Последние сообщения блогов

Живые книги

Книжный киоск, где я несколько дней заменяла знакомую продавщицу, стоял в вестибюле метро, как раз там, где люди, поднявшиеся вверх по эскалатору, направлялись на выход. Зарплата зависела от выручки. Книги доставляли с базы. Стоимость хозяин устанавливал в два раза большую, и если видел, что книга пользуется спросом, накидывал ещё рублей тридцать при следующий закупке, а затем ещё и ещё. Порой мне казалось, что даже чересчур. За аренду он платил администрации метро тысяч тридцать.

Расставив книги по своему вкусу, я, как человек не очень толерантный, для себя определила, что полка слева – «для дураков», справа – «для умных». Для первых предназначалась бульварщина, для вторых классика, поэзия и контркультура. По центру расположила – ни то, ни сё, - как определяет такие книги «Новый мир» - «мидл-литературу»: Акунина, Рубину, Глуховского. Честно сказать, когда я начала читать на работе, то брала книги с любой полки, не только «для умных». Но многие сразу же возвращала на место. Из детективного широпотреба отметила только мистические повести Александра Варго. За эти дни я прочла несколько книг разной тематики: Флобера, Акунина, психолога Правдиной, сборник Волошина...

Торговля шла неплохо. Правда, вопреки политике нашего государства,  принимающего всех, кто приезжает законно и незаконно, шедшие мимо смуглые гости столицы, даже вида не дворницкого, русской литературой не интересовались абсолютно. Ни единого нерусского покупателя я за эти дни так и не увидела. Не желали они, как трогательно надеются патриоты-евразийцы, ассимилироваться и включаться в мир русской культуры. Их - выбор - рыночные гетто да администрации торговых компаний. А вот русские покупатели были разного возраста.

Заметила, что вымотанные работой мужчины и женщины средних лет предпочитают детективы и дамские романы, лидируют – Маринина, Дашкова, Шилова, Донцова, их берут «почитать в метро».

Помоложе приобретают более продвинутую литературу – Пелевин, Бегбедер, Фрай - лёгкая альтернатива.

Теперь о хорошем – русская классика имеет большой успех, толстые тома Шолохова, Чехова, Достоевского, Гоголя, Распутина приобретают люди любого возраста.

Анализируя выбор покупателей, я думала: какая же литература нужна народу? Вот, например, поэзия. Рейтинг читательских предпочтений, тех стихов, за которые люди готовы платить: Цветаева, Есенин, Ахматова, Пушкин, Блок, Волошин, Пастернак и... Маяковский! Красную миниатюрную книгу с золотым тиснением, окружающим фотографию «агитатора, горлана, главаря» и его роковой женщины - Лилечки Брик, расхватывали.

Из современной прозы все книги обогнал сборник рассказов «Несвятые святые» архимандрита Тихона Шевкунова - вот что я перечитала два раза подряд. Люблю околорелигиозную литературу. «Несвятых» покупали по нескольку экземпляров. Радовало, что порой достойные писатели могут пробиться к народу при жизни, находят отклик.
Лично я для себя взяла книги Юрия Кузнецова, Марины Цветаевой и Дмитрия Воденникова - последнего просто, чтобы быть в курсе.  

Удивляет то, что цены на книги растут, тогда как всё больше людей пользуются онлайн-библиотеками. Я тоже вынуждена скачивать бесплатно. Многие покупатели уходили, неприятно удивлённые названной суммой. С жалостью смотрела я на какую-нибудь старушку, которая долго колебалась, прежде чем потратить немалую сумму из убогой пенсии на приглянувшуюся книгу. Одна решительно произнесла:

- Лучше я себе новую кофточку не куплю, старую залатаю, а внучке Есенина подарю!

Не придумываю, цитирую.

Но что молодёжь? Почему не всегда выбираем файлы с «Альдебарана» или   «Либрусека», но тратимся на бумажный вариант произведения? Одна студентка сказала своей подруге:

- Хочется держать в руках живую книгу!

А книги из интернета - мёртвые, потому что виртуальны?..

Иногда я прохожу мимо того магазина. Как прежде ярко освещена витрина с пёстрыми обложками и к ней подходят люди. А значит, кому-то в России по-прежнему нужны живые книги.


 

Учителя в погонах. Форма для работников образования


Нужна ли ученикам школьная форма? Когда-то было много споров на эту тему. Сторонники утверждали: нужна, потому что это обеспечивает хотя бы визуальное равенство детей, иначе одетые менее нарядно и дорого будут комплексовать перед более обеспеченными одноклассниками. Противники унификации говорили, что это не равенство, а уравниловка, что форма неудобна, её фасон давно устарел и не отвечает модным тенденциям.
Мне в детстве школьная форма была не по душе, не нравилась её жесткая ткань, да и вообще брюки с блузкой считаю более комфортной одеждой. Но в наши дни знаю случай, когда  одноклассники невзлюбили дочь бизнесмена за то, что одевается лучше них. Стильная, нарядная, но в одиночестве, выслушивая колкости от завистливых сверстников, девочка была не слишком счастлива…
Теперь форму хотят ввести и для учителей, и споры идут на эту тему. Есть несколько вариантов дамских и мужских костюмов, пошить которые учителя должны будут за свой счёт – кто бы сомневался. Блоггеры хихикают над длинным платьем с белым фартуком, напоминающим одеяние горничной девятнадцатого века: «фрёкен Бок», «теперь в класс нужна ещё и лавка для порки», «это влияние РПЦ, скоро будут преподавать дьячки», «наши власти нас троллят».
Но есть много более современных фасонов, чем предмет их иронии.
Речь о форме для учителей шла ещё в 2013-м году. Тогда Сергей Карпов, академик РАН, декан исторического факультета МГУ прокомментировал: «Я положительно отношусь к форме для учителей и для учеников. Это укрепляет их чувство гордости, принадлежности к своему сообществу. На форме должны быть и знаки различия, как на гимназических и университетских мундирах старой России. Начиная с Петра I, в России существовала общая для всех служащих табель о рангах. Сегодня у нас есть таковая для чиновников госслужбы, но для остальных, кто служит государству и выполняет столь же важную работу, ее нет».
Влияет ли на обстановку в классе то, как выглядит учитель? Первая учительница моей сестры - Татьяна Световна, красавица и модница, несомненно, повлияла на своих учениц. Те старательно ей подражали, и выросли такими же модницами и кокетками. Правда, на  успеваемости воспитанников её пристрастие к нарядам не отражалось ни в плохом, ни в хорошем смысле – были отличники, были двоечники, как в каждом классе.
Мне лично было всё равно, как одеты мои наставники. Я любила учителей, которые могли интересно подать материал и относились к ученикам неофициально, дружески.
Думаю то, как одеты учителя, не имеет никакого отношения ни к качеству знаний, ни к дисциплине. Невежду не будут уважать ни за погоны, ни за нашивки на мундире, которые  когда-то обещал учителям модельер Зайцев.
Говорит же народ, что по одёжке встречают, но провожают по уму.

Источник фото: "КП"

Литературный маяк

ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК
Встречи с Беловым
Не так уж много раз и видел-то я Василия Белова, еще меньше разговаривал. Но были, были случайные и неслучайные встречи, были и разговоры…

Я РУССКИЙ
1992 год, весна или лето. По улице Октябрьской навстречу мне идет Василий Белов (кто ж из вологжан не узнает его!). Я сперва промахнул мимо. Потом, кажется, и для себя самого неожиданно, остановился, оглянулся…
- Василий Иванович, здравствуйте, - подошел к нему.
- Здравствуйте, - голову чуть набок склонил и в голубых глазах заинтересованность.
- Василий Иванович, вы недавно выступали на радио и сказали, что в протестантизме чувствуется какая-то ограниченность.
- Да, сказал, - глаза сузились.
- Но ведь так можно сказать, что и в православии чувствуется ограниченность…
И тут, как в стихотворении Александра Романова «Очки Белова», «зрачки, что крючки» - будто вцепились в меня:
- Вы русский? - тоже, будто крючком вопросом зацепил.
- Да, я русский.
- Значит, вы ещё мало думали, - уже мягче сказал Белов, развернулся и пошагал своей дорогой.
Очень скоро я понял и его правоту, и причину некоторого его раздражения. Вскоре же написал я статью под названием «Я – русский», и она была опубликована в областной молодежной газете «Ступени».
Кажется, Василий Иванович забыл тот короткий разговор. А я помню.

ТАКОЙ ДЕНЬ
А уже познакомились мы в 1993 году, осенью. Проводился областной семинар молодых авторов. Именно на том семинаре Белов сказал: «Поздравляю общественность Вологды с появлением нового писателя – Михаила Жаравина». На том же семинаре, нам молодым авторам, говорил Белов: «Подумайте, вы вступаете на не просто опасный, а на смертельно опасный литературный путь…»
Белов говорил и о моих рассказах. Точнее – обсуждались некоторые мои рассказы (первые прозаические опыты), а Василий Иванович говорил лишь об одном из них. О рассказе «Такой день». И не только говорил, он на листочке с рассказом сделал две карандашные пометки. Слово «сел» исправил на «уселся», а еще одно слово обвел и стрелочкой перенес в другую часть предложения…
Одним из самых значительных в жизни стал для меня тот день.
Самым дорогим для меня стал тот листочек…

ВОПРОС
Вот уже после семинара он и стал меня узнавать. Никогда не сделает вид, что не заметил – подойдет, поздоровается, руку подаст, спросит о чем-то…
Я подрабатывал дворником. Участок мой – «Старый рынок». Половина шестого утра. Мету. Поднял опрокинутую урну, собрал рассыпанный мусор…
Гляжу: коренастый, в черном костюме, в темной рубашке идет энергично, будто по какому-то важному делу Василий Белов. Меня увидел:
- Привет! - улыбнулся, подошел, руку протягивает.
Я торопливо, смущенно, стягиваю грязную рабочую рукавицу…
Белов будто не заметил моего смущения, руку пожал, кивнул на мусор:
- Как думаешь, почему люди урны переворачивают? - Не дождавшись ответа, добавил: - Ведь добрые-то дела приятнее делать…
Я пожал плечами.
- Вот в чем вопрос! - подняв указательный палец, сказал Белов. Снова пожал мне руку и, деловито, пошел в сторону реки… Без двадцати шесть утра…
На всю жизнь мне вопрос задал.

«Как умею…»
Переполненный автобус. Белов сам протиснулся ко мне. Подал руку. Что-то спросил…
- Плохо пишешь, Вася, - подвыпивший мужик сбоку откуда-то сказал.
Сколько, наверное, таких вот «критиков» считало долгом своим поддеть Белова. «А просто так, чтоб не зазнавался». Лезли с дурацкими и просто ненужными разговорами, вопросами. Лезли-то, чтоб хоть так прикоснуться, стать и самим заметными хоть на мгновение, чтобы похвастать, может, потом: «Да я Васе Белову сказал…»
А он только усмехнулся тогда в автобусе:
- Плохо? Ну, как умею… - меня по плечу хлопнул: - Пока! - и неожиданно ловко и быстро протиснулся к выходу, в тот же момент автобус остановился, двери со скрипом раскрылись. Белов вышел. А тот «критик»… Я его  уже и не разглядел потом в автобусной толкучке.

ПОЖЕЛАНИЕ
Александр Цыганов спросил:
- Вы не могли бы помочь Василию Ивановичу получить книги из типографии?
Конечно! Конечно, я могу!
И вот «Нива» Белова стоит у «окна выдачи готовой продукции» областной типографии. Получаем перехваченные жестким синтетическим шпагатом упаковки. В них, судя по надписи на упаковке, «Рассказы о всякой живности». Подхватываем с ползущей ленты конвейера пачки и укладываем в багажник машины. Белов, Цыганов, я. Потом едем к гаражу Белова, где-то за «ликеркой». Перекладываем книги в гараж. И тут уж я, грешен, сам попросил у Василия Ивановича книжку. Он стал разрывать упаковку и об шпагат, не сильно, но порезал руку. Достал две книжки. Тут же подписал и мне, и Александру Цыганову…
Потом пешком шли в сторону дома Василия Ивановича, и он хвалился: «Я теперь каждое утро зарядку делаю! Вот такое упражнение делаю, и вот такое…» Тут же посреди тротуара и показывал, делал вращения и рывки руками. Люди оглядывались. «Хорошие упражнения?» - добивался от меня Белов (он, как мне кажется, с каким-то особым уважением относился к моим занятиям спортом и тренерской работе). «Хорошие, Василий Иванович, хорошие»…
«Диме Ермакову, с пожеланием хорошей литературной дороги», - написал он в той книжке. Спасибо, Василий Иванович, за пожелание…

ОДНАЖДЫ
Однажды зашел в помещение Вологодского отделения Союза писателей (три соединенных кабинета на Ленина-2). Сидит почему-то Василий Иванович, один. Палку в пол упер и обе руки перед собой на рукоять палки положил. Потому и запомнились его руки, кисти. Небольшие, как ни странно, пухловатые. И на одной (не помню правой или левой) бледно синяя старинная наколка: «Вася»…
И так мне стало… Думаю: «Если сейчас не скажу, будет ли еще случай…» Шагнул к нему: «Василий Иванович, спасибо вам за все».
Взглянул он на меня светло-голубыми глазами, покачал головой белой:
- Дима, и ты… Мне же стыдно…
«За что же стыдно-то, Василий Иванович?» Не спросил я его… А и не надо об этом спрашивать…

Были и еще встречи (даже однажды в квартире у Василия Ивановича побывал, бывал и в Тимонихе), были и разговоры…
Главное, что был он, Белов. И есть. И будет.


НА РОДИНЕ БЕЛОВА
1. ЖИВОЕ СЛОВО

  "На стене над моим столом фотография с картины художника Волкова: Пушкин, преодолевая боль, приподнимается на снегу и целится в международного проходимца, напялившего для маскировки русский гвардейский мундир. Настольная энциклопедия Битнера называет Дантеса не офицером, а дипломатом. Будущему владельцу роскошного замка всё равно было, кому служить: то ли Николаю I, то ли масону и предателю Франции Наполеону III.
Александр Сергеевич Пушкин умрет, ему осталось жить очень недолго. Возок ждёт, секунданты застыли в безмолвии. Пушкин целится во врага своей Родины. Я родился через девяносто пять лет, без мала целый век минул после той петербургской зимы, - но почему я плачу? Без слёз, сжимая поределые зубы… Плачу о матери и о Пушкине."
Цитата почти случайная из очерка Василия Ивановича Белова "Душа бессмертна" (на любой странице можно раскрыть любую книгу Белова и уже не оторвёшься). Но нет – не случайная, как не случайно всё в этом мире. Как и Пушкин, Василий Белов уже навсегда в русской жизни, как и Пушкин, "отстояв назначенье своё, отразил он всю душу России…", как и Пушкин, и до сего дня не даёт он спуска врагам России… И я стискивая тоже уж поределые зубы, плачу думая о Пушкине, или читая Белова, или глядя на его дом в Тимонихе… Но нет (не дождётесь!), то не слёзы слабости, то слёзы благодарной любви и светлой печали…
"Три года я с помощью моих друзей Анатолия Заболоцкого и Валерия Страхова спасал то, что осталось от нашей церкви. Однажды ранним утром, когда устанавливал самодельный дубовый крест, стоя на качающихся лесах, я взглянул окрест… То, что я увидел, никто не видел не менее ста тридцати лет. Птицы летели не вверху, а внизу. Подкова озера, окаймлённая кустами и мшистыми лывками, оказалась маленькой и какой-то по-детски беззащитной. Вода без малейшего искажения отражала голубизну бездонного неба. Всё вокруг было в солнечном золоте, в утреннем зелёном тепле, в тишине и в каком-то странном и даже счастливом спокойствии. Могилки внизу с голубыми, неверно сбитыми крестиками, обросшие тополёвой дикой молодью, занимали совсем немного места среди полей и лесов, уходящих далеко в дымчато-золотой горизонт. И они поредели, родные леса! Горизонт растворялся в сиреневой дымке, поглощенный и объятый безбрежным, бездонным небесным куполом".
Не с высоты церковного купола, но довелось и мне увидеть и блёсткую подкову озера, и заозёрную деревеньку с серебряными банями, и леса, и поля, которые, по словам Белова, пахались ежегодно, как минимум, полторы тысячи лет. В 1995-ом их впервые не обработали, не распаханы они и в 2007-ом…
И, заплутав в сумерках северной светлой ночи, потеряв тропу, продирался я с товарищем через те буйные, путающие ноги травы… А и хотелось пасть в те травы, на ту землю…
Пробравшись вдоль оврага, за которым густились деревья и кусты и виднелись очертания храма, мы выбрались на твёрдую дорогу… Тишина была, великая тишина над родиной Белова… И я вдруг осязаемо ощутил абсолютное счастье. Счастье то можно было даже потрогать…
Потом, уже днём, увидели вблизи церковь, восстановленную трудами Василия Ивановича и его друзей, могилки под деревьями. Тут и деревянный крест, и могильный камень с надписью: "В 37 лет она стала солдатской вдовой"… Мама Белова…
А как долго ехали мы в Тимониху. Сначала по асфальтовому шоссе, потом по бетонке, потом уж по грунтовой дороге. Поля, леса, деревни, речки… Вот откуда, из самых глубин северной Руси, явился и сам Белов, и вывел в мир своих героев. Иван Африканович Дрынов,  дедко Никита Рогов, неутомимый строитель мельницы Павел Рогов, Олёша Смолин… Всех и не перечислишь. Ведь только в "Канунах", первой части великого романа-трилогии "Час шестый", десятки героев.
Великий подвиг Белова – запечатленные души, лица, будни и праздники русских тружеников: плотников и землепашцев, священнослужителей и учёных, солдатских вдов и ребятишек, заменивших в тяжкой мужской работе погибших на фронте отцов…
Набираю на компьютере цитаты и вижу, как густо подчёркивает машина  беловские строчки зелёным и красным. Ну не помещается живое русское слово в компьютерные рамки.
Живое русское слово – родная стихия Василия Белова, и он щедро делится с читателем этим великим счастьем – говорить и мыслить на русском языке.
Горжусь, что живу в одно время и на нашей общей земле с Василием Ивановичем Беловым.
Недавно мне вновь посчастливилось побывать на родине Василия Ивановича Белова – в деревне Тимонихе Харовского района Вологодской области…

2. ТИМОНИХА

Уже бывал я там несколько лет назад. Даже что-то писал… Как передать словами то,  что почти неуловимо органами чувств – состояние души, духа… Как передать, что хотелось раствориться в этом тумане, задернувшем поля, дорогу и озеро от посторонних глаз…
Большой дом, жернов, вкопанный у крыльца, и  низкая входная дверь, и высокая крутая лестница, ведущая в избу… Сразу за входной дверью, налево от лестницы – вход в какое-то хозяйственное помещение, а там деревенская утварь, и на каждой вещи бумажка с надписью – «корчага», «пестерь», даже косточки-«бабки», игра в которые так ярко описана в «Канунах», сложены в чугунок и подписаны. Чтобы знали, чтобы помнили… Пусть это кажется наивным, пусть. Белов делал и делает свое великое дело. Он сохраняет  Родину. Для всех нас.  И хочет, чтобы мы не только по его книгам, но и воочию увидели и корчагу, и пестерь. Если мы забудем их – мы потеряем что-то очень важное, может, даже главное, без чего уже не сможем называться русскими и просто людьми. Я верю в это, этой вере научил меня Белов.
Обычная северная русская изба с хозяйкой-печкой посредине, вокруг которой и кипела жизнь. Теперь уже и здесь, как и во всей Тимонихе, как и во всех-то русских деревнях жизнь лишь временами вскидывается – то приездом самого Белова, то его сестры или племянницы с детьми, то вот таких гостей, как мы в тот день…
Всё здесь ещё живо – и как бы хотелось, чтобы не стал просто музейным экспонатом этот дом, эта деревня, в которой уже никто не зимует, да и на лето приезжают в три или четыре дома… Я бы умер, просто бы лег и умер за то, чтобы все это жило и впредь живой, а не музейной жизнью… Друг мой попросил воды у племянницы Василия Ивановича – Екатерины и пил её, колодезную, из ковша. А потом мы (я, Ирина, Андрей) шли по затуманенной дороге мимо силуэта восстановленной силами Белова и его друзей церкви, мимо погоста, где лежат его земляки и его мать… Шли к озеру. «Что с тобой, Андрей? Что?» - спросил я (видел, что… что-то случилось с ним). «Знаешь, у меня была давняя мечта – приехать или придти в Тимониху, подойти к калитке у этого дома и попросить воды, попить, поблагодарить и уйти. И всё». Счастливый человек! Но и я счастлив – я читаю Белова, я видел его и даже не раз говорил с Василием Ивановичем, я иду по дороге, по которой ходил сам Белов и его друзья – Яшин, Шукшин, Передреев… «Тихая моя родина» – вслед за Беловым и Рубцовым шепчу я…

И мы уедем из Тимонихи в город, как ушёл когда-то подростком сам Белов, как ушли из своих деревень миллионы русских крестьян. И как и они, я буду носить свою родину, свою Тимониху в сердце…
 

Начнем с Белова

А хочется мне начать разговор здесь с Василия Ивановича Белова.

Крупные произведения Василия Белова (романы, повести) всем известны, рассказы печатались в книгах, которые издавались тиражами в сотни тысяч экземпляров. А вот публицистика Белова, разлетевшаяся по газетам и журналам, ещё не вся собрана…

Давайте вспомним две статьи Василия Ивановича на одну очень важную тему. А потом и продолжим эту тему «своими словами»…

Василий Белов


Спасем язык – спасем Россию

Разговор о языке — очень серьезный разговор. Достаточно вспомнить Евангелие от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Язык — это народ. Когда я говорю о спасении России, я говорю о спасении языка.

Спасать прежде всего нужно кириллицу, потому что начинается наш разгром с того, что кириллицу в России вытесняет латинский шрифт. Я вам напомню о том, что разрушение Югославии началось именно с этого. Все началось с безобидных вывесок, с безобидных объявлений на латинском шрифте — и кончилось (да еще не кончилось!) видите чем. Страшные вещи происходят: кириллица вытесняется насильно, целенаправленно.

Конечно, язык зависит от уровня общей культуры, народной нравственности прежде всего. Но нельзя забывать, что разрушение русской национальной культуры, языка и музыки было запланировано. Никакой стихийности тут нет, все шло так, как было задумано, — уничтожение нашей государственности, нашей нравственности, нашего языка, нашей культуры. И тут нечего хитрить, нечего бояться, надо прямо сказать, что мы порабощенный народ; может, пока порабощенный не до конца, но порабощенный, надо это признать и исходить из этого. Как освободиться от гнета, от ига, надо думать сообща, соборно. И если мы будем думать, то обязательно придем к тому, что освобождение может быть только на основе православной веры.

Наша культура, наша духовность где-то во времена Пушкина пошла по двум направлениям: светская культура и культура чисто духовная, религиозная. Они как бы разошлись, и один, — чаадаевский или декабристский путь, а другой — путь наших священнослужителей, духовенства. Это было трагическое и, как мне кажется, искусственное разделение.

Нельзя делить культуру на культуру Пушкина и культуру Игнатия Брянчанинова. Конечно, они и сами в своем роде хороши, но у них один источник. Этот источник — русский народ и Православие. И когда я читаю сейчас аскетические опыты святителя Игнатия — я восхищаюсь чистейшим русским языком. За век с лишним ничего не сделалось с этим русским языком, он такой же чистый и сейчас. Язык Игнатия-святителя — это превосходный язык, в него ничего не привнесено грязного и нечистого, я бы сказал, иностранного. Мысли выражены очень четко.

О плановом уничтожении языка можно говорить очень много. Но достаточно сказать о словарях наших. Словарей должно быть столько, сколько нужно, должны быть сотни самых различных словарей. А у нас же вроде бы какая-то норма существует на них.

И какие это словари?

В словаре Даля 220 тысяч слов, хотя в нем отражена отнюдь не вся русская лексика. Я знаю десяток или два коренных русских слов, которых нет в словаре Даля.

А в словаре Ожегова? Там ведь всего лишь около 80 тысяч слов. Вот как у нас получается: из двухсот двадцати тысяч слов сделали всего восемьдесят. Да и то половина с пометками: «устарелое», «областное», «просторечное», «специальное» или еще какое-нибудь. Так и прививали у нас недоверие к собственному языку.

Но ведь произошли изменения не только в словарном, лексическом составе, произошли изменения в пунктуации, синтаксисе. Ведь язык — это такая разнообразная стихия! В нем нельзя сводить все только к одной лексике. И здесь наблюдаем явное обеднение языка.

Язык обеднен не только по количеству слов, он еще обеднен и интонационно. Он утратил ритмичность и тональность.

Говорить об исключении иностранщины из нашей лексики вполне правомерно. И нечего этого бояться. Надо безжалостно исключать «чужесловы» из нашей речи. Безжалостно выбрасывать. А нам прививают намеренно эту лексику. Я понимаю, когда пишут медицинский рецепт на латыни. Но когда журналисты намеренно всовывают в статьи иностранные термины, нарочно, как бы презирая русский язык, это те журналисты, которые вообще не любят Россию и которым все равно где жить и как говорить, лишь бы было сытно. И сами лингвисты? Они на самом коренном русском слове могут поставить пометку: разговорное, областное.

С В. Н. Крупиным мы были в Японии, оказались в гостях у одного профессора, и он нам показывает сборник «русских» частушек, изданный в Израиле. Забыл фамилию израильского профессора, который писал предисловие. Частушки абсолютно похабные. Весь сборник целиком похабный. Я смею вас уверить — это не народные частушки. Есть люди, которые специально сочиняют эти мерзопакости, а выдают за творчество народа. Или берут действительно народные частушки, но что стоит человеку, искушенному в сочинительстве, переделать текст и из нормальных стихов сделать похабщину? Издают целые сборники большими тиражами и распространяют по всему миру. А на основании подобных сочинений делается вывод, какой русский народ паскудный. И тот же японский профессор воспринимает эти частушки как народные. А нашим доказательствам, что это не народное творчество, по-моему, он так и не поверил.

Что нас ждет дальше, я боюсь и говорить. С таким словарным запасом, как у нашего президента, мы далеко не уедем. Ни одной пословицы русской Борис Николаевич, по-моему, не знает. Ему пишут референты, которые тоже не знают языка. Одним словом — смердяковщина. Она пришла, конечно, не сейчас, но сегодня особенно свирепствует. Бессмертен «иностранец Иван Федоров» из «Мертвых душ» Гоголя. Вся Вологда и вся Москва завешаны этими «иностранцами», этими вывесками.

Уничтожение русского языка идет одновременно с уничтожением русского народа. Самое главное сейчас — спасение самого народа, который покорен неизвестно кем, какими силами, который идет на поводу неизвестно у кого.

Нужно разбудить спасительное чувство национального достоинства.


ЗАБВЕНИЕ СЛОВА

«Не надо паники — язык сам очистится от пены!» — на весь мир вопит профессор-филолог. Собираясь в очередной раз реформировать русскую орфографию, он решил успокоить общественность. Не верьте доктору филологии! Не верьте ни одному его слову... Этот «доктор наук» такой же, как и все либеральные реформаторы. Как, например, Заславская или какой-нибудь Гайдар. Лучше бы их, таких реформаторов, совсем не было. Реформаторство, читай, не улучшение, а уничтожение чего-либо, любимое дело подобных «докторов наук». За соросовскую подачку они сделают что угодно. Реформы их шиты белыми нитками. Дай им волю, они отреформируют даже «Маленькие трагедии» Пушкина, отреформируют арию Сусанина Глинки, да так, что ни от Александра Сергеевича, ни от Михаила Ивановича ничего не останется. Обоим гениям не поздоровится. При этом будут внушать обывателям: не надо паники! В руках таких реформаторов, в их загребущих руках буквально все: академии всякие, телеканалы всякие, газеты всякие, еженедельники всякие...

А о языке... Ну что о нем говорить? Премьер Касьянов, к примеру, не склоняет существительные, оканчивающиеся на «мя». Да и сами «доктора-филологи» боятся просклонять хотя бы для опыта какое-нибудь трехзначное числительное. «...Ничего особенно страшного я здесь не вижу, — нахально твердит филолог, отвечая на вопрос о рекламе. — Пусть экспериментируют, шутливая реклама ведь более действенна». Пусть экспериментируют? Нет, не пусть!

Корреспондент спрашивает: «Вот будем мы, насмотревшись телевизора, часто говорить «сникерсни». Повлияет это все же на культуру речи?»

«Да никак не повлияет! — смело заявляет реформатор Леонид Крысин. — Останется слово в пределах рекламы, а потом будет благополучно забыто». Увы, все это не так... Слово-то навсегда, может, и не останется, зато останется ублюдочный способ мышления. А в каких пределах? И на какой срок? Бог знает. Не собираюсь я спорить с членом орфографической комиссии доктором филологии Леонидом Крысиным, он все равно вывернется, на то он и «доктор филологии». Или просто не заметит моего мнения, как не однажды бывало… Все равно академика Велихова не научить правилам шестого класса. Тем более он считает, что иногда слова вполне можно и нужно заменять обычными цифрами. В наше время такое цифровое новшество уже и делается сплошь да рядом. Пардон, еще не сплошь! Вместо цифр чаще используются пока аббревиатуры… Аббревиатурный вирус проник даже в поэзию «Наша классика Пушкин и АКМ», — говорит Марина Струкова, лучшая поэтическая представительница современной литературы. О поэтических эпигонах и говорить не стоит.

Ничем не оправданный оптимизм либерально-демократических перестройщиков сказывается в замалчивании опасностей, грозящих русскому языку. Патриотическая печать закрывает глаза на эти опасности, из-за угла грозящие русской культуре и всей России. И реформаторы-перестройщики отнюдь не зевают. Пока русские люди ловят ворон, Греф и Чубайс «чинят мину под фортецию правды» (так выражался Петр I). Они, то есть чубайсы, уже припасли нам жилищную реформу. Реформу-катастрофу. Но людей успокаивают. Дескать, не надо паники. Что им стоит «отреформировать» и язык русский?

Пока разговоры только об орфографии, но и с ее помощью можно сокрушить язык. Безобидная болтовня в печати — это дымовая завеса. Тихой сапой проникли в наш быт и более опасные вещи.

Людей приучают думать и чувствовать по-новому, то есть не по-христиански и не по-русски, а по-демократически. Имеются в виду скрытый цинизм, тайная похабщина, внедряемые в головы и сердца журнальной и газетной публикой.

Начинали наши враги с анекдотов, а докатились до открытой похабщины. Поглядите страницы «Московского комсомольца», так любимого многими москвичами. Уже и человеческие страдания, смерть, горе родных и близких осмеяны журналистами этого толка! Задача их проста и коварна: всех приучить к тому, что в похабщине нет ничего дурного. Чтобы не возникал у читателей даже позыв к полемике, чтобы отсечь с ходу любой спор на эту тему! (Об этом вражеском способе я говорил еще в 1971 году.) Позвольте использовать собственную цитату: «В самом деле, стоит кому-то заявить, что слово Останкино склонять совсем не обязательно, как открываются прекрасные возможности для полемики. Полемика в данном случае не нужна, спорить абсолютно не о чем, но я уже участник полемики, я участник спора, следовательно, незаметно для себя признал правомерность и жизненность спора». На мой взгляд, такой способ называется провокацией. Не надо к этому слову никаких кавычек! И приучили ведь товарищи из «Московского комсомольца» с помощью этого метода даже яростных патриотов, даже депутатов-политиков, чуть ли не к мату приучили! Теперь уже почти никто не стыдится таких выражений: «наша партия не будет ложиться под...» и т. д. Не замечают многие, и даже порядочные журналисты, из какого лексикона подобные выражения.

Соревноваться с мадам Новодворской продолжает Хакамада (тоже мадам). Не только порядочные газетчики, но и приличные писатели уже не стыдятся пользоваться проституцкой лексикой. Искусились даже иные писатели, великолепные знатоки русского языка.

Скажут: это сатира. Я не могу отнести к сатирикам Николая Васильевича Гоголя, но Михаила Евграфовича Щедрина почему бы не кликать сатириком? Скажите, много ли похабщины у Салтыкова-Щедрина, а уж на что едок и зол. Так что дело совсем не в сатире. Мне представляется, что русский мат — этот наш национальный позор, этот ядовитый, стегающий всех подряд бич не достоин ни любого, уважающего себя литератора, ни любого газетчика. Но газетчики, может, потому и циничны, что им хочется стать писателями, а писатели оттого и похабны, что им хочется выглядеть не хуже Гоголя. Не знаю, не знаю...

Наверняка полемисты вспомнят тут А. С. Пушкина. Кто-кто, а Пушкин-то знал, что чужебесие не приводит к добру. Однако же Пушкину до московских дамочек весьма и весьма далеко — это, во-первых, во-вторых, он искренне всю жизнь каялся за грехи ранней молодости, и царь простил ему даже богохульство. Так что ссылка на Пушкина тут не годится. Даже превосходный стилист Хемингуэй для русских тут не пример. Это ведь он называл обычную физическую близость противоположных полов великим и ничем не заменимым словом «любовь». Мы, русские, пользуемся этим словом в молитвах...

Подумаем на досуге, к чему или к кому приравнял человека Нобелевский лауреат? Вовсе не сравниваю таланты всемирно знаменитых литераторов, сравниваю мировоззрение православного Пушкина с менталитетом западника и протестанта. Слово «любовь» у Пушкина звучит чаще, чем слово «свобода». Так же ли часто звучит слово «свобода» в католических и протестантских молитвах? Этого я не знаю, т. к. не знаю католического и протестантского молитвословия. Но можно предположить и без точного подсчета: у реформаторов-то только и на слуху эта самая «свобода»...

Если же продолжить разговор об орфографии, то снова надо вспомнить об элементарной грамотности: о падежах, о знаках препинания, о спряжении глаголов, о многом еще. Где ставить точки, запятые, двоеточие и многоточие, где необходимо тире, а где ничего не надо. Я не говорю, что русский язык прост. Я говорю о грамотности, которая необходима и Путину, и Касьянову с их безграмотной командой. Иначе они всю жизнь будут переделывать (реформировать) и уничтожать наш язык — тот самый язык, о котором с таким благородным пафосом говорил Тургенев. Сохраним язык — сохраним всё!

О выборах, политиках и депутатах

13 сентября этого года пройдёт  единый день голосования (т.е. пройдут выборы), в ходе которого, в частности,  в 11 регионах будут выбирать парламенты, в 21 субъекте РФ – губернаторов.
Сознавая и признавая положение, что никто не имеет право оказывать воздействие на гражданина Российской Федерации с целью принудить его к участию или неучастию в выборах, а также на его свободное волеизъявление, я, тем не менее, хочу представить несколько зарисовок на эту тему в надежде, что они, хотя и в ироничном тоне, покажут всю важность данной процедуры и побудят граждан, как избирателей, так и избираемых,  к более ответственному и активному участию в ней.

О выборах

Любые выборы – возможность
Для тех, кто голоден и гол,
Отбросив лень и осторожность,
Всё ж выбрать меньшее из зол.

* * *
О выборе кандидата

Любой посулами чарует,
Но опыт жизненный вещает:
Тот меньше всех разочарует,
Кто меньше сделать обещает.

* * *
Об отставках одиозных личностей перед выборами

В период этот властная рука

Становится суровей во сто крат:
И режет жрец «священного быка»,
Чтобы доволен был электорат.

* * *
Все при деле

Кто ловко рейтинги рисует,
Кто о несбыточном мечтает,
Один с надеждой голосует,
Другой с пристрастием считает.

* * *
О политиках и депутатах

О политических партиях

В них люди самой разной масти,
С худым или объёмным задом,
Роднит их всех и жажда власти,
И ненависть к тому, кто рядом.

* * *
О политической кухне

Весьма ответственное дело:
У тех лишь кухня хороша,
Кто варит быстро и умело
Еду под именем «лапша».

* * *
О порядочных политиках

Таких людей не просто посчитать,
Они почти невидимы, как йети,
О встрече с ними можно помечтать,
Но лучше всё ж оставить мысли эти.

* * *
Об отношении к политику

Коль многое, что слышится в речах,
В делах его находит отраженье,
Ловить его не стоит в мелочах:
Мы все не безупречны в выраженьях.

* * *
Совет начинающим политикам

С толпою смело говори,
Попытки бунта пресекая:
Ведь миром правят не цари,
А глупость вечная людская.

В то же время…

Не обнажайте попусту мечей
И не зовите перейти за вешки:
От пламенных ораторских речей
В итоге – пепел, дым и головешки.

* * *
Предупреждение начинающему политику

Чем выше ты, тем больше глаз
Следят за тем,
как повернулся,
С кем был и где, в который час
Домой пришёл, пред кем «прогнулся»
.

* * *
О пользе дискуссий для политика

Полезно шлифовать свой ум
Об ум других, ведь суть проста:
От трений, прений, споров, дум
К нему приходит острота.

* * *
О некоторых политиках и депутатах

Метаморфоза с кандидатом происходит,
Как только в ряд Охотный попадает:
Он важно смотрит и плавнее ходит,
А по ночам вокруг Кремля «летает».

* * *
На вид честны и непродажны,
Но это только кажется:
Для достиженья цели важной
Они и с чёртом свяжутся
.

* * *
Легко найти не одного,
Кто понял рока мановенье
И в  Думу сел лишь для того,
Чтоб избежать «прикосновенья».

* * *
О депутате-бездельнике

Он в списках числился и есть,
Мандат ему, что вору латы:
Забыть способен стыд и честь,
Но твёрдо помнит день зарплаты.

* * *
О политтехнологах


Любого к цели приведут,
В уста язык немому вложат,
На трон порочных возведут
Или достойного низложат.

Толочь научат в ступе воду
Иль решетом её носить,
Уродца, показав народу,
Заставят  холить и любить
.

* * *
Собаку на интригах съели,
Из мухи сделают слона,
Для достиженья нужной цели
Поднимут мерзость и со дна
.

* * *
Марк Твен пред ними просто ноль,
Хоть технологии похожи:
Они, играя ту же роль,
В поступках с бесом больше схожи.

* * *


Опалённые льдом. Ушёл Николай Савостин


  Николаю Сергеевичу Савостину…


   Ленинградская область. Город Колпино. 2014 год. В крупных магазинах  появились книжные стенды – каждый желающий мог принести ненужную книгу и взамен взять любую понравившуюся. Стоял у стенда, изучал корешки новых и ветхих томиков, и вдруг…  Боль резанула сердце.

   Николай Савостин «Ночная гроза» - синяя обложка, 1982 год издания. Пожелтевшие от старости страницы.  Прошептал: - Вот мы и встретились, мой дорогой Николай Сергеевич. Спасибо Вам!

  Десять лет назад я покинул Кишинев. Но Кишинев не покинул меня. Как часто родной город приходит во сне, напоминает о себе короткими и неутешительными новостями в СМИ!  Остались незримые нити, связывающие с Родиной: семья, близкие люди, воспоминания о детстве и юности.

   Многим  людям я всегда буду благодарен за тепло и свет дружбы, за науку и воспитание. Одним из таких людей был Николай Сергеевич Савостин,  выдающийся русский писатель. Он был для меня неотъемлемой частью Кишинева,  - приезжая в Молдову, гуляя по милым сердцу улицам, я всегда вспоминал Николая  Сергеевича, звонил ему. Больше никогда я не посещу его квартиру, мы не будем сидеть на кухне и пить белое вино. Николай Савостин умер.

   В 2005 году на одном из мероприятий СП в Санкт-Петербурге, ко мне подошёл Дмитрий Каралис и спросил: - Это Вы из Молдавии приехали? Николай Сергеевич писал мне...

   Меня обступили гости мероприятия, некоторые из них приехали из самых удаленных городов России, и засыпали вопросами о жизни и здоровье Николая Савостина. Я с изумлением понял – насколько писатель известен и почитаем в России.

  Невыносимо больно вспоминать эти годы. Борьба с русским языком и литературой в Молдове, массовый исход русскоязычного населения. Много строк было написано, сняты документальные фильмы. Рана не заживёт никогда.  

  2004 г. Кишинев. Мы сидим в новом помещении СП. За окном весна – время надежд. Николай Сергеевич рассказывает о войне, о литературе. Многие, многие часы мы провели вместе. Союз писателей – маленькая и дружная семья. Островки творчества, соединившиеся в хрупкий литературный материк. Николай Савостин всегда очень старался найти средства на то, чтобы организовать фуршет – накормить нас.

  Как-то он грустно сказал мне:
   - Сейчас время такое – вроде тепло, а на сердце у каждого – ледяная корка. Сжимает, не дает вздохнуть. Нет радости в людях. И праздник – не праздник, и любое торжество такое, что скорее плакать хочется, чем смеяться. Лёд лжи кругом – обжигает. Будет и другое время. Будет правда. Она растопит лёд. Когда? Кто знает?.. От нас зависит.

  Он часто приглашал меня к себе домой, расспрашивал о жизни. В холодильнике всегда было красное и белое вино, хотя Савостин практически не пил.
   – Это простое гостеприимство, я люблю угощать гостей хорошим молдавским вином.

   Николай Сергеевич не разрешил мне издать книгу стихов.
- Ты еще не готов. Нужно много учиться. Пойми это.
   Я долго обижался, а сейчас бесконечно благодарен Николаю Сергеевичу за терпение и науку. Бережно храню газеты с моими первыми стихами, которые он редактировал.

   Однажды он позвонил:
    - Приходи в гости, посидим, скоротаем вечер.
     Скромный рабочий кабинет, старенький компьютер, живущий своей жизнью модем.
     Мы разговаривали до глубокой ночи, потом Николай Сергеевич сказал:
   - Ты мечтаешь стать писателем, русским писателем. Значит, ты должен немного пожить в России. Я списался со своими друзьями, они помогут тебе в Петербурге. Уезжай.

    И я уехал.

   Мы переписывались, потом письма от Савостина стали приходить всё реже и реже – он тяжело болел. Меня всегда поражали его руки – даже в период обострения недугов, - это были руки сильного и волевого человека. В моменты эмоционального напряжения Николай Сергеевич сжимал кулаки – белели костяшки.      Савостин боролся – с болезнью, с русофобией, с бескультурьем в обществе. Как мог, как умел.

   Поразила травля писателя,  не так давно прокатившаяся в СМИ – в виде комментариев к его статьям. Завистливые и пошлые комментарии. Как можно?.. Николай Сергеевич никогда не делал из себя идола, кумира, объект для поклонения. Он писал великолепные стихи, потрясающую прозу. Почти все  его последние книги стоят на моей книжной полке – с трогательными автографами. Я не буду приводить отрывки из его поэзии, цитировать строки из статей. Зачем? Для меня и для тех, кто его знал  - он всегда был и будет не только достойным и мудрым русским писателем, но и необыкновенно добрым и мужественным человеком.

   Незримо, неуловимо уходит от нас поколение великих людей. Будем ли мы такими же?
Совесть, патриотизм, честность, Родина, искренность, дружба, доверие – ведь были же, были эти слова когда-то важными, первостепенными. Утрачен смысл. Замороченные люди, обманутые люди, век подмены понятий.

    Как же Николай Савостин любил Молдову - многонациональную, творческую, богатую человеческим ресурсом страну!.. И как же часто его предавали.

   Нам принадлежит творческое наследие Николая Савостина. Стихи. Проза. Много статей. Он учил, воспитывал, предостерегал от того, что может скоро произойти. От неизбежного. Страна, в которой мы родились и выросли, больше не существует. Так уж случилось. Умер Николай Савостин – безвозвратно ушла от нас часть творческого мира Кишинева.

   Что же осталось? Осталось само творчество, остались талантливые люди, мечтающие стать писателями. У кого-то получится,  кто-то расстанется с этой мечтой. На доме Савостина (рано или поздно) появится мемориальная доска: «Здесь жил и работал русский поэт  Николай Сергеевич Савостин». Люди будут гордиться культурными достижениями большого и общего для всех  Кишинева. И им не придется уезжать…

   

Республика Карелия 2015 г.



 

Николай о Николае

Держу в руках второе издание биографии поэта Николая Рубцова, принадлежащее перу Николая Коняева


С удовольствием открыл книгу и, перечитывая, невольно сравниваю с первым изданием, вышедшим в 2001 году. Неповторимый коняевский стиль помогает снова и снова возвращаться в то время, когда жил и творил его знаменитый тёзка - герой книги.
Коллектив издательства решил поместить на обложку более "зрелую" фотографию поэта.
Жизнеописание Рубцова презентуется как исправленное, дополненное, самое полное и обстоятельное. Однако особых исправлений в сравнении с первой версией книги по тексту не замечено. Разве что ликвидированы некоторые опечатки, встречавшиеся в первом издании. А вот дополнений, появившихся за прошедшие 14 лет, действительно немало. И некоторые из них, мягко говоря, грустные...
Очень-очень горько было узнать о том, что внук поэта, названный в память о нём Николаем, также трагически и безвременно ушёл из жизни.

Не совсем понятно, почему Н.М. Коняев обозначает "невесту" и виновницу гибели поэта как Людмилу Д. Вот уже много лет Людмила Александровна Дербина не скрывает своей фамилии и активно публикует свои произведения в сети Интернет, общается с читателями... Но как верно отмечено на странице 382, всё её творчество - лишь материал к биографии Рубцова... Так повернулась Судьба...
Рекомендовал бы эту книгу самому широкому кругу читателей. Несмотря на знак информационной продукции "16+", такие издания должны быть доступны каждому.

О трагедии в Омском учебном центре ВДВ

Мздоимство, алчность, воровство –
Причины многих наших бед.
Халатность, глупость, кумовство
Не меньший нам наносят вред.

Лёг под завалом взвод бойцов
В учебном центре, не на фронте,
Из-за желанья подлецов
«Срубить бабла» при капремонте.

Десятки молодых парней
Погибли, не издав  и стона,
Размяты были, что верней,
Как мухи, грудою бетона.

Их жизнь, как нить, оборвалась,
Не дав познать себя сполна.
Она, возможно,  удалась
У тех, на ком лежит вина.

Виновных надо осудить,
А многим и мозги бы вправить:
Не сможем Совесть пробудить,
«Златой телец» всем будет править.

Кролик на пеньке

После февральского переворота 2014 г. к власти на Украине пришли люди, много и громко говорящие о прекрасном будущем страны в процветающей Европе, а на деле мало думающие и делающие что-либо для этого. Коррупция,  насилие, ложь и лицемерие расцвели пышным цветом и не имеют границ. Новых правителей не интересует народ и страна. Им важны собственные интересы, и ради их достижения они готовы жестоко подавлять несогласных и пресмыкаться перед сильными мира сего.

Типичным представителем этой группы является нынешний премьер страны Арсений Яценюк. Выбранный заокеанскими режиссерами в качестве одного из исполнителей задуманного ими плана, он добросовестно отрабатывает свой хлеб: уничтожает собственный народ, разваливает экономику, усердно и ярко проявляет ненависть к России и даже «по-своему» видит историю, в том числе Великую отечественную войну и ее итоги. Взлетевший, точнее подкинутый, наверх Яценюк, как «храбрый кролик на пеньке», громко бьёт в выданный ему барабан в надеже, что издаваемый им звук подавит разум и волю украинского народа и надолго смутит умы народов других стран, а, если что-то пойдет не так, он, как самый умный и ловкий, вовремя спрыгнет с пенька и скроется в лесу.


Кролик на пеньке

Однажды в пасмурный денёк
С лесной «отвязанной» шпаной
Забрался кролик на пенёк,
Печеньку пряча за спиной.

Глядя бесстрашно на восток
(Нос гризли из кустов торчал),
Открыв слюнявый свой роток,
Зверью лесному он вещал:

«Всю нашу стаю ждут в Европе,
Нам с русаком не по пути,
А если вдруг очнёмся в ж…
И там жратву легко найти.

Чтоб  не смущали нам умы,
Сорок и пчёл возьмём на мушку,
Стеной и рвом надёжно мы  
Отгородим  свою опушку.

А тех, кто против нашей воли,
В болото, в норы, за флажки!
Лишим их сала, хлеба, соли,
Порвём мерзавцев на куски!».

Хлопушка. Гризли смотрит ролик –
Уж больно ставка высока!
С пенька сползает «храбрый» кролик,
Стирая лапой пот с виска.

Дрожит за жизнь свою Арсений,
От страха по ночам не спит,
Прекрасно знает «кролик-гений»,
Что очень скоро будет бит.



КГБ, Тора, диссиденты и диалог с Солженицыным

В 2015 году в издательстве «Эксмо» вышла книга израильского публициста и общественного деятеля Авигдора Эскина «Еврейский взгляд на русский вопрос».

Если вам нравятся статьи о мировых проблемах, напечатанные в районных газетах, то эту книгу вы сможете читать. Тот же стиль провинциального журналиста. Плюс тщеславие автора: «С 1981 года по 1985-й мне довелось сыграть существенную роль в пробуждении общественного мнения в США…Особенно я преуспел в лоббировании в Вашингтоне», «Мое выступление в 13 лет в защиту Солженицына было осмысленным шагом протеста», «Мое слово пробило себе дорогу в России» и т. п. Плюс еврейская специфика: «Мой путь к Сиону начался в 1974 году…» Плюс сплетни про врагов: «Вот он… юдофобствующий полуеврей, воисламленный православный, гомосексуальничающий гомофоб». Все это быстро утомляет.

fb559f73d6c80f97f2997f96c042f6c1.jpg

Я взялся читать эту книгу из-за упоминания в аннотации труда А.И. Солженицына «Двести лет вместе». Представлено, что Авигдор Эскин продолжил русско-еврейский диалог, начатый классиком. Я когда-то внимательно прочитал двухтомник А.И. Солженицына. Основной вывод А.И. Солженицына – евреев отделяет от других народов Земли непреодолимая преграда. Эта преграда становится все выше, т.к.  «…чем больше еврейство дробится физически, тем более оно внутренне сплачивается». Оценка деятельности русских евреев в книге А.И. Солженицына дана как сугубо негативная, даже такие важные для страны «еврейские проекты», как строительство железных дорог, организация торговли хлебом, развитие банковского дела – не принесли пользы России. И главная беда – революция осени 17-го года – тоже от них.  

Интересно мне стало, какой такой диалог продолжил сионист и каббалист с покойным писателем, автором фундаментального антисемитского двухтомника.

Вся четвертая глава посвящена спору с А.И. Солженицыным. Точнее, оправданиям и опровержениям самых несправедливых антисемитских нападок писателя. Всегда эти оправдания, опровержения, даже угрозы выглядят жалко, как у А.П. Чехова в рассказе «Скрипка Ротшильда»: «Если бы я не уважал вас за талант, то вы бы давно полетели у меня в окошке». Ничего нового, обычная песня – не такие уж евреи плохие, как вы говорите. В послесловии – благодарность Александру Исаевичу Солженицыну за его двухтомный труд.

В книге – калейдоскоп отрывочных сведений про КГБ, Тору, террористов, арабов, диссидентов, мелких и крупных политиков (мертвых и живых).  Название содержанию не соответствует.

В общем, книга Авигдора Эскина «Еврейский взгляд на русский вопрос» сама отвечает на вопрос, вынесенный на обложку: «Станет ли Авигдор Эскин тем самым лидером?...» Не станет!

Волжская Волна в Саратове

В Саратове проходит межрегиональная книжная выставка-ярмарка "Волжская волна".
В рамках мероприятия участники-издатели имеют возможность презентовать свою продукцию, писатели и поэты - познакомить публику с творчеством, а посетители обзавестись экземплярами книг, являющихся библиографической редкостью.
Небольшой фоторепортаж с выступления молодых поэтов доступен по ссылке.
Мне довелось указанное выступление завершать циклом стихов, написанным в 2003-2015 годах. В основном, конечно, звучали премьеры...

Не трогайте медведя

Западные политики с англосаксонским типом политического мышления, вроде президента США Барака Обамы и премьер-министра Великобритании Дэвида Кэмерона,  стремясь к сохранению установленного ими миропорядка и отвлекая внимание от развязанных ими же агрессивных действий и разрушительных войн в отношении неугодных им правительств и государств, основываясь на дезинформации и собственных предубеждениях, не имея никаких достоверных доказательств, словно соревнуясь друг с другом, в любых других действиях Кремля видят угрозу для США и европейских государств, агрессивно высказываются в отношении политики России и грозят ей новыми санкциями.
Их безрассудные и провокационные шаги могут привести к самым серьезным последствиям для всех.


Не трогайте медведя

Притча о медведе по мотивам рассказа Президента Российской Федерации В.В. Путина о медведе на пресс-конференции с российскими и иностранными журналистами 18.12.2014 г.

Не трогайте медведя, господа!
И выгнать не пытайтесь из тайги.
Медведь-шатун для каждого беда,
А разбудившему один совет — беги!

Хотя по данным ваших наблюдений
Он неуклюж и даже косолап,
На страже тишины его владений
Могучие клыки и сила лап.

Не трогайте медведя, чудаки!
Рогатиной и палкой не дразните
И не кормите «бурого» с руки,
А разум в отношеньях проявите.

Он не позволит  шкуру вам содрать
И не отдаст тайги своей ни пяди.
Врагов он будет мять, ломать и рвать.
Поймите, наконец, вы это …






 

Президенту Российской Федерации

Путину В.В.


Да, Вы сдержали Ваше слово:
Россия поднялась с колен,
Пока не полностью здорова,
Но не грозит уже ей тлен.

Не всё успели выкрасть воры,
И дух в народе не зачах.
Найдя в нём точку для опоры,
Вы повернули свой рычаг.

Быть может Вы и не мессия,
Но Вам поверил всё ж народ:
Очнулась матушка Россия,
Окрепли армия и флот.

И, не желая жить в неволе,
Сорвав державший его рым,
Чрез двадцать лет, точней, чуть боле,
Домой вернулся «остров Крым».

Но нет конца противоборству.
Мозолит глаз Россия всем:
Европа пакостит с упорством
И строит козни «дядя Сэм».

«Колонна пятая» всё злее,
Своим хозяевам в угоду,
И от презренья к ней наглее
Внутри России «мутит воду».

Не ради власти или славы
Взвалили на себя Вы ношу
И стали во главе державы.
Держитесь, цезарь! Жребий брошен.


Вокруг и около философии

Законы диалектики
Количество и качество
Количество прожитых вместе лет
На качество влияет отношений:
Хоть прежнего  горенья уже нет,
Но нет и необдуманных решений.
 * * *
Единство и борьба противоположностей
Единство дум семье в угоду
Людей скрепляет,  как скоба,
Противоположность – путь к разводу,
Ещё страшнее – дум борьба.
* * *
Отрицание отрицания
Отрицаем любовь, ласки всем раздавая,
Оставляя любимых, отрицаем себя,
Отрицаем добро, матерей забывая,
Отрицаем и смысл, жизнь прожив не любя.
* * *

Категории философии
Форма и содержание
Надежды лучшие круша,
Сначала тихо и несмело
Ползёт змеиная душа
Из форм великолепных тела.

Не сразу замечаем мы
(Влюблённое слепо сознанье),
Как из телесной глубины
Ползёт дурное содержанье.
* * *
Когда скрывают содержанье
В благообразной форме слов,
Чтоб трудным сделать пониманье –
К подвоху будь всегда готов.
* * *
Коль содержание не в норме
И отклонение сильно,
Оно всегда меняет форму
Того, во что помещено.
* * *
Сущность и явление
Людская  суть под маской скрыта,
Но  маска эта не одна,
И лишь во сне в лице открытом
Порой  является она.
* * *
Суть познается чрез явленье.
Душа – темна, видна лишь грудь.
В чём женской сути проявленье,
И как познать нам эту суть?
* * *
Возможность и действительность
Избранникам дарит возможность судьба
Схватиться за хвост  жар-птицы,
Для  прочих действительность – это борьба,
И счастье им только снится.
* * *
Необходимость и случайность
Необходимость заставляет
Плыть против бурного теченья,
Случайность быстро всё меняет:
И жизни ритм, и отношенья.
* * *
Когда всё ЭТО происходит,
Мужчина много обещает,
Случайность нас друг с другом сводит,
Необходимость разлучает.
* * *
Причина и следствие
Есть следствие причины  – битие,
Но это – чисто философский довод:
Нас часто убеждает бытие,
Что для битья скорее нужен повод.
* * *
Чем старше возраст у мужчины,
Тем женщины милей и краше.
Тому есть веские причины:
Глаза и слух слабеют наши.
* * *
Чувств охлажденье  – жизни норма:
Поскольку времени теченье,
Меняя содержанье с формой,
Меняет вектор увлеченья.
* * *
О важности сравнений
В сравнениях по жизни мы проходим,
Сравнения –  важнейший инструмент:
Путём сравнений к выводам приходим
И открываем истины момент.
* * *
Об относительности счастья
Оно зависит от фантазий
Иль от потребностей желудка:
Одним комфортно в унитазе,
Другим в садах Эдема жутко.
* * *
О мере
Всегда мы чем-то измеряем,
И меры разные нужны:
Одним безмерно доверяем,
Других мы проверять должны.
* * *
Вина испитого объём
Меняет мира восприятье:
Одних порой не узнаём,
Другие кажутся приятней.
* * *

Эротическая эклектика
Суть форм иных столь очевидно
Волнует явью взгляд мужчины,
Что страха следствия не видно
Сквозь содержание причины.
* * *

Инстинкт

Заметив женщину, идущую навстречу,
Тем более хорошую собой,
Любой мужчина расправляет плечи,
Живот невольно втягивает свой,
Упругий шаг мгновенно заменяет
Не слишком стройных шаркание ног,
Взор мужеством и силою сияет.
Не человек идет, а полубог!
Прошла она, под тяжестью забот,
Успев, однако, на него взглянуть…
Поникли плечи, вновь упал живот,
Понурив голову,  он продолжает путь.

   * * *
Идет Она с «добычею» в руках
Душевного почти на грани срыва,
И ноги на высоких каблуках
Болят, как два огромнейших нарыва.
Увидела мужчину пред собой
В коленях ноги распрямились сами,
Пошла с красиво поднятой главой,
«Ударив»  проходящего глазами.
Он за спиной, но всё ж успел взглянуть…
Вздохнула облегченно даже,
Опять немного опустилась грудь,
И тянет руки «чёртова поклажа».

    * * *
Природа  этого явленья –
Не плоти низкое желанье,
А лишь слепое проявленье
Процессов в нашем подсознаньи.

А жизнь проходит стороной

Стремглав по жизни мы бежим,
Красот земных не замечая,
В водовороте дел кружим,
На воздух выбраться мечтая.
Со всех сторон нас давят стены,
На небо некогда взглянуть,
Не знав, забыли запах сена,
И не пытались в нём уснуть.
Живём от сна и до постели,
И, нервы натянув струной,
Быстрей достичь стремимся цели,
А жизнь проходит стороной.
Подумать надо бы сперва,
Что в гонке жизнь быстрее тает,
А поколенья через два
Добро потомки промотают.

Опыт его бесценен

Не стало легендарного Ли Куан Ю. Человека, который менее чем за три десятилетия из страны с отстающими позициями создал государство, по-настоящему работающее в интересах общества и личности.
"Литературная газета" в преддверии тридцатилетия перестройки открыла дискуссию о проблемах данного процесса. Всё ли правильно делали представители советского управленческого аппарата во главе с Горбачёвым?
Ответ на этот вопрос представляется очевидным. Не просто НЕТ - скорее далеко нет. Ещё более точно - совершенно нет.
Открываем книгу Леонида Млечина "Шелепин", изданную в серии "Жизнь замечательных людей". Оказывается, план по мирному переходу к демократическим параметрам был сформулирован аж в середине шестидесятых годов. Ни много ни мало - с учётом советской ментальности. Сумей "железный Шурик" воплотить хотя бы часть из этих замыслов - всё могло пойти по-другому. Но История не знает сослагательного наклонения.
Однако выводы из зарубежного опыта мы сделать не только можем, но и должны. Сегодня средства массовой информации приводят ряд афоризмов Ли Куан Ю, которые реформатор не просто изрёк, но и не стеснялся воплощать каждый день:
  1. Чтобы побороть коррупцию, начните с того, что посадите трех своих друзей. Вы точно знаете за что, и они знают за что.
  2. Начать с проповеди высоких моральных принципов, твердых убеждений и самых лучших намерений искоренить коррупцию – легко. А вот жить в соответствии с этими добрыми намерениями – трудно.
  3. В современном мире ваша ценность определяется вашими навыками и знаниями. Вы можете быть гением, но если вам нечего предложить на рынке труда, то чего вы стоите?
  4. Если бы я должен был описать одним словом, почему Сингапур преуспел, то этим словом было бы «доверие» (confidence). Именно доверие к нам позволяло иностранным инвесторам основывать свои фабрики и заводы в Сингапуре.
  5. Если же мы не сможем усилить свою команду талантливыми иностранцами, то и попасть в высшую лигу государств мира нам тоже не удастся.
  6. Если мы можем расти, но решим этого не делать, то мы глупы.
  7. Если неправильно управлять страной, все умные люди уедут.
  8. Люди хотят видеть у власти честное, хорошее, чистое правительство, которое добивается реальных результатов.
  9. Люди, обладающие значительными сбережениями и активами, по-другому относятся к жизни. Они более уверены в собственных силах и принимают на себя ответственность за себя и за свои семьи.
  10. На пляже много гальки, много красивых камешков, но это просто галька. Время от времени наталкиваешься на настоящую драгоценность, подбираешь ее, полируешь.

Казалось бы - так легко придерживаться этих нехитрых правил в любой стране.
Что же в конечном счёте сдерживает нас?

Валерий Харламов. Жизнь как на ладони

11 декабря в пресс-центре "Российской газеты" в Москве прошла презентация книги Максима Макарычева "Валерий Харламов", вышедшей в серии "Жизнь замечательных людей" в начале текущего месяца. На мероприятии присутствовали друзья и члены семьи главного героя.
Младшая сестра хоккеиста Татьяна не скрывает, что, читая книгу, буквально "ревела. Как наяву вновь увидела родителей, Валерку" - отметила она в коротком интервью.
В пятницу один из экземпляров нового издания оказался у меня в руках. Стало понятно, что приведенные слова - абсолютная истина. Максим Макарычев - известный журналист-международник, в "классическом" формате дебютирует, а вот для дочернего проекта - "ЖЗЛ: биография продолжается" в недавнем прошлом написал книги о хоккеисте Александре Мальцеве и бывшем кубинском лидере Фиделе Кастро. И создавая новую биографию в "рекордно короткие сроки" (о замысле выпуска книги впервые было упомянуто в январе 2014 года), автор придерживался тех же канонов, что и при характеристике ныне живущих деятелей. Харламов показан по-настоящему живым, при чтении книги создаётся ощущение, что каждое событие происходит вот в эту самую минуту, в непосредственной близости от любого из нас. Уйдя неумолимо рано в результате нелепой трагедии на мокрой московской дороге, великий хоккеист остался в истории советского и российского спорта настоящей Легендой. Легендой номер семнадцать...
Сегодня Харламов был бы уже трижды дедом: сын Александр в 1998 году стал отцом первенца, названного в честь деда. А двух красавиц-внучек подарила дочка Бегонита. Валерий Харламов-младший решил нарушить династическую традицию, и в отличие от прадедушки, деда и отца клюшку в руки пока не берёт. Потрясающе напоминающий великого деда парень увлекается зарубежной музыкой, и в июле этого года, согласно сообщению в одной из социальных сетей, "сделал выбор". Какой - видимо, знают и понимают только близкие. Вопросы же по поводу знаменитых родственников молодого человека слегка стесняют...
Как бы там ни было, а новая книга вышла рекордным тиражом - 20 тысяч экземпляров. И это только первое издание. Судя по возрастающему интересу к судьбам героев спорта, в ближайшее время можно ожидать как дополнительных тиражей данной биографии, так и жизнеописаний других спортсменов нового и новейшего времени. Их в Советском Союзе и России, к счастью, немало... И жизнь каждого - как на ладони, символ трудолюбия, упорства и успеха.

Александр Зрячкин

Воспоминания о лете

В Саратов ненадолго обещают возвращение восемнадцатиградусного тепла. И не простого, а с ясной солнечной погодой. При мысли об этом мне почему-то вспоминается фестиваль "Свободный микрофон над Волгой", прошедший в Национальной деревне Парка Победы, что расположен на Соколовой горе.
Дабы сориентировать читателя на то, что так называемая "провинциальная" поэзия живёт своей жизнью, приведу два видеофрагмента - выступление Наталии Шиндиной. Говорить о том, лауреатом скольких премий она является на сегодняшний день, не имеет смысла. Кто ищет информацию - найдёт всегда и всё.
Предлагаю просто насладиться современным Словом...
Файлы:
VID_20140809_165444.3gp (202.01 МБ)
VID_20140809_165601.3gp (261.84 МБ)

ПЕВЦЫ ТАНАТОСА

Главное оружие против России – это не ядерные бомбы, а мёртвые воды культуры

Сегодня мы смотрим смерти в лицо. Она широко гуляет в искусстве,  выпячиваясь в громких премьерах, на распиаренных презентациях. Ей аплодирует эстетствующая критика. Мы постоянно видим певцов Танатоса на телеэкранах, страницах газет, торжественных церемониях. И смерть, обласканная, несёт свои воды туда, где вьются родники жизни – в ядро культуры.
Однажды мы уже проходили это, и всё плохо кончилось. Мы не заметили, как под видом критики закостеневшего официоза, издеваясь над нашей жаждой обновления и прорыва, в ядро культуры проникает и барски размещается в нём нечто игровое, эпатажное и бессмысленное.
Мы не смогли понять, что вместе с мумиями эмиграции и кумирами западных обывателей к нам стучится наша погибель. Что сегодня не нужны ядерные бомбы и вирусы. Направьте мёртвые воды на культурные родники, и цивилизация рухнет.

Из полутьмы

В здоровом обществе смертоносное творчество загнано на периферию культуры. Чем дальше от ядра, от источника света, тем ощутимее ветер Танатоса.
Мир творческой полутьмы не особо опасен. Здесь живут себе и творят непризнанные гении и экспериментаторы всех мастей. Кто-то воюет с памятниками или беседует с духами, кто-то вдохновляется адом подполья или одиноко эстетствует, кто-то изображает безумие или реально сходит с ума. Здесь территория, откуда изгнаны смыслы, где ненавидят героев, презирают социальных мечтателей и глумятся над Эросом восхождения. Здесь царство художников, движимых волей к смерти.
Смертоносцы могут быть вполне респектабельны и высоко образованны. Но все они – маргиналы, которым в здоровом обществе прорваться в ядро культуры не суждено. Государство всегда защитится, потому что для него этот прорыв равносилен самоубийству. Да и само общество не примет такого творчества, потому что ему не хочется жить в перевёрнутом мире, где чествуют антигероев и люди нормы подвергаются ежедневному оскорблению.
Прорыв маргинала возможен только в случае трагического перерождения, когда в результате потрясения у творца меняется философия. Когда человек сам себя вытаскивает из болота за волосы.
В больном обществе или предназначенном на заклание смертоносцы перемещаются в культурное ядро механически. Их переносят и делают модными. Их включают в образовательные программы и пиарят по телевидению. Из них создают современную классику. Им вручают премии и вешают на грудь ордена.
Массовое, стадное перемещение маргиналов не может не породить катастрофу. Оно чревато либо стремительным обрушением, как было в СССР, либо перерождением цивилизации, когда она из примера для человечества превращается в жупел. В цивилизацию смерти, отринувшую стыд, закон, веру и отправляющую войска туда, где преступно вырос уровень жизни.

Певцы и лохи

Маргинальная революция сама по себе невозможна. Смертоносцы не способны восстать и взять штурмом ядро культуры. Их искусство неизбежно разоблачает себя как убожество, скрытое за эстетической имитацией или издёвкой.
Они проникают в ядро, только обретая союзника. И становится им либо фашиствующая элита, либо педальные лохи, которые, мечтая о невозможном, действуют против себя.
У нас в роли таких лохов выступили кремлёвские и лубянские националисты. Именно они, подрывая советский строй, втащили в культурное ядро как певцов национального возрождения, так и певцов Танатоса.
Страна Советов не могла уцелеть, как бы единодушно народ не ратовал за её обновление. «Обновлённый СССР», где в ядре культуры разместились певцы России и певцы Танатоса, это умерщвлённый СССР.
Заветной цели властные националисты достигли. Только радость оказалась невелика, поскольку Россия любимая вместо возрождения сразу пошла вразнос. Общество отшатнулось от советских культов, объявленных ложными, а ухватиться за новые не смогло. Не за что оказалось хвататься.
Не оказалось ни идей, ни героев, способных окрылить русский мир, вырвать его из банальности. Народу были предъявлены бубличные фантазии и крайне сомнительный список для почитания.
И хвалёное русское зарубежье нашу землю не осчастливило. Не родила эмиграция ничего по-настоящему вдохновляющего и достойного восхищения. Это родная сторонушка разродилась красной религией и великой культурой, которая в итоге и удержала страну от исчезновения. А эмиграция жила с глазами на затылке и копила «тяжёлый бред души больной». Её мумии выползали из склепов и пугали возмездием. Народу светила порка за убийство царя и вечное непрерывное покаяние.
В чём певцы России оказались по-настоящему состоятельны, так это в эскалации ненависти. Они просто гениально раскручивали вихрь антисоветизма. Так как Солженицын не лгал никто в истории русской литературы. Да и другие старались не отставать.
Но на ненависти ничего не построишь. Антисоветский агитпроп культуру не создаёт. Её создаёт огонь творчества, загорающийся от великих идей и великого созидания, а с этим дело обстояло неважно. Идея возвращения в прошлое была просто смешна, поскольку прошлое это кончилось двумя революциями. А постсоветское созидание свелось к грабежу.
Состояние культуры после 1991 года неслучайно оказалось катастрофическим. В ней бил скромный родничок национального творчества, которое поддержки не получало, поскольку не было национальной буржуазии. И по полной программе вспухал Танатос.
«Цветы зла» всходили быстро, приобретая безумные формы: самоунижение, самооговор, тотальный стёб, шизофренический гедонизм, атака на человечность. Уши спонсоров торчали здесь всюду – художники благодарили благодетелей своих и тусовались с ними на презентациях. Творчество смертоносцев поддержала антиэлита, присосавшаяся к власти и стремящаяся создать такой строй, где никакие социальные мечты не воскреснут. Для этого ей нужно было обрушить общество, влив в ядро культуры весь яд и заткнув рот тем, кто болтает об идеалах.
Вернувшийся Солженицын быстро расстался с надеждами стать глашатаем мудрости и наставником кесарей. Его увешали орденами, включили в школьную программу и очень быстро заткнули. А когда мудрец ломанулся в эфир с речами, где каждое слово – золото, всплыл компромат. Не грубые фальшивки, как раньше, а нечто вполне убедительное. Ему ясно дали понять: он нужен только как антисоветчик. И не ему одному. Неслучайно газета «Завтра» умножилась авторами, которых на её страницах невозможно было представить.

Эпоха Танатоса

В девяностые годы смертоносное творчество полностью совпало с официальной идеологией. Власть объявила национальной идеей деньги. Библейская аналогия её не смутила. Так началась невиданная глава в истории нашей страны – эпоха Танатоса.
В ядро культуры втащили всё, что дышало смертью. Одним из первых в неё втащили обглоданного Платонова. Новых идеологов интересовало лишь то, что он написал в годы отчаяния – только антиутопии и издевательства над символами собственной веры. И их особенно радовал его русский максимализм, указывающий верное направление – в смерть, в озеро Чевенгура.
На невероятную высоту был поднят Булгаков, ставший одной из главных фигур в игре чёрными. Булгаков ностальгировал по России, которую невозможно вернуть. Он создал Шарикова. Он заполнял сознание бесовщиной. Но его главным блюдом был гностический пафос – прощание с отвратительным земным бытием и переселение в смерть, в долгожданный покой.
Новых идеологов не заботили метания и прозрения русских гениев. Им нужны были мёртвые воды литературы. Поэтому возрождение Платонова и интерес Булгакова к Сталину они снисходительно причислили к конформизму.
Им нужно было заменить всё это русское беспокойство обречёнными нотами и звоном стилистики. Им нужно было принизить Маяковского с Шолоховым. В них было слишком много жизни и подлинности. Поэтому раздувался Бродский с его камланием и предсмертной истомой. Поэтому вкатывали в гору Набокова с его имитациями и демонстрацией техники.
Священной коровой стал Герман с его похоронным гимном и эстетикой отвращения. Над чем потешается главный герой в омерзительном «Хрусталёве»? Славного доктора забавляет то, что больные не верят в смерть. Уже гниют, но не верят. А поверить должны!
Следом за пробивными фигурами в ядро культуры хлынула вся маргинальная мертвечина: обэриуты, Ходасевич, Мамлеев, целая толпа пишущих и поющих постмодернистов. Мы помним, как пиарили фильмы Муратовой, где нет ни проблеска света, или Литвинову, чьи герои – это просто проводники в мир иной.
Новые идеологи вбросили в русский мир всё, что шокировало и ломало культуру: от Тинто Брасса на широком экране до тяжёлого порно видеотек, от де Сада до Трахтенберга, от «Лесоповала» до «Х** забей». Не перечислить всех, кто в это время включился в танатальное рвачество и начал торговать гнилью – импортировать или производить её здесь.
Возникла танатальная критика, приветствующая маргинальное творчество и встречающая в штыки любое проявление социальной мечтательности или ностальгии по норме.
И как следствие – пала реальность. До сих пор передёргивает, когда вспоминаются эти годы.

В полутьму

Сегодня ядро русской культуры наполнено смертью. Ушедшие певцы Танатоса прославляются в статьях, передачах, книгах и фильмах. Из них делают носителей истины, погубленных тоталитарным режимом или сумевших спастись. Истина эта не особо затейлива: все надежды угасли, а идеи не стоят ломаного гроша, поэтому «на смерть, на смерть держи равненье».
А здравствующие певцы Танатоса наслаждаются почётом и инвестициями. Они пишут учебники и говорят в микрофоны, указывая государству кратчайшую дорогу на кладбище. Под флагом защиты детства пропагандируют ювеналку. Под флагом современности – гендерную революцию и секспросвет. Под флагом гуманизма – эвтаназию и торговлю детьми. Они представляют свои творения, где стебутся над историческими страстями и утверждают сладостное бесчувствие.
Нельзя сказать, что у этой публики всё идёт гладко. Русское сознание оказалось сложней. Оно велось, катилось ко дну, а затем как-то затормозило. Шок, вызванный колоссальными жертвами новой эпохи, породил советскую ностальгию и культурный протест. Мёртвые воды стали спадать и на затопленном поле обнажаться островки жизни.
Спонсоры смерти запаниковали и бросились к обманутому союзнику. Соловьям, поющим об утраченном рае, подбросили денег на агитпроп и даже отсалютовали юбилею Романовых. Но союзник давно не тот. На фоне русской беды его былая ненависть поутихла. Белое стало сближаться с красным. И только часть национальных мечтателей, как Вечный Лох, сомкнулась с Братством Танатоса, даря ему свою удаль и возрождая диссидентство в его классическом виде. Кому-то мало одного Русского Креста. Нужен второй и последний.
Нас не убили мёртвые воды. Нас защитила советская эпоха с её героями, культом жизни и человечности. Но о спасении пока нет и речи. Вот когда мёртвое будет оттеснено в свою полутьму, свою заграницу, когда у каждого певца Танатоса будет печать на лбу, как у Горбачёва, тогда можно будет говорить о спасении. А пока мы смотрим смерти в лицо, и она улыбается.

ЖУЛЬЁ ПОД КРАСНЫМ ФЛАГОМ

Против КПРФ крайне трудно возбудить дело. Следователи ловко перевирают заявление и стряпают «отказное». Они не признают факт мошенничества. Они закрывают глаза на поддельные документы, изготовленные в зюгановской бухгалтерии. Они очень стараются, чтобы жульё, снующее под красным флагом, ушло от ответственности за обман и подлог. Но уголовное дело против КПРФ неизбежно, как крах капитализма.

Бывает, жизнь преподносит сюрприз. Звонит сердечный человек с предложением поработать на коммунистов. Они создают свой канал. Его лицом должна стать программа «Точка зрения», для которой ищут главного режиссёра.

«Это будет партийная будка?» «Нет, они хотят собрать здоровые силы общества. Всем дать слово». Тогда всё в порядке, работаем.

Ты приходишь на съёмочную площадку, где видишь кондовый интерьер и банальную графику. Как режиссёр, ты понимаешь: картинку, конечно, можно улучшить, но важнее другое – вдохнуть во всё это жизнь, и зритель забудет про мелочи. Его увлекут тема, люди, позиции.

Ты включаешься и начинаешь пахать: предлагаешь темы, определяешь драматургию, направляешь ведущих, вылизываешь монтаж. Ты делаешь живую программу, где люди говорят то, что думают, резко, по существу.

Программа стремительно набирает рейтинг в Сети. Мы на подъёме. Тебя смущают только два обстоятельства.

Обстоятельство первое – на канале КПРФ невозможно организовать разговор о марксизме и красных смыслах. И то, и другое страстно обсуждают «здоровые силы общества» на соседних порталах, а здесь, где, казалось, сам Бог велел говорить о Марксе и коммунизме, никто слово брать не желает. Начальство «Красной линии» ужасается этой инициативе и хочет, чтобы мы об этом забыли. А нам как-то не забывается, и мы всё дергаем коммунистов за больные места, пристаём, раздражаем вопросами.

Главный редактор «Точки» вместе с группой писателей направляется на встречу с Зюгановым, где главному коммунисту задаётся вопрос: есть ли у КПРФ идеология? Зюганов приветлив и откровенен. Он говорит: ребята, конечно, есть, вот она! И достаёт брошюру «Анекдоты от Зюганова». Ему кажется, что это прикольно.

А потом мы видим Зюганова у себя на площадке. Глава партии вплывает вальяжно, как босс, и в его оборотах речи чувствуется что-то заученное. За все наши 115 эфиров это был единственный случай, когда к нам влился дух партийной номенклатуры. Тогда программу о событиях 1993 года спасли Бабурин и Болдырев.

И обстоятельство второе – хамство и жульничество коммунистического продюсера.

Вокруг нашей группы вертится плут, мелкий бес, который всех пытается перессорить. У него масса идёй: как отнять часть зарплаты, как обмануть на доверии, как заставить переработать, не платя ни копейки. А ещё – как в нашу программу ввести «улучшения», позволяющие откусить от бюджета. Он предлагает тебе делать минисюжеты и получать деньги, часть которых нужно будет кому-то отдать. Через него, разумеется.

Он прибегает между эфирами и подсовывает бумаги об оплате труда. Он спешит и поэтому просит довериться. Потом по этим бумагам тебе выплачивают половину зарплаты.

Он заявляет, что гостевые редакторы (две интеллигентные дамы) пропили деньги, отпущенные на чай для гостей. Ему, мол, принесли чек из пивного бара. Дамы требуют позорный чек предъявить, он отказывается.

Тем, кто служил в армии, известен этот тип – политрук из дремучей воинской части, у которого ни слова без мата. Стравливать людей, выдумывать мерзости, врать в глаза, прикрываясь чудовищной демагогией – вот методы этого существа.

Наша программа ему крайне нужна, потому что закрывает львиную долю эфира. Только он хочет и работу получать, и жульничать, и хамить. Он так воспитан в дремучем политотделе.

В конце концов, красный продюсер достаёт так, что ты его посылаешь. Ровно туда, куда принято. Казалось бы, всё, работа на канале завершена. Оказывается, нет. Через день-другой он наводит мосты, заявляет, что ему всё равно, куда его посылают, для него «дело – главное». Другими словами, он не может найти замену.

Ты возвращается к программе покинутой, к своей творческой группе, которая отказалась работать с другим режиссёром, и дорабатываешь остаток контракта. Всем нам громко гарантируют новый контракт и прибавку к зарплате. Юристы, мол, уже трудятся над составлением документа, где всё будет прописано: и медицинская страховка, и даже оплачиваемый отпуск! Короче, отныне всё будет по-человечески. Поэтому надо работать и ждать. Верьте: никто никого не обманывает! Это говориться публично, при десятках свидетелей. И в итоге оказывается совершенно отмороженной ложью.

Нет никакого договора, как выясняется. Никто и не думал его составлять. Думали о том, как надуть «Точку зрения» в самом сложном месяце года, январе, когда экспертов крайне сложно найти. Планировали мошенничество – чтобы группа отработала этот разгонный месяц, а потом ей сунули ползарплаты по старому договору и – до свидания! Штрейкбрехеры к тому времени были уже наготове.

Расставались с нами чисто по-свински. Нас ведь нельзя просто обокрасть и прогнать. Нам нужно выкатить истерические претензии. И вот их выкатывают. «Точку зрения» обвиняют в том, что она не стоит в партийном строю (а мы на это и не подписывались) и что «улучшений» в программе немного (то есть мы не даём полакомиться бюджетом).

Но главным преступлением оказывается не это. Нас обвиняют в излишней критике Гайдаровского форума и совершенно непозволительных высказываниях в адрес… Лени Рифеншталь.

Оказывается, мы слишком грубо отозвались об этом деятеле кино в программе, посвящённой Блокаде. Либералы, действительно, пригласили её на свой форум, но в этом нет ничего особенного. Никакого неуважения к памяти ленинградцев. И в показе «Триумфа воли» в городе, где погибли 800 тысяч жителей, тоже нет ничего особенного. И во вручении автору этой фашисткой агитки премии, да ещё в знаковый день, 22 июня, тоже нет ничего особенного. Это вовсе не плевок в лицо всем, кто знает, что такое нацизм.

Завершение диалога с руководством «Красной линии» передаю полностью, потому что ситуация походила на постмодернистский гротеск:

- Лени Рифеншталь – бестия Третьего рейха.
- Ну вот, «бестия»! Гиммлера тоже «бестией» называют, а он спас сто евреев.
- Это были представители богатейших семей, которые откупились от газовых камер.
- Ну и что!
- Лени Рифеншталь была любимицей Гитлера.
- Ну и что!! У Сталина тоже были любимцы!
- Ей на съёмочную площадку привозили людей из концлагеря, а после съёмок отправляли обратно и умерщвляли.
- Ну и что!!!

После этого мы просто встали всей нашей «Точкой зрения» и ушли. Есть предел, согласитесь. Мы же на «Красной линии» хотели работать, а не на «Чёрной».

Уже на улице, испытывая жгучее желание вымыть руки, ты осознаёшь во всём железную логику. Вот была бы жива философия, не свелась бы идеология к книжечке анекдотов – не возникло бы болота, в котором завелись бесы.

А вскоре выясняется, что ты вляпался во что-то совсем гнилое. КПРФ, как работодатель, тебя просто грабит, выплачивая половину зарплаты. Да ещё в бухгалтерии ты натыкаешься на поддельные документы. Оказывается, коммунисты подпись твою подделали, чтобы украсть отпускные. И что они там ещё начудили – великий секрет.

Ты обращаешься к руководящим товарищам с просьбой одёрнуть своё жульё. Но товарищи всем видом показывают: мы – власть, мы – под охраной и с кучей бабок, и твои обращения нам, хозяевам жизни, до фонаря. Ничего ты не добьёшься, голь беспартийная, как ни кричи.

И пока их прогнозы сбываются. Заявление футболят из отдела в отдел. Следователи лгут без стеснения и отказывают в возбуждении дела, где обман и подлог очевидны. КПРФ явно воспринимается как часть властной системы – корова священная, которая мычит о правах трудящихся только для того, чтобы хорошенько кормили.

ОБЩЕСТВО МЁРТВЫХ БАРДОВ часть 4

Пастырь

Однажды один бард пришёл к другому с подарком – звонкой, весёлой песней:

«Бывало в обороне
Мы мокли под дождём,
Теперь сидим в «Риони»,
Едим и вина пьём…
Имей же, Рейган, совесть,
Пойми, к чему клоню –  
Ведь всё, за что боролись,
Записано в меню!»

Есть нечто показательное в этой песне. Нечто демонстративное. Вот не просто указать на своё ничтожество, а ещё по струнам махнуть – чтобы на весь мир разнеслось.
Казалось бы, интеллигенция обречена мыслить сложно. Её мотивы не могут быть примитивными. Она не может уподобляться мещанам. Так почему она это поёт? С какой дури она утверждает такое? Ведь боролись за человечность, за свою страну, за историческое бытие, которое Гитлер хотел прекратить. Не за меню же.
Но в том-то и дело, что и поющий, и слушающий – это интеллигенция особого рода. Это «псевдо», перерожденцы – новая, быстро растущая общность, предавшая собственный класс и ставшая ядром армии обывателей. Эта общность сохраняет все внешние признаки интеллигенции. Она вежлива, умыта, причёсана. Она читает, пишет и рассуждает. Но она абсолютно враждебна всему, что жизненно важно интеллигенции. Она враждебна её вечному беспокойству, её увлечённости делом, её духовному восхождению. Она враждебна русской хилиастической ностальгии. Ей отвратительно историческое движение, государственное строительство. Она презирает людей, которые в это вовлечены. Ей смешны поиски истины, каких-то там метафизических оснований. Она абсолютно всё знает. Ей любо другое – желудок, комфорт и фрондёрство.

Охрименко песенку свою, привычно отмороженную, посвятил Окуджаве,  который с каждой её строкой оказался полностью солидарен. Он написал практически то же в стихотворении «Божественное». Там знаменитая тройка на фронтоне Большого театра срывается вниз и несётся по магазинам.

«…мимо троллейбусов, через снег,
чтобы под дикий трезвон уздечки
прочно припасть на все времена
к розовым россыпям сытной гречки,
к материкам золотого пшена…  
С Духом святым, и Отцом, и Сыном  
по магазинам... по магазинам...»

Булат Окуджава... Сакральное имя позднесоветских времён, усомниться в котором немыслимо. Он – гуру, нравственный символ и вообще «наше всё». Его любят слепо и предано. Всё, что он поёт, гениально. Всё, что говорит, мудро. Он символ движения, объединяющего поэтов с гитарами. На его выступлениях люди встают и качаются, взявшись за руки.
Так было вплоть до девяностых годов. А потом пришла история, и её ветер стал срывать лукавые маски. Слетела она и с лица Окуджавы. «Поэт и гражданин» приветствовал расстрел Белого дома, поддержал «реформаторов», поклонился Ельцину, с руки которого ел, и истерично, на всю страну, восславил террориста Басаева. «Нравственный символ» ни единым стихом и аккордом не отозвался на горе миллионов людей, сброшенных в нищету и отчаяние. Он увлечённо смотрел «Санта-Барбару», ездил на заседания казённых комиссий (где собирались сплошь люди-символы) и обвинял в бедах, постигших страну, национальную психологию – русскую суть.
Число его поклонников в эти годы резко пошло на убыль. Трудно любить поэта, даже сладко поющего, если он встал на сторону ликвидаторов государства, да ещё в оправдание этой публики несёт злобную чушь. В ком восторжествовала ужасная национальная психология? В его друге Чубайсе? В Гайдаре, Бурбулисе, Березовском и прочих, ни к ночи помянутых? Русская суть проголосовала за сохранение СССР и его обновление. Она не голосовала за распад, дикий рынок, анархию. Эта суть очень консервативна. А если речь идёт о русских маргиналах, которые сгрудились в банды, то создайте условия, и они появятся в самой благопристойной стране.
«Поэты плачут, нация жива!» – пел бард в эпоху, когда страна поднималась. А когда она катилась в пропасть, демонстративно уставился в телевизор. Убийство комара в 1982 году Окуджава пережил тяжелее, чем отчаяние и гибель миллионов людей в девяностые. В то время многие задавались вопросом: ну и где твои слёзы, поэт? Может, ты поплачешь немного, чтобы нация не умерла?
В планы барда это никак не входило. От него услышали нечто далёкое от сострадания. Он обозвал людей, отстаивающих советские ценности, «войском без крыл», которое атакует свободу, но уже не победит, как «в том, сорок пятом». Он призвал подсадить «Ивана» на «деньжата», чтобы он шкурничал, а не ездил на танке. И сочинил позорнейший «Гоп со смыком», где прокричал про «фашистов», которым рукоплещет толпа, не заслуживающая называться народом.

«…зря я обольщался в смысле масс.  
Что-то слишком много сброда —  
не видать за ним народа...  
И у нас в подъезде свет погас».

Когда знаменитый актёр Владимир Гостюхин сломал пластинку Окуджавы на митинге, либеральная общественность усмехнулась. Она была уверена: всё это только добавит певцу популярности. Но в тот момент что-то фундаментально треснуло. Нырнуло это имя куда-то, прямо с митинга – в тень, где сегодня и пребывает. И как бы ни усердствовал в наши дни хам биограф, как бы ни обзывал всех, кто не возлюбил Окуджаву, былого уже не вернуть. Поступки и откровения барда заставили взглянуть на его творчество трезво. И нарисовался настоящий портрет – таящегося до поры русофоба, псевдоинтеллигента с гитарой, который растянул на десятилетия один до омерзения расчётливый звук.

Окуджава рано сделал своё открытие. Он первым увидел, что существует на свете не просто маленький человек, а человек, дорожащий собственной малостью. Этого человека пугают марши и громкие фразы. Ему никакое движение, никакие лозунги и поиски не нужны, а нужны умиротворение, покой, бестревожность. Этот человек измучен песнями о героях, которые горят в самолётах и бросаются на пулемёт. Ему это неприятно, потому что сам он на месте героя не хотел бы оказаться даже во сне. Он заждался другого – того, чего в советской культуре просто не существует: песен о малом, интимном, печальном. Того, чего эта культура упорно не желает производить. Она ведь так навязчиво и шумно устроена – всё взывает, учит и не даёт попечалиться. А не надо учить, не надо шуметь. Нужно тише, спокойнее, обречённее. Нарастить вокруг себя скорлупу и насладиться своим одиночеством, своей незначительностью, своим разочарованием в жизни – вот чего этот человек ждёт. Помоги ему. Дай ему то, что он хочет, спой ему его колыбельную, и он вознесёт тебя до небес. Он будет внимать тебе словно богу.

«Когда мне невмочь пересилить беду-у,
Когда подступает отча-аянье-е,
Я в синий тролле-ейбус сажусь на ходу-у,
В после-едний, в случа-айный.
Последний троллейбус, по улице мчи-и,
Верши по бульварам круже-енье,
Чтоб всех подобрать потерпевших в ночи-и
Круше-енье, круше-енье…»

В страстном стремлении нравиться Окуджава признавался неоднократно. В этом было что-то небардовское. Когда его товарищи зачехляли гитары, оскорблённые качеством аудитории, он готов был петь дальше. Друзьям-бардам были неприятны пустые, мелкие люди. А ему они и были нужны. Он знал, что сейчас заведёт шарманку свою про троллейбус, и аудитория размякнет и станет печалиться. Каждый слушающий вспомнит о себе, крохотном и несчастном, и проникнется к автору, тронувшему его за живое, чувством светлой признательности.
Этот метод обольщения Окуджава с годами довёл до блеска. Он научился нравиться. Для этого было не так много нужно. Он достучался до своего слушателя. Он спел ровно то, что мелкодушие хотело услышать.
Вслушайтесь в песню «Бумажный солдат». Это смех над хилиазмом, над идеей служения, защиты, противоборства. И это очевидное торжество того, кто ни сражаться, ни гореть не собирается.

«А он, судьбу свою кляня,
не тихой жизни жаждал,
и всё просил: "Огня! Огня!"
Забыв, что он бумажный.
В огонь? Ну что ж, иди! Идёшь?
И он шагнул однажды,
и там сгорел он ни за грош:
ведь был солдат бумажный».

Можно представить, какой звон эмоций порождала эта песня в мелкой душе! Как она возвышала над «бумажным солдатиком», которым теперь назовут всякого, кто борется, отстаивает, «изображает героя». Песня избавляла от комплексов и наполняла невиданной спесью. Пустота, наедающая ряшки по ресторанам и хиляющая по улицам стиляжной толпой, обрела смысловое оружие – сокрушительный символ. И она держится за него уже более полувека. Неслучайно, розовый поросёнок, устроившийся в кино, ухватился за этот образ, пытаясь свалить с пьедестала последнего неуниженного героя – Гагарина. А ещё неслучайно то, что все, кто сегодня воспевает тлен и безверие, расписываются в своей любви к Окуджаве.

Он стал пастырем в глазах мелкого человека, жаждущего развенчать всех героев. Того самого человека, который вскоре будет с упоением читать мерзости перестроечных публицистов. Бард отпустил ему все грехи. Но главное – он дал этому человеку псевдомораль. Слабость, греховность и мелкодушие прекрасно сочетаются с человечностью. В них-то и проявляется человечность. Такова логика Окуджавы, охотно, а иногда навязчиво признававшегося в воровстве, трусости, конформизме, безверии, демонстративно покупавшего порно и сообщавшего о своих походах в стрип-бар. Иногда он смущал собеседников, например, журналистов, вовсе не ждущих таких откровений и не знающих, что ними делать. Не хотелось им бросать тень на барда. Наивные. Именно таким его образ и должен быть, чтобы множить поклонников. Святой не тот, кто безгрешен. Нет безгрешных на грешной земле! Святой – тот, кто не указывает «великие цели», не тычет в нос «ненадёжными истинами», не тащит всех за собой и не пособничает «султанам», а просто живёт, как умеет.
А жизнь для Окуджавы состоит из мгновений плотского и душевного наслаждения. Пришла женщина, собрались друзья, наполнилась рюмочка – в такие минуты душа оживает. Ловить «мгновения» и означает для него – жить. «За мгновения!» – любимый тост барда.

«Я сидел в апрельском сквере.
Предо мной был божий храм.
Но не думал я о вере,
я глядел на разных дам…
Как на лавочках сиделось,
чтобы душу усладить,
как на барышень гляделось,
не стесняйтесь говорить».

Окуджава – это Ницше для муравьёв. Не только сверхчеловек сам себя судит. Это позволено и букашке, рождённой ползать. Окуджава предлагает всем «муравьям» равняться на себя, «муравья московского». Его философия: лови мгновения и не особо стесняйся. Наши грешки – это ничего, это дело житейское. Малое зло не считается злом, потому что есть зло великое – тирания, мрачная громада государства с его войнами, пафосом и фанатиками. Если мы в великом зле не участвуем, мы чисты и прекрасны. «Мы крылья белые свои почистим».

На сайте «Песни Булата» поклонники Окуджавы всё договаривают до конца. Вот типичное воспоминание о себе, любимом, в эпоху СССР: «Я, живший в той стране, свидетельствую, что общественное мнение не порицало ни браконьерства, ни таскания инженерами, мобилизованными на колхозные работы, овощей и фруктов с колхозных полей. Не зазорно было и проехать «зайцем» в общественном транспорте. Иными словами, если что-то «воровалось» у государства, людьми это не воспринималось, как нечто безнравственное. Почему? Да потому что само государство воспринималось именно как нечто безнравственное, бессовестное».
Так истинные поклонники Окуджавы решали нравственные проблемы вчера. Можно представить, как они их решают сегодня. Да им просто необходима ужасная власть – «безумный султан» или «партия жуликов и воров». Чем ужасней правители, тем глуше голос собственной совести. Не дай бог, власть изменится и исполнится высоты. Тогда исчезнет и оправдание. Логика же проста: делай что пожелаешь, а потом бери гитару и очищайся высокой песней про сволочей наверху. Булат Шалвович – это великая пристань для подобного рода публики. Он для неё и поёт.

Окуджава прекрасно понимал своего потенциального слушателя, этого прозябающего и погружённого в банальную суету человека. Того самого человека, чью душу истерзали официальные лозунги и героические примеры. Того самого человека, которого тянет сбросить с себя весь этот груз (культов, смыслов, избыточно умных фраз) и удовлетвориться простыми желаниями. Он видел, что его становится много. Нужно было найти для него какие-то правильные слова. И тогда он выползет из норки своей и придёт на концерт, где возьмёт за руки обретённых «друзей», и станет раскачиваться. Он испытает оргазм псевдоколлективизма, минутную гордость от того, что влился в некое праведное и тонкое «мы». Он пропоёт лживый гимн, не заметит лукавый образ, в него включённый (утопленницу Офелию), а потом убежит домой темнеющей улицей – вернётся в своё одиночество, свою тоску, отныне озвученную некой сладостной нотой. И уже навсегда окажется к этой ноте привязан.

«Держава! Родина! Страна! Отечество и государство!
Не это в душах мы лелеем и в гроб с собою унесём,  
а нежный взгляд, а поцелуй — любови сладкое коварство,  
Кривоарбатский переулок и тихий трёп о том, о сём».

Окуджава не был сумасшедшим, чтобы объявить: мы жалкие атомы, обречённые рассеяться и исчезнуть. Мы псевдоинтеллигенция, нашедшая удобную нам правду о человеке и государстве. Мы осознали нищету своего духа и хотим прожить свою жизнь без тревог и всяческих «восхождений». И каждого, кто вовлекает нас в борьбу, социальную работу и нелепое «восхождение», мы объявим безумцем, пособником «султана» и врагом человечества. Мы отобьёмся от этой «армии врагов». Мы разгоним их звуками нашего гимна. А потом уснём, не досмотрев «Санта-Барбару».
Он не был сумасшедшим, чтобы так петь. Не хочет мелкий человек жить с клеймом обывателя. Ему нужно себя уважать. Он хочет услышать про свои чистые помыслы и белые крылья. Поэтому бард про эти крылья и пел, объявляя свою паству «братством единомышленников». Он пел про «прекрасное и высшее», о котором не имел представления. И паства, понимая не больше, чем бард, с удовольствием за ним повторяла. Он тонко обслуживал это псевдосообщество, заполняя его кричащую пустоту некими горделивыми звуками.

Как пастырь, Окуджава усердно работал над собственным образом – гиппергуманиста. Его послушать – нет на земле большего добряка. На это повелись очень и очень многие, включая людей вовсе не мелких. Ну, как было не проникнуться подобными строками:

«Виноградную косточку в теплую землю зарою,
И лозу поцелую, и спелые гроздья сорву,
И друзей созову, на любовь своё сердце настрою,
А иначе, зачем на земле этой вечной живу?»

Сегодня, когда открылись глаза на всех без исключения добряков, слушать Окуджаву мучительно. Ты просто видишь приёмы. Видишь, как бард привлекает внимание гуманистической нотой, а потом вкачивает в сознание тоску, апатию, отстранённость. Как он спекулирует на теме войны. Как, пользуясь доверием к слову фронтовика, описывает то, чего не мог видеть, и наполняет фронтовую лирику плохо скрытой издёвкой. Как он под видом пацифизма протаскивает идею капитуляции и доходит в этом до крайности: рисует образ абсолютного зла («чёрный мессер») и говорит, что не желает с ним драться. Как противопоставляет ужасным генералам, думающим о войне, правильных лейтенантов, думающих о своих женщинах. Как он лукаво критикует «застой» с точки зрения революции – поёт про «комиссаров в пыльных шлемах», а потом отрекается от них по звонку политического будильника. Как постоянно намекает на некое посланное ему знание, а потом обманывает ожидания, напуская тумана. То есть просто играет на комплексе невежественного человека, который страшится признаться, что не уловил, о чём звук. Ты понимаешь цену строкам, предназначенным для женского слуха. Ты видишь личную технологию соблазнения – напеть даме, уставшей от грубой реальности, нечто для неё удивительное и тем покорить. Ведь не трепетные песни про «Ваше Величество» отражают истинное отношение барда к женщине, а шлягер «Старый пиджак», который мог состряпать только насытившийся «победами» хам.

Однако, есть и другое. Окуджава постоянно поёт о смерти. Десятки стихов и песен словно написаны живым мертвецом, полностью сконцентрированным на теме ухода из жизни. У него запахом тления, обречённостью пронизано всё, включая знаменитые гимны. Это магистральный мотив его лирики. Бард считает дни, считает «мгновения», и обречённо смотрит на трепещущий огонёк собственной жизни, уже не способный ничего осветить.

«Горит пламя, не чадит,  
надолго ли хватит?  
Она меня не щадит –
тратит меня, тратит.  
Быть недолго молодым,  
скоро срок догонит.
Неразменным золотым  
покачусь с ладони.
Потемнят меня ветра,
дождичком окатит.  
А она щедра, щедра –
надолго ли хватит?..»

Показательно то, что заканчивается Окуджава как бард ровно тогда, когда тема смерти оказывается исчерпанной. Он просто замирает у телевизора, тупо смотря сериалы. Его творчество напоминает кардиограмму спящего человека – ровные словесные колебания, ноль эмоций. Крайне редко он огрызается на происходящее, тут же убеждая себя не поддаваться, а говорить о приятном. Остатки вдохновения рационально направляются в необходимые адреса. Бард знает, что влиятельный сосед обязательно позовёт в гости, и загодя работает над песенкой в его честь.
Какая-то великая ирония судьбы заключена в том, что поэт уходит из жизни не с именем Пушкина или пронзительным откровением на последних листах, а с именем Чубайса и жадным описанием кайфа в Париже. Вот уж действительно - каждому своё.

Две песни

Две традиции существуют в авторской песне. Первая тянется от Анчарова к Высоцкому, а от него – к Башлачёву. Это живая нить, где рвутся к истине и вглядываются в трагедию, где покоряют вершины и ищут источник надежды, где смеются, но не насмехаются.
Вторая тянется от Окуджавы и Охрименко к Клячкину и Бачурину, а от них – к Гребенщикову и Фёдорову. Это мёртвая нить. Здесь поют о высоких чувствах и принципах, а потом всё предают и соединяются с конформизмом. Здесь глумятся и исторгают низкие истины, бравируя своей «природность»,  своей слабостью и своим пессимизмом. Здесь звучит нота абсолютного отчуждения. И здесь воочию отражена воля к смерти.
Эти песни («от Михаила» и «от Булата и Алексея») рождены разной любовью. Одна направлена вовне, а другая – исключительно на себя.
И ничего этой, другой, песне не нужно, кроме комфорта сознания, который обеспечивают проклятия в адрес прошлого и модные мировоззренческие клише. Она лукава и до предела эгоистична. Она наполнена симулякрами – имитацией чувств, имитацией убеждений. Она дышит обманом.

Именно поэтому эта песня и оказалась бесчувственной к происходящему в девяностые – слепа и глуха ко всему, что могло извлечь из покоя. В период потрясений, когда от кумиров ждали настоящего слова, в этой песне зазвучала нота освобождения – от осознания прошлого и настоящего, от борьбы, веры и долга. И от любви к чему-либо, кроме себя. В ней зазвучала позорная нота умиротворения и аристократической отстранённости от проблемного бытия, шума кипящей улицы и захлестнувшего страну горя. Вдруг выяснилось, что авторская песня способна быть просто звуком, музыкальным и поэтическим упражнением, а все красивые принципы, которые она исповедует, – лишь фиговый листок, прикрывающий срам.
Именно поэтому эта песня так полюбилась «принципиальным скотам, скованным своими гневными вонючими страстями», как говорил Анчаров. То есть мёртвым душам. Она очень быстро сделалась жалкой: стала вымаливать ещё одно лето, ещё один солнечный день, глоток воздуха, встречу, взгляд, поцелуй. Её будущее оказалось удивительно предсказуемым. Она скатилась ровно туда, куда и должна была – в постмодернизм. И здесь приобрела формы уже демонстративно уродливые.

Автор выбрал четыре имени в Обществе мёртвых бардов – по числу всадников Апокалипсиса. Но имён этих «до и больше». Это живую нить тянут немногие, а мёртвую – легион. Уж очень эта традиция приятна и прибыльна. Уж очень здесь хорошо, узнаваемо, модно. Здесь тебе и барды-тяжеловесы из далёкого прошлого, и стебущийся молодняк. Здесь тебе и Борис Борисович с его вялым стёбом и медитациями, и Леонид Валентинович с его упрямой дегероизацией и сладкой, как мёд, апатией. Здесь тусовка, накрытый стол и приятные звуки. Здесь уютно и не напряжно. А что ещё нужно для счастья?

Поэты не рождаются случайно...

Вадима Негатурова я знал несколько лет по сайту Стихи.ру. Не то чтобы часто пересекались, но в гости друг к другу, бывало, захаживали. Меня всегда впечатляла оптимистичная, но и абсолютно жизненная позиция этого человека. Он был готов дать ответ на любой интересующий вопрос, каждый раз называя вещи своими именами.
Собственно, если разбираться, в России (я сейчас включаю сюда не то государство, что находится в современных границах, а культурно-историческую общность - А.З.) людей таких немало. Но вот настоящих Поэтов со столь яркой, честной позицией - их единицы во все времена. И почему-то случается именно так, что общество начинает открывать для себя оставленное ими наследство только тогда, когда случается трагедия. Ни Пушкина при жизни не считали особо гениальным, ни Лермонтову не везло с признанием, ни Есенину, ни Рубцову, ни Талькову... В этом же ряду оказалось и имя Вадима Негатурова. "На свои места" всё "поставил" майский террор в одесском Доме профсоюзов...
Путь Поэта мог на долгие годы остаться без внимания. Однако есть в нашей стране писатель, военный историк и журналист Александр Юльевич Бондаренко, выпускавший в серии "Жизнь замечательных людей" книги о генерале Милорадовиче и Денисе Давыдове. Благодаря трудам этого автора в скором времени в дочернем биографическом проекте "ЖЗЛ: Малая серия" увидит свет и займёт достойное место биография Вадима Негатурова. Человека. Поэта. Гражданина.

Так случилось, что вечером 1 мая я написал лирическое стихотворение под названием "Так хочется мирного неба над головой". Меньше чем через сутки после его публикации произошла трагедия в Доме профсоюзов, и это стихотворение обрело дополнительный гражданский оттенок, став в какой-то мере пророческим... А узнав, что в тот вечер страна лишилась ещё одного Поэта, при прочтении этих строк отдаю дань Светлой Памяти Вадима Негатурова...


ОБЩЕСТВО МЁРТВЫХ БАРДОВ часть 3

Русское сердце

«Я не мог больше жить в стране сплошной лжи», – произнёс уехавший бард.
Таких стран не существует в природе. Но не это главное. Никто не имеет право так говорить о России. И совсем дико слышать это от человека, который четверть века вздыхал и плакал о своих чувствах к Отечеству.
Когда уезжает известный бард, да ещё хлопнув дверью, остаются не только ожоги от брошенных слов. Остаётся некое недоумение. Оно связано с тем, что бард свои гонения, говоря мягко, преувеличивает. Раз, примерно, в пятьсот.
Женю Клячкина вывезли из блокадного Ленинграда, сберегли, а потом передали на руки вернувшемуся с фронта отцу. Он получил бесплатное образование, стал инженером, жил вполне сносно, а потом стал пробиваться на сцену.
Клячкин проявил себя упорным популяризатором творчества Бродского. Он оказался загипнотизирован его лирикой – сражён наповал заданной планкой и мягкой, упоительной чуждостью всему здешнему. Барда вдохновляли и другие авторы, у которых он многое перенял, но Бродский с его одинокой, ледяной нотой сделался путеводной звездой. Он бесконечно копировал его ритм, его темы, его ностальгию. В семидесятые Клячкин стал обретать собственное лицо. Своё проявлялось в искренних порывах, когда вдруг сжималось сердце и забывались стихотворные формы. Его песня, посвящённая погибшей в блокаду матери, чиста и прекрасна.

«Я должен знать, свой провожая век
И черпая из твоего огня,
Что прожил эту жизнь, как человек,
И что тебе не стыдно за меня».

Но в погоне за Бродским всё это растерялось. Погоня эта была совершенно бессмысленной. Клячкин не способен был ни догнать, ни превзойти своего кумира по простой и ясной причине – в нём было слишком много вульгарного, импульсивного, хамского.
Это сидело в Клячкине изначально. Оно засыпало и съёживалось, когда накатывали высокие чувства, и просыпалось, когда толкали в спину в троллейбусе. Оно забивалось в дальний угол под воздействием русской культуры и проявлялось во всей красе под воздействием русской реальности. Лучшее в здешнем мире возносило, худшее – приземляло. Песня Клячкина это вполне отражает. Она то взлетает, то падает.

По своим убеждениям Клячкин был пещерным антисоветчиком. Что породило эти настроения, абсолютно понятно. Их породила особая атмосфера, которая царила в кругу творческой интеллигенции. Здесь антисоветизм стал правилом хорошего тона, и Клячкин этому правилу следовал. Он слепо вторил обличителям и насмешникам. Его песенка о «товарище Фадееве» показательна. В ней подленький аппаратчик сажает барда за то, что он бард. Это ироничный гротеск, призванный позабавить людей своего круга, да ещё намекающий на того, большого Фадеева – директора советского писательского завода. Фадеев – фигура трагическая, но какое до этого дело глумливому автору? Он вообще ни в чём разбираться не собирается. Он хочет выглядеть смельчаком, атакующим советское с позиции высокой морали. В дальнейшем это станет бетонным принципом. Вставая в привычную позу, он будет моральным исполином возвышаться над советской реальностью и «беспросветною Русью».
При этом смельчак отнюдь не стремился сориться с властью. О его убеждениях знали только люди надёжные. Однажды в троллейбусе у барда конфисковали запрещённую книгу, которую он увлечённо читал. На встрече с чекистом, заглянувшем к нему на службу под видом режиссёра «Ленфильма» (поразительная тактичность!), Клячкин заявил, что с прочитанным не согласен категорически. А книга к нему попала случайно – от одного эмигранта.

В 1990-м бард поразил всех. Он не просто уехал. Он оставил после себя поэтическую грязь и проклятия.
Понять было ничего невозможно. Клячкина никто не гнобил и не оскорблял. Россия матерных слов, которыми он её приласкал, явно не заслужила. С головы евреев здесь не упал ни один волос. Это признала Елена Боннер. Здесь не получил общественной поддержки ни один кричащий антисемит, а общество «Память», на которое горячо указывал бард, считалось стаей придурков. Такие есть всюду.
Истинная причина отъезда была очевидна. Россия вступала во времена перемен – те самые времена, жить в которые желают только врагу. Клячкину не хотелось разделять судьбу Родины – тащиться с ней по этой дальней дороге. В своих песнях он предстаёт человеком опустошённым, осознающим, что жизнь уже за плечами.

«И все проблемы, бледные, как тени, -
любить и верить, помнить и жалеть, -
не требуют ни слов, ни обсуждений
и сводятся к проблеме — уцелеть».

Клячкину уже важны лишь покой и достаток. Но громко заявить об этом, значит, отказаться от написанных песен. Чего стоит любовь барда, если ради неё он не способен на жертву? Чего стоят все его вздохи? Поэтому бард кричит о другом. В дни, когда страна погружается в хаос, а интеллигенция упражняется в русофобии, он обвиняет Россию в том, что она не разорвала на части сумасшедших из «Памяти».
Ещё в начале семидесятых Клячкину пришёл вызов из-за границы. Тогда он попрощался с Россией уважительно и возвышенно:

«Я прощаюсь со страной,
где
Прожил жизнь, не разберу
чью
И в последний раз - пока
здесь
Этот воздух как вино
пью».

Он не уехал. Впоследствии бард объяснял это соображениями высокими: считал, что нужен народу. Но его песни говорят о другом. Не он был нужен, а ему было нужно. Целый цикл озабоченной лирики однозначно указывает: его удержало великое богатство России, заслоняющее собой все здешние неурядицы, – женщины. Он очень боялся это богатство утратить. Рассказы друзей вполне подтверждают эту вроде бы нелепую версию: когда в поле зрения барда появлялась красивая женщина, его сердцу становилось тесно в груди. Он шёл вперёд, не глядя на красный свет.

«Чадит ли там или горит –
всё это жалкий прах,
но если у тебя стоит –
всегда ты будешь прав».
К 90-му году эта сторона жизни его уже не волновала.

«"Вы просто Везувий! - вскричала она… –
я стойко боролась с моим наважденьем.
Пред страстью беспомощен смертный и слаб".
(И тихий, но внятный услышала храп.)»

Ему уже хотелось просто жить, сытно, комфортно, с «павлинами во дворе». За ними он и отправился на Святую землю, прося винить в своём отъезде орущих гадов, молчащий народ и реакционеров в коммунистической партии.
На новой родине Клячкину вручили пёстрый букет унижений. Барду пришлось доказывать, что он не русский. Его рязанское лицо не внушало доверия экспертам «министерства абсорбции». Он узнал истинную цену своей популярности, выступая в полупустых залах. Чтобы заработать на жизнь, он напросился на гастроли в проклятую и покрытую матом Россию. И наконец, он опустился до предела уже символического – стал служащим отдела канализации.
Клячкин унизился и без посторонней помощи – стишком «Весенняя песенка онаниста» и хлёстким хамством в адрес народа, к которому собирался ехать с гитарой. Он очень быстро превратился в банальность. Его творчество, состоящее теперь из злобных претензий и уродливых откровений, очень быстро иссякло. Бард утратил свой дар.
Кончилось всё трагедией. Сердце Евгения Клячкина остановилось в 1994 году во время купания в море. Оно просто перестало биться, послав подальше всех этих «павлинов», весь этот материальный комфорт, давшийся такой вот ценой. И в этом было что-то глубоко русское.

ОБЩЕСТВО МЁРТВЫХ БАРДОВ часть 2

Анти-Высоцкий

В 1983 году ощутимо повеяло мертвечиной – словно где-то подохла крыса. Из магнитофонов зазвучала «Баллада о поэтах». Некий салонный тенор тонко глумился над Пушкиным, Лермонтовым, Маяковским, Есениным и Высоцким, чья недавняя смерть потрясла всю страну.
Вот эта лирическая забава, от строки до строки.

«Жил поэт у нас когда-то,
Всем поэтам брат старшой.
Превеликого таланта
И отваги пребольшой.
Вечно ссорился с царями,
Не вылазил из долгов,
Хоть и был любим друзьями,
Но не скрылся от врагов.
И за вызов дерзновенный
На дуэли был убит.
Но пришел ему на смену
Новоявленный пиит.
Этот был к тому ж поручик
С сердцем тяжким, как металл.
Написал стихи про тучку,
И убили наповал.
Время шло, эпохи мчались,
Мир трясло от войн и бед.
Века нашего в начале
Появился вновь поэт.
Он любовь не свадьбой мерил,
Всюду первым быть хотел,
В правду новую поверил
И на этом погорел.
Умным головы свернули,
Дураков не теребя.
Не дождавшись чьей-то пули,
Пристрелил он сам себя.
А собрат его, гуляка,
Утопив тоску в вине,
Под забором пел и плакал
По ушедшей старине.
Бился, как шальная птица,
В окна нового житья
И, не дописав страницы,
Сам повесился шутя.
Время шло, меняя даты,
Волки кушали овец.
Наконец пришел хрипатый
Необузданный певец.
Вместе с нами, дураками,
Хохотал над всем до слез
И своими же руками
Сердце вдребезги разнес.
Что-то стало скучновато,
Снег мешается с дождём.
Кто же следующий, ребята?
Будем живы – подождём!»

Автор не просто отплясывал на свежей могиле, поглядывая на могилы мемориальные. Он давал понять, что вся эта отвага и гордость, все эти слёзы, пафос и хрип – дело абсолютно пустое, и каждый, кто длит эту традицию, жалок.
И словно услышав это мелкое торжество, пришёл «следующий». Тот, кто, невзирая на холодный смешок, «встал и песне подвязал оборванные крылья». Это был Александр Башлачёв.
Салонный тенор, которым отпевалась уже не предшествующая эпоха, а живая традиция русской поэзии, принадлежал Евгению Бачурину, весьма известному барду. К тому времени он спел немало песен и вполне доказал, что талантлив.

«Я спрошу у Господа
Слова покаянного,
Отчего мы попросту
Стали окаянными.
От житья кабального
Нету часа лишнего,
Для расчёта дальнего
Не жалеем ближнего…
По какому поводу,
По чьему велению –
Были люди добрые,
Стало население.
Так помилуй, Боже мой,
Души наши грешные!
За деньки острожные,
За дела кромешные».

Бачурин – яркая и интересная личность. В отличие от Охрименко, своего творческого собрата, его мировоззрение не черно. У Охрименко, кроме стихов и гитары, есть лишь одно средство мистического прорыва – стакан. У Бачурина есть кисти и краски. Он – художник-авангардист. Он зарабатывает картинами и иллюстрациями. Он не служит официозу, как многие диссиденты, и поэтому его сознание не раздвоено. В нём нет злобы, которая порождена безысходностью и презрением к себе самому. У него нет ощущения того, что он узник. Бачурин знает, что рано или поздно дверь в большой мир распахнётся. Он уверен, что там его ждут.
Как многие барды, Бачурин переболел романтизмом в шестидесятые, когда полагалось проповедовать всё прекрасное и высокое. Но болел он недолго, и в семидесятые вошел лёгкой походной, словно сбросив с плеч груз. С его уст стали слетать весьма циничные манифесты.

«Добывая себе на прокорм,
Отрекись от великих служений,
Опасайся высоких платформ,
Берегись силовых напряжений.
Каждый миг под колеса судьбы
Сможет бросить любая ничтожность.
Осторожность превыше борьбы!
Осторожность!
Пусть болтает безглазый народ,
Будто главное в мире - доверье.
Кто других пропускает вперёд,
Тот всегда остается за дверью,
Тот всегда пропадает внизу,
Проклиная свою безнадежность,
Осторожность превыше безумств!
Осторожность!»

Это не сатира, не насмешка над осторожностью. Это спето всерьёз – как «правый марш» на подпольной маёвке. Это провозглашено как открытие, как личный закон сохранения энергии и долголетия. Если бы Бачурин его не открыл, то не глумился бы над теми, кто бросал вызов, вставал под пулю, стрелялся, лез в петлю и рвал своё сердце.
Густой осторожностью пропитано всё творчество барда. Его дежурный антисоветизм обложен семью подушками. Он поёт про глиняных пионеров, которые грохнулись и задавили старую скульпторшу. Метафора очевидна. Скульпторша – советская власть. Но догадку к делу не подошьёшь. Всегда можно сказать: «Вы сошли с ума! Я спел про несчастную бабушку».
Его знаменитый «Вальс протеста» настолько туманен, что невозможно понять, о чём звук? Кто такие «непокорные дети покорённых отцов», про которых поётся? Почему «вам колодки по нраву, вам решётки к лицу», если «здесь душе вашей тесно и противно уму»? «Протест» этот непросто расшифровать. Из песни ясно одно – надо сваливать.
А вот это не требует расшифровки:

«Я куплю себе последние ботинки,
Заработаю на свой последний хлеб,
Я в последний раз женюся на блондинке,
А потом, чтоб я оглох,
А потом, чтоб я ослеп, –
Не вернусь домой с последней вечеринки».

Слушая песни Бачурина в порядке их появления, неожиданно понимаешь, какая свобода ему мила. Это свобода падения. Его ключевая метафора – падающий лист, который, оторвавшись от дерева, обретает истинное и недолгое счастье. Чем ближе земля, тем острей твои чувства. Это падение с обратным отсчётом, исполненное эротического экстаза.

«С ветки падающий лист
В день осенний золотист,
Он по воздуху кружится
И танцует, как артист...
Нет ни братьев, ни сестёр,
Он один на весь простор,
Он пьянеет от свободы
И пылает, как костёр...
Если б листья знать могли,
Сколько лёту до земли,
А потом лежать-валяться
Под ногами и в пыли…
Так для каждого из нас
Сердцу мил свободы час,
И порой не жалко жизни,
Чтоб хлебнуть её хоть раз…»

Основной мотив творчества Бачурина – смерть. Это невозможно не видеть. Бард словно поёт, стоя на могильной плите. Он всё измеряет смертью. Он постоянно оглядывается на неё. Он торопится надышаться и ухватить последние радости. Он культивирует минуты страсти. Он боготворит лето, что будет подхвачено бардами и станет их вечным припевом. Надо жить, наслаждаясь, а не борясь. Надо освободиться от пафоса, высоких мечтаний и подвигов. Пусть все эти «рыцари» уберутся к чертям, громыхая своими доспехами! В этом его утверждение, его невроз и противоборство. Всё что исполнено идеалов, самопожертвования, душевной боли и хрипоты, должно быть осмеяно. Пусть всё это танцует вальсом, а мы… Мы возьмём под руку даму и проследуем в романтичные сумерки. Нет ничего выше любви!
Конечно. Выше нет ничего... Только бард поёт не о той любви, что творит чудеса и вдохновляет на великое дело. Он поёт чисто конкретно – «про это». Он ведёт Прекрасную Даму в «жасминовый куст», а потом провожает, как джентльмен. И видно, что она ему нужна ненадолго.

В 1993 году Бачурин сочинил «Великанский вальс», где изрядно потешился над «народом-великаном», потерявшим свою империю зла и тщетно ждущим от карликов великих решений. В этой песне впервые вслед за вульгарной антисоветчиной всплывает народофобия.
Все девяностые бард пребывает на своей наркотической высоте. Всё складывается неплохо. Он занят творчеством. Его полотна (эти модные окна в мир одиночества и бессмыслия) покупают состоятельные граждане и музеи. Он парит над грубой реальностью и погружён в свои последние страсти.

«Где страсть кипит ключом, там ни при чём семья и брак.
Нас так сближало всё – любовь к искусству и к природе,
Шампанское со льдом, а после кофе и коньяк».
Иногда его песни напоминают заметки фенолога.
«Заслонило солнце тучей,
Как лицо рукой,
И пролился дождь на землю
Ягодно-грибной».

Бачурин сходит на грешную землю лишь под занавес века. Его пробуждает дефолт. Он начинает подозревать, что может утонуть со страной. Не настолько он именит и востребован, чтобы ничего не бояться. Бард сердится – поёт про «беспредел во власти и обвал рубля», но объясняет всё исключительно русским фатумом.
«Молотом там пашут,
И серпом куют.
Дураков не учат,
А воров не бьют.
Я – Счастливый случай,
Только вот беда:
Сделаешь как лучше –
Выйдет как всегда».

Бард вздрагивает в день пожара на Останкинской башне. С крымского берега он шлёт в Москву стихи о том, что его растревожило.

«Огнеопасным стало зарево зари
На постсоветском перепаханном пространстве,
Гори, останкинская башенка, гори –
Россия в трансе…
Качайте нефть, воруйте никель и титан,
Откройте краны все, а завтра вскроем вены.
В который раз горим, полундра, капитан,
Врубай сирены».

Он просит это где-нибудь напечатать. «Зачем?» – вот вопрос.
Телебашни полыхают не просто так. Не сами собой возникают воровство и бардак. Не сама собой происходит криминальная революция.
Осмеяно идеальное – всё, что мобилизует на подвиг, дело, самопожертвование. Избыто всё, что заставляет работать «отцовским мечом», отстаивать, рвать аорту – то есть творить то высокое, то высоцкое, над которым он так мило, так аристократично прикалывался.
Кто виноват в том, что торжествует ворьё и горит башенка? Да ты и виноват, бард. Вместе со всей творческой кодлой, льющей в мир безволие и бессмыслие.
…Гуляет по стране смерть, и не с косой, а с гитарой, и поёт свои любимые песни – про минуты страсти, про лето, про глупых рыцарей. А вокруг стелется дым. Вроде крикнули где-то. Но кто это был? Человек или ворон, спорхнувший с ветки?

Новости
14.11.2018

«Слово против катастроф»

Организаторы: Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, «Литературная газета», «Российский книжный союз»
Прямая трансляция состоится на нашем сайте 16.11.2018 с 14.00 до 16. 00
08.11.2018

Первый день “Диалога Культур”:

Фильмы, дискуссии, немного укропа и эмоции участников

Все новости

Книга недели
Знаем ли мы всё о классиках мировой литературы?

Знаем ли мы всё о классиках мировой литературы?

Мария Аксёнова. Знаем ли мы всё о
классиках мировой литературы?
М.: Центрполиграф, 2018  –
318 с. – 3000 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Макаров Анатолий

Заветные «мрии»

Советская вольномыслящая интеллигенция Украину недолюбливала. Бывало, сообщишь з...

Волгин Игорь

Нигилисты тоже любить умеют

Эти северянинские строки я впервые открыл для себя в далёком детстве. Особенно п...