухмыляясь, опять напевая что-то.
Тётка, что сидела через проход, пересела тут ближе к бабульке, заговорила негромко, но зло:
- Их там целый вагон – архаровцев. Сталин-то помер, так их и распустили, шпану-то. И зачем только?
- Так-так, - кивала сочувственно бабушка.
Она всем сочувствовала эта бабушка – и худенькому пареньку, что спит на верхней полке, и освободившемуся из лагеря уркагану, у которого же тоже мать есть, и этой тётке, переживающей за содержимое мешка засунутого на верхнюю полку и за деньги, рассованные по многочисленным карманам и складкам её юбки, кофты, жакетки…
- Так, милая, так… - кивает она.
- А у нас в деревне пастух коров доил, колхозных, в лес-то угонит да и подоит, а кто-то узнал, донёс – восемь лет дали. И, говорят,  таких не отпускают, только тех, у кого до пяти лет срок – во как! - возмущалась тётка.
И вдруг подал голос пухлый мужик со второй верхней полки:
- А кто у нас тут недовольный!
- А лешой бы тебя понеси! - откликнулась тётка и пересела на своё место, замолчала.
Коля уже и хочет спуститься, размять ноги-руки и понимает, что лучше лежать, дремать – так есть меньше хочется… Будет какая-нибудь станция – выйдет, подышит…
А за окном вырастают из-под земли огромные камни. И это уже не камни, а скалы, за которые, запустив корни в трещины, уцепились чахлые деревца. А вон-то и море же между скалами видно – стальную холодную гладь Онежской губы.

… И откуда, каким ветром занесло в их село Никольское, стоящее не берегу речки Толшмы, в тысяче вёрст от моря, романтику морских странствий?
Но знали они, мальчишки, что маленькая Толшма их впадает в судоходную Сухону, а Сухона, сливаясь с Югом, образуют могучую Северную Двину, а та несёт воду в Белое море, дальше уже – Ледовитый океан. И отпуская по весне, сделанные из щепок кораблики в бурлящие ручьи, устремлявшиеся к Толшме, верили они, что доплывут их корабли до самого океана… И  вот ему всего-то шестнадцать лет (или уже шестнадцать?), а он уже и по Двине плавал, и по Белому морю, и по океану…
Там, в Николе, выбежали как-то раз на улицу, а по ней идёт, чуть покачиваясь, в широких штанах, крепко печатая востроносыми ботинками снег, в чёрном бушлате из-под которого видна тельняшка, в бескозырке с развевающимися по ветру лентами… Спереди на ленте бескозырки золотые буквы: Северный флот.
Детдомовцы и моряка-то до этого разве что на картинке видели.
Он – Колька Рубцов – как и все остальные в длинном пальто, в сером, обмотанном вкруг шеи шарфе, в шапке с ушами, завязанными на затылке, первым восхищённый голос подал: «Дяденька, а вы моряк?» «Моряк, моряк… - усмехнулся: - Беги, давай, в дом-то, а то шнобель-то отморозишь!» Остальные тут набегают: «Моряк, моряк!..» «А у меня папа тоже моряк!» «Иди ты – моряк-с печки бряк!»
А моряк уходил вдоль по улице и в конце её толкнулся в калитку, и с крыльца, будто птица, раскинув крылья, метнулась к нему женщина.
Как же мечтал он, и другие мальчишки вот также когда-нибудь толкнуться в калитку родного дома – в таких же широких брюках, в бескозырке с лентой и золотыми буквами…
А ещё он читал книжки в школьной библиотеке – «Остров сокровищ», «Пятнадцатилетний капитан»… А фильм «Дети капитана Гранта» смотрели в клубе. И потом долго, как ненормальные или пьяные распевали: «А ну-ка, песню нам пропой, весёлый ветер, весёлый ветер, весёлый ветер…»
Да, ветер, ветер… Теперь уж узнал он, что ветер может быть и злым, и грозным, и добрым, и ласковым, и поплакать он может с тобой, и отстегать тебя холодными плетями шторма… «Может ветер выть и стонать, может ветер за себя постоять…» - слагаются слова и остаются в памяти… Вот будет у него свой угол – всё запишет. И может не хуже тех стихов получится, что читал на «Архангельске» команде. Мужики, похохатывая, повторяли его строчки: «Я весь в мазуте, весь в тавоте, зато – работаю в тралфлоте!», и особенно: «Избушка под названием «Пивная», стоит без стёкол в окнах, без дверей». Здорово получилось!
- Здорово ты, Колька! Молоток!
А кочегар Иван Васильевич, слушал как-то, как Коля напевал что-то под гармошку и сказал остальным, курившим на баке:
- Его, ребята, Бог поцеловал, у него душа песенная…
 

Смущённая толерантность.

Когда-то по отношению к расстрелянным карикатуристам французского журнала оппозиционеры опознавали своих. Если ты не твердишь вместе с ними: «Я – Шарли!», значит, таки однозначно сторонник тоталитаризма и ксенофобии. Я вообще-то тоже в оппозиции, и к исламистам отношусь отрицательно, и за свободу творчества. Но увидела  в те дни фото, где один из убитых впоследствии художников лежит голый на полу и брызгает чернилами из ануса на лист бумаги. Извините за подробности. Вот такой  перфоманс.
Чем только не рисуют в наши дни… Одна дама грудью Путина нарисовала, надо же как-то выделиться. Но то фото определило моё отношение к убитым карикатуристам. И потом, когда тысячи людей писали в Фейсбук, что они тоже «Шарли», и западные президенты заявляли об этом, я невольно представляла их в той позе.  
И думала: «Э нет, я не Шарли». Поскольку мои представления об искусстве абсолютно не сочетаются с этой мерзостью.
Когда мы принимаем какую-то идеологию, чьи-то взгляды, мы в каком-то смысле берём на себя и грехи наших предшественников. И если ты называешь себя националистом, тебя время от времени упрекают Третьим Рейхом. Если считаешь себя коммунистом, то оппонент видит за твоей спиной бараки ГУЛАГа. А если твердишь, что ты «Шарли», то дурацкое фото относится и к тебе.  
Конечно, французские карикатуристы не злодеи, они просто публикуют всё, что им взбредёт в голову, полагая, что живут в действительно свободном мире. Между тем многие из тех, кто называет себя либералами, на самом деле также загнаны в рамки определённых представлений. И у них тоже есть большинство, которое диктует, и шаг влево, шаг вправо – пусть не расстрел, но обструкция.
Поэтому я сторонюсь любого большинства, а они недовольны мной.
На днях журнал «Шарли» преподнёс своим многочисленным толерантным поклонникам неприятный сюрприз. И среди них начался раздрай. «Вы всё ещё Шарли?» - в панике спрашивают они друг друга. Поскольку в их сознании столкнулись дотоле мирно уживавшиеся понятия – любовь к свободе слова и любовь к мигрантам.
«Шарли» изобразили на карикатуре утонувшего сирийского мальчика, над которым стоит реклама Макдональдса «Два детских меню по цене одного», и надпись – «Так близко к цели».
Поклонники «Шарли» разделились на два лагеря: часть по-прежнему соглашается с кумирами и ищет в карикатуре более глубокий смысл, чем кажется на первый взгляд: «Это чёрный юмор, который популярен на Западе, так «Шарли» хочет привлечь внимание к проблемам беженцев», «пытается показать, что пока европейские лидеры тянут с решением, гибнут люди». Часть считает, что карикатуристы хватили лишку и «Цинизм зашкаливает». Я же вижу в рисунке насмешку над стремлением беженцев к дешевым прелестям чужой цивилизации.
Дискуссия о карикатуре показала, как глупо поддаваться общему порыву, поддерживать дружный хор. Но кто не совершал подобных ошибок? И я когда-то вступила в партию, позицию которой сейчас не разделяю, но мне будут долго напоминать о ней.
…В общем, сели поклонники «Шарли» в ту чернильную лужу.

Взаимное недоверие. Интернет и контроль.

Сейчас зачастую так получается – нажимаешь на какую-нибудь ссылку, а вместо статьи открывается чистая страница с комментарием, что материал заблокирован на территории России. Видимо, тот, кто пресёк его распространение, считает, что читатель тяжело вздохнёт и откажется от попыток ознакомиться с текстом. На самом деле, и чиновники и пользователи Сети знают, что это не так, просто первые исполняют некий указ, как ритуал, а вторые находят анонимайзер или запускают Тор, и – поехали! Тогда какой смысл в попытках контролировать?
По данным социологов, количество пользователей Тор в России намного увеличилось в последнее время. Наши соотечественники постят эту новость с некоторым злорадством, хотя ситуация характерна и для ряда других стран, где ужесточают цензуру. Кстати, Тор и прочие анонимайзеры официально не запрещены в России.  
Но налицо взаимное недоверие граждан и государства. Первые конспирируются, считая, что ущемлены их свободы, второе даёт понять: да, вы не способны различить хорошее и плохое, Иванушки-дурачки. Вас могут затащить в свои сети клубы самоубийц и банды наркоторговцев, завербовать террористы и экстремисты, соблазнить геи или проститутки, в онлайн-казино вы проиграетесь в пух и прах, и сами разорите режиссёров и писателей, скачивая их творения с пиратских сайтов...
Порой мы слышим, что есть немало людей, которым запреты по душе, они воспринимают их, как спасение от контента, который неприятен им, и, по их мнению, опасен для общества, особенно для молодёжи.
Другие возмущаются: мы не дети, и сами способны сделать выбор! Один блоггер пишет:
«Давайте введём цветовую дифференциацию паспортов. Каждый сможет самостоятельно выбрать, какой паспорт получить: синий или красный. Это, конечно, сложное решение, но его придётся сделать один раз.
Обладатели синих паспортов смогут ходить везде, в любые заведения и учреждения, смотреть любые фильмы и слушать любую музыку, покупать любые товары, посещать любые спектакли и ходить в чистый, нефильтрованный интернет. Выбирай, что угодно и сам страдай, если не понравилось.
Обладатели красных паспортов не смогут, например, травиться фастфудом, смотреть оскорбительные фильмы, посещать нефильтрованные сайты, покупать несертифицированные товары. Их просто не будут туда пускать, зато их жизнь будет легка и избавлена от оскорблений, унижений и отравлений. Всё как хотели. Давайте так сделаем, а?
Хотя, вероятно, вот тут-то и вылезет настоящая причина: все эти люди, кричащие о необходимости и желательности запретов, вовсе не хотят сами себя ограничивать. Они хотят ограничивать других, чтобы не смотрели, не читали, не пробовали, не рисовали и не говорили».
Я лично не против цензуры в области морали и нравственности. Думаю, запреты необходимы, но в разумном количестве. Иначе они вызывают эффект, противоположный ожидаемому.

Новости
14.11.2018

«Слово против катастроф»

Организаторы: Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, «Литературная газета», «Российский книжный союз»
Прямая трансляция состоится на нашем сайте 16.11.2018 с 14.00 до 16. 00
08.11.2018

Первый день “Диалога Культур”:

Фильмы, дискуссии, немного укропа и эмоции участников

Все новости

Книга недели
Знаем ли мы всё о классиках мировой литературы?

Знаем ли мы всё о классиках мировой литературы?

Мария Аксёнова. Знаем ли мы всё о
классиках мировой литературы?
М.: Центрполиграф, 2018  –
318 с. – 3000 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Макаров Анатолий

Заветные «мрии»

Советская вольномыслящая интеллигенция Украину недолюбливала. Бывало, сообщишь з...

Волгин Игорь

Нигилисты тоже любить умеют

Эти северянинские строки я впервые открыл для себя в далёком детстве. Особенно п...