Последние сообщения блогов

О чиновниках-разрушителях ПАМЯТНИКОВ МАКСИМУ ГОРЬКОМУ....

FCECFC88-C602-48C7-AEDB-C957CFCE7E25.jpeg

Сижу и читаю как всегда о М. Горьком.
И вдруг новость из Клуба левых историков и обществоведов.
Делюсь по-братски с вами:

«Власти Кирова забыли о Максиме Горьком, но помнят о Николае II и семье Романовых.
5 апреля 2018 г. ВГТРК "Вятка" показала сюжет о памятнике Максиму Горькому расположенном на ул. Советская, 68 в Нововятском районе г. Киров.
Корреспондент Иван Швецов отметил: "Памятник зарос мхом и лишайником, начал распадаться на куски, у Горького уже потерян ботинок, распадается запястье левой руки, виден стыковочный шов по центру туловища" (Подробнее см.: Памятник Максиму Горькому в Нововятске http://www.gtrk-vyatka.ru/vesti/culture/40353-pamyatn..
Следует заметить, что в таком ужасном состоянии данный памятник находится уже в течении длительного времени.
Напомним, что в 2018 году исполняется 150 лет со дня рождения великого русского писателя ХХ века Максима Горького. Президент РФ Владимир Путин 13 июля 2015 года подписал указ о праздновании в 2018 году юбилея писателя, учитывая его выдающийся вклад в отечественную и мировую культуру, в котором рекомендовал органам исполнительной власти субъектов Российской Федерации принять участие в подготовке и проведении мероприятий, посвященных празднованию 150-летия со дня рождения Максима Горького.
Максим Горький — литературный псевдоним русского писателя, прозаика и драматурга Алексея Максимовича Пешкова, родившегося 16 (28) марта 1868 года. Горький — один из самых значительных и известных в мире русских писателей и мыслителей.
В тоже время, власти г. Киров очень активно проявляют инициативу относительно ходатайства об установке памятного монумента семье последнего российского императора Николая II, с которым в администрацию города обратилась Вятская Епархия РПЦ.
Первоначально скульптуру предлагалось установить на веерной лестнице набережной Грина. Однако глава администрации Кирова Илья Шульгин предложил провести публичные слушания по вопросу возможности установки памятника в Кирове и выбора места его размещения.
Слушания состоялись 18 июня, в них приняли участие свыше 150 человек, прозвучало более десятка различных выступлений. Многие выступавшие отмечали, что памятник будет более уместен на территории одного из кировских храмов, нежели на набережной Грина - месте отдыха и развлечений.
С учётом мнения участников публичных слушаний 20 июня на заседание Думы было вынесено предложение рекомендовать Вятской Епархии установить памятник царской семье на территории Свято-Успенского Трифонова монастыря.
Глава администрации Илья Шульгин отметил: по итогам публичных слушаний предложение об установке памятника на территории, принадлежащей Вятской Епархии, было признано наиболее конструктивным.
Депутаты большинством голосов (23 за, 3 против) приняли предложенный проект решения.
(Подробнее см.: Памятник царской семье рекомендовали установить на территории Трифонова монастыря http://www.admkirov.ru/news/pamyatnik-tsarskoy-seme-r.. )

Горести одного горьковеда:

Не забыли ли о М. Горьком и памятниках ему, о его 150-летнем юбилее Союзы писателей, Институт мировой литературы и Литературный институт (оба им. Максима Горького), университетская профессура?

Неужели трудно послать группу молодых аспирантов и писателей проверить, как по всей стране выполняются указ Президента РФ В. Путина от 13 июля 2015 г. о праздновании в 2018 году юбилея Максима Горького? И результаты проверки доложить в Кремль?

Ещё не поздно!!!

«ДОМ ЕВРОПЕЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ». Генри Джеймс о И.С. Тургеневе

AAF42BA0-CAA5-480F-9789-E056556FD395.jpeg

2 Генри Джеймс о И.С. Тургеневе.  

Почему, читая М. Горького, я вдруг начал писать о И.С. Тургеневе?

Во-первых, потому что в этом году все русские люди отмечают три важных юбилея родных нам классиков литературы: 150-летие рождения Максима Горького (отметили в марте); приближается 200-летие со дня рождения Ивана Тургенева и 190-летие со дня рождения Льва Николаевича Толстого (сентябре).

Во-вторых, перечитывая томик Генри Джеймса (1843–1916) с романом «Женский портрет» и сопровождающего его статьями, написанными американским классиком об Иване Сергеевиче Тургеневе, которого он знал лично и которого уважал как своего учителя и одного крупнейших писателей всемирной литературы второй половины 19-го столетия, я нашёл его идею о существовании «дома литературы» в мировой культуре.

Об этом «доме» я писал в первом эссе.

Генри Джеймс опубликовал немало статей о европейских писателях, и больше всего — о Тургеневе. Он писал регулярные рецензии на произведения русского писателя. Эти статьи явились важным вкладом не только в пропаганду реалистического искусства среди американских читателей, но и в формирование американского реализма.

В-третьих, никто из зарубежных писателей так проникновенно и с таким огромным уважением не писал о значении творчества и влиянии великого русского романиста И.С. Тургенева на современную ему литературу, и о любимой им России.

За что еще мы должны быть благодарны Генри Джеймсу так это за то, что он любил творчество И.С. Тургенева, нашего всемирно известного классика литературы.

Мы должны быть ему благодарны и за то, что он без устали повторял имя Тургенева в своих статьях, как одного из своих учителей, друзей и предшественников.

Как же И.С. Тургенев смотрелся в «доме европейской литературы»? Каким его видел Генри Джеймс?

1

Генри Джеймс был лично знаком с Иваном Тургеневым: «Тургенев был очень высок ростом, широкого и крепкого сложения, с благородно очерченной головой, и, хотя черты лица не отличались правильностью, иначе как прекрасным я не могу его назвать. Оно принадлежало к чисто русскому типу: все в нем было крупное. В выражении этого лица была особая мягкость, подернутая славянской мечтательностью, а глаза, эти добрейшие в мире глаза, смотрели проницательно и грустно. Густые, ниспадающие прямыми прядями, седые волосы отливали серебром; борода, которую он коротко стриг, была того же цвета. От всей его рослой фигуры, неизменно привлекавшей к себе внимание, где бы он ни появлялся, веяло силой, но при этом глубоко таимой, словно из скромности. Тургенев сам старался забыть насколько он силен. Он был способен краснеть, как шестнадцатилетний юноша. Внешним формам учтивости и церемониям он не придавал значения и ровно столько заботился о «манерах», сколько это необходимо человеку с естественной perstance.

«При его благородной внешности никакие «манеры» были ему не нужны. Все, что он делал, он делал удивительно просто и нимало не претендовал на непогрешимость. ...Дружелюбный, искренний, неизменно благожелательный, он казался воплощением доброты в самом широком и самом глубоком смысле этого слова.»

Во времена разгула русофобии после неудачных нашествий Европы на Русь в 1812 и 1854-55 гг. Генри Джеймс в пику политикам-русофобам отзывался положительно о России и с восторгом писал о русской классической литературе. (Он сожалел что не знал русского языка и потому читал романы Тургенева, Льва Толстого и Ф. Достоевского в переводах на немецкий и французский). В этом состоит его огромная заслуга. Он привлек внимание европейской общественности к Тургеневу и к русской литературе.

«Гений Тургенева воплощает для нас гений славянской расы, его голос – голос тех смутно представляемых нами миллионов, которые, как нам сегодня все чаще кажется, в туманных пространствах севера ждут своего часа, чтобы вступить на арену цивилизации. Многое, очень многое в сочинениях Тургенева говорит в пользу этой мысли, и, несомненно, он с необычайной яркостью обрисовал душевный склад своих соотечественников. Обстоятельства заставили его стать гражданином мира, но всеми своими корнями он по-прежнему был в родной почве. Превратное мнение о России и русских, с которым он беспрестанно сталкивался в других странах Европы, – не исключая и страну, где провел последние десять лет жизни, – в известной мере вновь возбудили в нем те глубокие чувства, которые большинство окружавших его на чужбине людей не могли с ним разделить: воспоминания детства, ощущение неоглядных русских просторов, радость и гордость за родной язык».

Вот оказывается в чем заключалась причина, секрет его стихотворений в прозе, в частности в великой песне, пропетой им великому русскому могучему языку.

В отличие от некоторых других европейских писателей, не забывавших часто подчеркнуть величие своего таланта, И.С. Тургенев: «Предельно простой, естественный, скромный, он настолько был чужд каких бы то ни было притязаний и так называемого сознания своей исключительности, что порою закрадывалась мысль – а действительно ли это выдающийся человек? Все хорошее, все благотворное находило в нем отклик; он интересовался положительно всем и вместе с тем никогда не стремился приводить примеры из собственной жизни, что столь свойственно не только большим, но даже малым знаменитостям. Тщеславия в нем не было и следа, как не было и мысли о том, что ему надобно «играть роль» или «поддерживать свой престиж». Он с такой же легкостью подтрунивал над собой, как и над другими, и с таким веселым смехом рассказывал о себе забавные анекдоты, что в глазах его друзей даже странности его становились поистине драгоценны. Помню, с какой улыбкой и интонацией он однажды повторил мне эпитет, придуманный для него Гюставом Флобером (которого он нежно любил), – эпитет, долженствовавший характеризовать безмерную мягкость и всегдашнюю нерешительность, присущие Тургеневу, как и многим его героям. Он был в восторге от добродушно-язвительной остроты Флобера, больше даже, нежели сам Флобер, и признавал за ней немалую долю истины.»

2

Во времена разгула русофобии после неудачных нашествий Европы на Русь в 1812 и 1854-55 гг. Генри Джеймс отзывался положительно о России и с восторгом писал о русской классической литературе. Он привлек внимание европейской общественности к Тургеневу и к русской литературе. Генри Джеймс подчеркивал:

«Наши англо-саксонские – протестантские, исполненные морализма и условностей – мерки были ему полностью чужды; он судил обо всем со свободой и непосредственностью, которые всегда действовали на меня словно струя свежего воздуха. Чувство прекрасного, любовь к правде и справедливости составляли самую основу его натуры, и все же половина прелести общения с ним заключалась в окружающей его атмосфере, где ходульные фразы и категорические оценки звучали бы попросту смешно.»

«Настоящий русский интеллигент, он знал и свободно говорил на нескольких иностранных языках, оставаясь при этом русским гражданином мира самого высокого и редкого класса — русским патриотом. ...Его произведения отдают родной почвой», – отмечал Джеймс в рецензии 1874 г. «Всеми своими корнями он по-прежнему был в родной почве», – повторил он в мемориальной статье 1884 г.»

«... Он был убежден, что англичане и американцы не способны чисто говорить по-французски. Сам он превосходно знал Шекспира и в свое время избороздил английскую литературу вдоль и поперек. Ему не часто выпадал случай говорить по-английски, но, если такая необходимость – или возможность – вдруг возникала, он прибегал к выражениям, почерпнутым из прочитанных книг. Это нередко придавало его английской речи чарующую необычность и неожиданную литературную окраску.»

3

Генри Джеймс пытался докопаться до корней гениального дара русского гения:

«Он как никто умеет подробно разглядеть, а потом иронически и в то же время благожелательно изобразить человеческую личность. Тургенев видит ее в мельчайших проявлениях и изгибах, со всеми наследственными чертами, с ее слабостью и силой, уродством и красотой, чудачеством и прелестью, и притом – что весьма существенно – видит в общем течении жизни, ввергнутой в обыденные отношения и связи, то барахтающейся на поверхности, то погружающейся на дно, – песчинку, уносимую потоком бытия. Это-то и придает ему, с его спокойной повествовательной манерой, необычайную широту, уберегая его редкостный дар обстоятельного описания от жесткости и сухости, от опасности впасть в карикатуру. Он понимает так много, что остается лишь удивляться, как ему удается что-либо выразить; при этом, выражая, он всегда только рисует, поясняет наглядными примерами, все показывает, ничего не объясняя и не морализируя. В нем столько человеколюбия, что остается лишь дивиться, как он умудряется владеть материалом, столько жалости, всепроникающей и всеохватывающей, что остается лишь дивиться, как он не утрачивает своей любознательности. Он неизменно поэтичен, и, тем не менее, реальность просвечивает сквозь поэзию, не утрачивая ни единой своей морщинки.

«Он как никто отмечен печатью прирожденного романиста, что прежде всего проявляется в безусловном признании свободы и жизнеспособности, даже если угодно, «суверенности тех существ, которые он же и создал, и никогда не пользуется дешевым приемом других авторов беспрестанно истолковывать своих героев, то порицая их, то восхваляя, и забегая вперед, заранее внушая те чувства и суждения, какие читателю – пусть даже не очень искушенному – лучше бы обрести самому. И все же тургеневская система, так сказать, сторонних и детальных описаний позволяет увидеть глубины, каких не показать более откровенному моралисту.»

Генри Джеймс восхищался человеческими качествами русского гения: «Он именно такой, о каком можно только мечтать, – сильный, доброжелательный, скромный, простой, глубокий, простодушный – словом, чистый ангел»...

«Тургенев – один из немногих чрезвычайно взыскательных к себе художников. Оговоримся сразу: он велик не обилием написанного, а мастерством. Его стихия – пристальное наблюдение.  ...он – писатель, берущий свои впечатления на карандаш. Это вошло у него в привычку, стало, пожалуй, второй натурой. Его рассказы – собрание мелких фактов, жизненных происшествий».

«Все свои темы Тургенев заимствует из русской жизни и, хотя действие его повестей иногда перенесено в другие страны, действующие лица в них всегда русские. Он рисует русский тип человеческой натуры, и только этот тип привлекает его, волнует, вдохновляет. Как у всех великих писателей, его произведения отдают родной почвой, и у того, кто прочел их, появляется странное ощущение, будто он давно уже знает Россию – то ли путешествовал там во сне, то ли обитал в какой-то другой жизни. Тургенев производит впечатление человека, который не в ладу с родной страной – так сказать, в поэтической ссоре с ней. Он привержен прошлому и никак не может понять, куда движется новое. ...Тургенев обладает даром глубоко чувствовать русский характер и хранит в памяти все былые русские типы: дореформенных, крепостных еще, крестьян, их до варварства невежественных самодуров-помещиков, забавное провинциальное общество с его местными чудаками и нелепыми обычаями. Русское общество, как и наше, только еще формируется, русский характер еще не обрел твердых очертаний, он непрестанно изменяется, и этот преображенный, осовремененного образца русский человек с его старыми предрассудками и «новыми притязаниями не представляется отрадным явлением тому, кому дороги вековые, устоявшиеся образы».

Кто из российских либералов сегодня мог бы написать подобные слова о М. Горьком или М. Шолохове без фиги в кармане — честно и от всего сердца???

4

Генри Джеймс подчеркивал, что Тургенев понимал ясно и отчетливо, как, кстати, и М. Горький, что жизнь — это постоянная борьба. «Ни один романист не создал такого множества персонажей, которые дышат, движутся, говорят, верные себе и своим привычкам, словно живые люди; ни один романист – по крайней мере в равной степени – не был таким мастером портрета, не умел так сочетать идеальную красоту с беспощадной действительностью. В пессимизме Тургенева есть какая-то доля ошибочного, но в стократ больше подлинной мудрости.

«Жизнь действительно борьба. С этим согласны и оптимисты и пессимисты. Зло бесстыдно и могущественно, красота чарует, но редко встречается; доброта – большей частью слаба, глупость – большей частью нагла; порок торжествует; дураки занимают видные посты, умные люди – прозябают на незаметных должностях, и человечество в целом несчастно. Но мир такой, какой он есть, – не иллюзия, не фантом, не дурной сон в ночи; каждый день мы вступаем в него снова; и нам не дано ни забыть его, ни отвергнуть его существования, ни обойтись без этого мира.»

Великие слава американского провидца!!!

А разве мы, 150 лет спустя, живем в лучшем мире сегодня???

***

(Все цитаты взяты мною из статей Генри Джеймса о Тургеневе, помещённых в его замечательной книге в русском переводе —  «Женский портрет»).

(Продолжение следует)

«ДОМ ПРОЛЕТАРСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ». Проект Максима Горького.

53BE9025-1EEF-4F83-9650-ACFFA4A0BF47.jpeg

1. Максим Горький  и Генри Джеймс — созидатели всемирной литературы.

Люблю перечитывать книги и статьи русского М. Горького и американца Генри Джеймса (1843-1916). Вспомним, что за 51 год литературного творчества Джеймс написал 20 романов, 112 рассказов и 12 пьес. Их, кстати, желательно читать на языке оригинала; в переводах пропадает музыкальность прозы одного из крупнейших писателей Викторианской эпохи.  

Генри Джеймс недавно оказал мне важную услугу — подсказал мне яркий и наглядный образ-символ для новой пролетарской беллетристики. Он мог бы украсить пролетарское литературоведение. За что я ему чрезвычайно благодарен, как и за то что он любил нашего крупного классика русской литературы И.С. Тургенева. За то, что он без устали повторял его имя в своих статьях, как одного из своих учителей, друзей и предшественников.

1

Мне давно хотелось найти образ-символ нового здания пролетарской беллетристики и теории литературы, воздвигнутого в СССР в ходе строительства основ социалистического общества. И нашёл его у Генри Джеймса. Он назвал всю мировую литературу «ДОМОМ ЛИТЕРАТУРЫ». Символ получился ярким и запоминающимся.

Литература — это огромное здание, в котором живут и работают писатели, поэты, критики журналисты. Из этого «дома» литераторы смотрят на мир, нас окружающий.

Создал он этот символ в 1907 г. Тогда еще на нашей планете стоял один, тысячелетиями достраиваемый «Дом литературы» и жили в нем писатели, выходцы из частнособственнических обществ. Они научились развлекать аристократию, дворян и буржуазию. Иногда этот строй они критиковали. Таким образом, в начале ХХ века это был —  «ДОМ БУРЖУАЗНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ».

Писатели смотрели из его окон на острую классовую борьбу доведённых до отчаяния пролетариев против своих эксплуататоров и угнетателей. Многие из них, если не все, не понимали, что грядут глобальные перемены.

И вот прогремела кровавая пролетарская революция в России. И часть русских писателей во главе с А.М. Горьким встала на сторону пролетариата. А.М. Горький стал родоначальником пролетарской изящной словесности. Он написал и опубликовал роман «Мать». В нем он показал, как в революцию приходят малограмотные рабочие и даже неграмотные женщины. Они понимают то, что никак до сих пор не поймут безразмерно образованные буржуазные аристократы, олигархи простую истину — буржуазное общество изжило себя и ему на смену приходят новые некапиталистические формации.

Маркс и Энгельс назвали их «коммунистическими». Они научили пролетариев бороться за своё освобождение от капиталистического рабства.

И в России уже в 1917 г. царь-император и аристократия, дворяне и буржуазия создали в стране ситуацию, весьма благоприятную для победы пролетариата. Изо всех сил им помогала империалистическая буржуазия Запада, начавшая Первую Мировую войну. Затем дружно оккупировала Советскую Россию, помогая своим коллегам вернуть отнятую у них собственность и надеясь прихватить часть ее в свои руки. И эту войну с трудящимися России они проиграли.

Началось строительство первого этапа коммунистического общества — социализма. Победившему пролетариату понадобилась новая литература и культура. Ее не существовало в природе. Ее надо было изобретать, сочинять и строить не на пустом месте, а опираясь на довольно развитые буржуазные литературу, искусство, культуру.  

2

Великий русский пролетарский писатель А.М. Горький возглавил под руководством компартии строительство совершенно нового дома, невиданного ещё в истории мировой культуры, — «ДОМА ПРОЛЕТАРСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ».

На съезде писателей в 1934 г. разрабатывался его проект. Строили дом по чертежам проекта литературы социалистической ориентации. СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ был избран как новый метод отражения строящегося общества без частной собственности на средства производства и без эксплуатации человека человеком.

Если «дом» Генри Джеймса построен тысячелетия тому назад. То «дом» М. Горького строился совсем недавно — буквально на глазах моих дедов и отцов. Я, например, родился в то время, когда в конце 1930-х годов строители только что сняли леса с построенного дома. Отделочные работы на некоторых этажах ещё продолжались, когда его начали заселять.

Заселяли «попутчиками», состоявшимися писателями, вышедшими из буржуазных, дворянских, разночинных кругов царской России. Все они на съезде заявили о своём отказе от восхваления буржуазного общества и о своём переходе на сторону победивших трудовых слоёв и классов. По крайней мере на словах.

Заселяли его также писателями другой категории.  Они только что появились в мировой литературе. Это была новая, невиданная в мире группа писателей, вышедших не из буржуазной или дворянской среды, а из различных слоёв трудового народа. Они уже заявили о свой квалификации опубликованными книгами и сборниками стихов.

Это были начинающие литературное творчество люди. Для них съезд писателей создал не только метод, но и условия труда, благоприятные для их становления как литераторов. Создал не только теорию, но и организовал литературную учебу, выпуск специального журнал «Литературная учеба» и создал особое учебное заведение для подготовки писателей и журналистов. Этот институт продолжает работать и в наши дни.

В построенном «ДОМЕ ПРОЛЕТАРСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ» поселилось непропорционально большое количество еврейских писателей. Об этом следует помнить, ибо именно инородцы-троцкисты не успев заселиться и устроиться, приступили к его разрушению объединёнными усилиями.

Построенный новый «дом литературы» обрастал новостройками советских заводов и фабрик, университетами и научными учреждениями, в которых хозяйничали люди  новой формации, заряженные социалистической идеологией, но, как оказалось, с большой примесью мелкобуржуазной морали и мещанской психологии.

С той поры на планете мировой литературы стояли два огромных здания.

Произошли некоторые изменения в последние три десятилетия. Ныне в старом «Доме буржуазной литературы», окружённом ракетами и тысячами военных баз империалистических государств, трудятся в своих кабинетах наследники Генри Джеймса — буржуазные писатели всех стран, включая Россию, и всех национальностей.

В «Доме пролетарской литературы», построенном в первой трети ХХ века великим пролетарским писателем М. Горьким, шла постоянная подковерная горячая война за руководство Союзом советских писателей. Она началась в августе 1934 г. и завершилась в 1991 г. В 1993 г. советская литература была расстреляна советскими танкистами по приказу Б. Ельцина.

Ныне «Дом социалистической литературы» построен в Китае и других странах, продолжающих строить социализм.  И только в России он разрушен почти до основания.

                         

Его символ напоминает о лучших годах развития мировой литературы на территории России. Его остатки окружены сегодня руинами заводов и фабрик, университетов и научных лабораторий. Страна под названием РФ не в состоянии даже защитить себя от внешних врагов. В ней мирно уживаются разрозненные остатки советских писателей и новые хозяева буржуазной российской культуры, величающие себя либералами.

(Продолжение следует)

Как я стал «несуном»

Откуда у родимой коррупции ноги растут?


Эту берёзу, завершившую свой жизненный срок на лесной тропинке банальным для дерева образом — падением на землю, я заприметил уже давно. Хорошо бы, думал про себя, отчекрыжить от белоствольной хотя бы небольшое брёвнышко, приспособив его под когтеточку. Чего не сделаешь ради любимого зверя и его могучих лап, упражнять которые он норовит с таким остервенением, что ни одна магазинная вещь не выдерживает, быстро приходя в негодность…


А сегодня вокруг упавшей берёзы суетились люди и пилили её дружно, освобождая тропу от затора. Расправившись с почившим древом, рабочие выслушали меня и уступили из общего распила не самое худшее брёвнышко, а потом с любопытством поинтересовались: для чего же оно понадобилось?


— Ах, для кота, — заулыбался один из рабочих, облачённый в энцефалитку, и сразу же моя затея в его глазах приобрела некую игривость.


Ну кто ещё нынче потащит из леса берёзовый пень — только какой-нибудь откровенный чудак! Не тащат теперь по брёвнышку, отошли те времена, берут по-крупному: вагонами, составами, «сапсанами». Хапают ртом и прочими частями тела. Закон тут один: хапать не будешь — значит, никогда не заимеешь в своём разлюбезном поместье шубохранилище или хотя бы скромный аналог его. Элите молодого олигархического государства без шуб нельзя — повымерзнет при русской-то зиме! Чай, не Куршавель.


…По лесной тропинке, размышляя о причинах отечественной коррупции, я нёс на плече настоящий берёзовый пень, с особой гордостью прижимая к щеке этот шершавый груз, который достался мне просто так. Рецидив ли это старого советского прошлого, что взять уже отпиленное брёвнышко, на которое был затрачен труд работяг, оказалось очень просто? Да почему же нет? Наверняка где-нибудь на Западе за обычное полено при выносе его за пределы лесотерритории, пребывающей в России пока ещё в неопределённой форме собственности, мне пришлось бы заплатить.


Выходит, наша коррупция двумя ногами вросла в развитой социализм, когда «несунам» вроде бы и объявляли войну, подключая сюда и партийный аппарат, и народный контроль, и средства синема, но чтобы зло победить, да и то не окончательно, потребовалось демонтировать сам общественный строй, а с ним и знаменитый сатирический «Фитиль» загасить.


И всё же количество («несуны») переросло в его новое, чисто российское качество, где коррупционер на коррупционере сидит и коррупционером погоняет (да простит меня хрестоматийный Михаил Семёнович Собакевич за не совсем корректное использование его интеллектуальной собственности).


Впрочем, не стоит пенять на классику, отразившую процессы в естественном развитии русского общества. У нас-то опять (дважды в столетие!) всё получилось премьерно, искусственно, чего нигде отродясь не бывало. А правит страной новый призрак — всесильная рука рынка, которая указала нам светлый путь: обогащайтесь, народ, много возьмёшь — меньше дадут!


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

"Литературный маяк" - июнь 2018

Вышел из печати июньский номер «Литературного маяка», посвящённый подведению итогов областного литературного конкурса «Заветное слово».

https://vk.com/doc320010262_468180103?hash=ece9951952240f658b&dl=0f812a6466bd003225

Попутного ветра в паруса творчества пожелал победителям и участникам председатель жюри конкурса известный русский писатель Сергей Петрович Багров.  «Смелым, дерзким и задушевным пожелаю и впредь замахнуться на то, чтобы стать в своем деле первым. Ты можешь всё! – внушаю колеблющимся и робким. Рискни – и ты   победишь.   Главное – это решиться», - сказал он в своём приветственном слове.

В номере  опубликованы ранее не публиковавшиеся работы победителей и участников конкурса: проза шекснинца Юрия Кутьина, вологжанки Светланы Чернышёвой, жителя села Куркино Вологодского района Николая Соколова; стихи Нины Липиной из посёлка Надеево Вологодского района, Татьяны Ермаковой из Белозерска и Татьяны Трубаковой из Кадникова.

«С января до середины мая поступали в адрес редакции «Маяка» работы из самых разных уголков Вологодчины и даже из-за её пределов. Авторам из-за пределов области приходилось отказывать – конкурс пока областной. 83 автора из 23 городов и районов области приняли участие в конкурсе.

"Трудный рассказ" Сергея Багрова

6 июня в Вологде подвели итоги областного литературного конкурса «Заветное слово», в котором приняли участие более 80 авторов из большинства городов и районов области. Прежде чем представить работы лауреатов и участников конкурса, представлю председателя жюри – это известный русский писатель Сергей Петрович Багров. Этот его рассказ о жизни был записан несколько лет назад…

Сергей Багров один из самых известных и ярких представителей «вологодской литературной школы». В его творческом активе около двадцати книг, изданных в различных издательствах страны. Сергей Багров автор книги, пожалуй, самых интересных воспоминаний о Николае Рубцове. За книгу «Россия, Родина, Рубцов» он удостоен Всероссийской литературной премии «Звезда полей» имени Николая Рубцова. И сейчас, в весьма солидном возрасте, Сергей Петрович находится в отличной творческой форме. Об этом говорят и его постоянные публикации в журнале "Лад вологодский".

Сергей Багров

Трудный рассказ

Для меня это самое трудное – рассказывать о себе. Поэтому, я почти никогда и не рассказываю. Биография моя состоит из многих событий, из многих фактов, из многих даже противоречий. Я и сам-то с трудом представляю, что такое – я.

Родился я в Тотьме «благодаря» трагическим обстоятельствам. Моя мама была замужем за тотемским служащим, бухгалтером леспромхоза Дмитрием Михайловичем Рябковым, но его в 1932-м году арестовали за связь, якобы, с кубанскими переселенцами, которых везли в трюме баржи по Сухоне через Тотьму. Кто-то донес на него. Его увезли в вологодскую тюрьму. Там вели следствие настолько рьяно, что Дмитрий Михайлович тяжело заболел и умер.

Моя мама, Любовь Геннадьевна, в двадцать шесть лет осталась вдовой с двумя детьми на руках. А в тридцать пятом году приехал в Тотьму ссыльный, Петр Сергеевич Багров, ставший вскоре моим отцом. В те времена, некоторых неблагонадежных, не обязательно сажали в тюрьму, а высылали в отдаленные места, без права проживания в крупных городах. Я отца почти не познал. Мне не было еще и года, когда его отправили в Архангельск, потом – в Вологду, оттуда – в Ярославль, а там – в Казахстан – сначала под надзором, а затем и под конвоем.  Он получил десять лет, из которых отсидел девять.

Дед мой по материнской линии, Геннадий Андреевич Коляда, за срыв сплава на реке Еденьге, был объявлен вредителем и осужден на ссылку в Сибирь, где вместе с четырьмя десятками таких же как он арестантов, заживо сожжен в артельном сеновале.

Второй дед, по линии отца, Сергей Петрович Багров, был священником. Но после разгрома в 1917 году семейного имения, многие годы, вплоть до самой своей смерти, скитался по деревням в качестве бродячего (черного) попа. Его три сына и дочь, дабы спастись от преследования властей, вынуждены были разъехаться по разным городам и весям страны.

Одним словом, мужчины в моем воспитании не участвовали. Только мама. И все-таки что-то, полагаю, мне передалось от отца и дедов. Что именно – не смею предполагать.

У мамы было кроме меня еще двое детей. Это надо представить, какова была жизнь женщины с детьми в войну. Главным нашим врагом был голод. Я был свидетелем, как люди в Тотьме и в соседних деревнях умирали один за другим. Как сейчас вижу санки, на которых родственники отвозили гробы за деревню Пономарево, где был городской погост. Умерли и наши соседи учителя Талашовы.

В Тотьме была и есть школа-десятилетка. Стоит она на берегу Сухоны. Я закончил в ней семь классов и пошел учиться в лесной техникум только потому, что там выдавали стипендию. Там я и познакомился с Колей Рубцовым. Он покинул техникум раньше меня. Я же закончил его. После техникума работал по специальности – мастером лесовозных дорог в Белозерском леспромхозе. Однако, работал не долго. Понял, что мастером быть – не для меня. Когда тебе девятнадцать-двадцать лет – нужны  горизонты. Пришлось даже обмануть свою маму – написал ей, что устроился на престижную работу в Вологду. Сам же поехал не в Вологду, куда меня, само собой, никто не приглашал, - а в Москву.

Цель – съездить на юг – посмотреть на отца. Но денег до Алма-Аты не хватало и я, чтобы заработать, поехал в Московскую область, в шахтерский городок Сокольники. Хотел устроиться на шахту. Однако кадровик, когда подошла моя очередь, был куда-то срочно вызван, и долго не появлялся. Ждать его я не стал. В этот же день записался в стройуправление, которое строило дома для шахтеров.  Буквально на пятый день: авария на шахте, похороны шахтеров. Среди лежавших в гробах, я узнал тех молодых ребят, которые стояли вместе со мной в очереди к инспектору по кадрам.

Здесь, в Сокольниках, в рабочем клубе впервые прикоснулся я к культурной жизни московской элиты. Впервые увидел знаменитого киноактера Самойлова, изображавшего сценки из только что выпущенного кинофильма. Здесь же слушал и Гелену Великанову. Пела она плохо. И ее освистали.

Работал я разнорабочим. Со мной в комнате общежития – трое молодых ребят. Всё не мог понять: ночью гляжу – никого нет, утром они все спят, и на работу не торопятся. А питаются хорошо: хлеб, колбаса, жареные цыплята. И меня угощают. Потом сообразил, что по ночам уходили они на обследование колхозных угодий. Напоследок кто-то из них ухитрился заглянуть в мой чемодан. И в день моего отъезда, когда я получил расчет и собрался ехать к отцу, уже у кассы, раскрыв чемодан, обнаружил в нем вместо двух кошельков – один. В одном из них хранил я дорогие мне фотографии, в другом – деньги. Воришка, видимо, торопился, и по ошибке вместо денег забрал фотографии.

Вскоре я оказался в Алма-Ате. Встреча с отцом не взволновала меня. Наоборот, удручила. Отец был женат. И вникать в чужую семейную жизнь было невыносимо. Я понял: отец для меня, коли он предал мою маму, стал чужим. Начал искать такую работу, которая бы меня избавила от проживания рядом с ним.

Нашел ее в  проектном институте Академии наук Казахстана. Минералогический полевой отряд, куда меня взяли в качестве возчика вьючных лошадей, занимался исследованием полезных ископаемых в отрогах Тянь-Шаня. Впечатления от предгорий и гор, от самой работы, от встречь с профессиональными геологами, от знакомства с дикой флорой и фауной – были яркими, запомнились мне навсегда. Ала-Тау, Тургень, Или, Чин-Тургень, Сыры-Тау – во всех этих местах проходил путь нашего маленького отряда, состоявшего из начальника, двух коллекторов, проводника и двух рабочих.

Поначалу я оконфузился. За поселком Или казахи для нас вылавливали из табуна лошадей. Одну из них, причем одноглазую, дали мне, как человеку бывалому, каковым я естественно не был. Дело в том, что при поступлении на работу меня спросили, умею ли я обращаться с вьючными лошадьми? Скажи бы, что не умею, и в отряд бы не взяли. Потому и пошел на обман, который раскрылся около табуна. Каким-то образом я залез на свою одноглазую. Поехал вместе со всеми. Правлю двумя руками. А надо одной, и обязательно левой. Это уж издревле, правая рука всегда свободна, чтобы взять в нее в нужный момент копье или саблю. Ничего этого я не знал. Начальник отряда сидела в машине, и, увидев, как лошадь меня занесла на изгородь, возмутилась: "Он меня обманул! Придется гнать его из отряда!" Но гнать было поздно. И мы отправились в путь. Нас верховых было трое. Кроме меня студент Вова Шляхов и пожилой, плечистый мужик – некто Жуков, знавший местные горы, как собственный сад и двор. Проскакали мы где-то около ста километров. И этого расстояния было достаточно, чтобы я почувствовал себя на коне уверенно.

Мне шел двадцать первый год. Все вокруг было так притягательно! Железная лестница, по которой спускались мы в шурф за образцами пород. Подъем с гружеными лошадьми на снежные горы, где геологи заранее приготовили для нас прикопки и канавы с залежами пирита, галенита и малахита – железных, свинцовых и медных с примесью серы руд. Переходы по каменным рекам. Ущелья. Встречи с медведем, сурками и кабанами… Наверное, за все предыдущие двадцать лет жизни, я не получил столько впечатлений, сколько за те полгода в нашем отряде.  Кстати, я об этом хотел что-то написать, но написал всего лишь один рассказ «Красивая местность». Больше пока ничего. Откладываю на потом, мол, успею.

С отцом больше не встречался. У него другая семья. Другая жизнь. И я от него уехал. Не в Тотьму. Что думал, мне в Тотьме делать? Направился в Пермь, где жил мой дядя Николай Геннадьевич Коляда. Сначала я поработал станочником на одном из заводов. Но эта работа мне показалась не интересной, и я оттуда ушел. Мне повезло. Узнал, что в проектный институт «Ураллеспром» требуются на работу геодезисты. Меня сразу взяли. Стал ездить по экспедициям. За четыре года побывал почти во всех уголках Пермской области. Бывал и в Свердловской, и в Коми-Пермяцком национальном округе. Работал техником отряда – с мерной лентой, теодолитом и нивелиром. Там впервые начал писать. Сначала дневниковые записи. А потом взялся и за рассказ. Его даже опубликовали в одной из районных газет.

Продолжая ездить по экспедициям, поступил на заочное отделение филологического факультета Пермского университета. На съемочных работах по изысканию лесовозных и межрайонных дорог работали с нами в основном бывшие уголовники.  После зоны деваться им было некуда, на работу не принимали, в экспедициях же рабочих, как правило, не хватало, они и устраивались туда. Между прочим, среди этой категории людей в большинстве своем встречал я людей мужественных и добрых. Но встречались и негодяи из негодяев, которым обязательно надо оскорбить и унизить достоинство человека. Такие людишки благоденствуют в своем жалком мирке, заносятся, я, мол, способен на всё, захочу посмеюсь над тобой, захочу и побью. Однако, это у них до первого серьезного столкновения. Первая же опасность превращает их в боязливых особ, готовых к предательству и трусливому бегству. Тем не менее, они всегда коварны и беспощадны. Мне не раз приходилось бывать в униженном положении. И понял я: чтобы чувствовать себя в любых обстоятельствах независимо и свободно, нужна большая физическая сила. И вот, зимой, когда не было поездок в экспедиции,  записался в секцию самбо, которой руководил Герой Советского Союза капитан Горин. Не скажу, чтобы были у меня какие-то высокие результаты. Да мне это было не так и важно. Главное, подготовиться к отпору, когда над тобой начинают глумиться. Человек не должен бояться, особенно тех, кто выставляет себя как агрессивную силу. Необходимо ставить таких агрессоров на положенное для них место. Чем я время от времени и занимался, считая, что физическая подготовка необходима всегда, благо – она закаляет тебя как личность. Одновременно она укрепляет в тебе характер и волю.

Позднее я написал две повести: "Порадуйся, мама!" и "Последняя стоянка". Это кусочки моей биографии. И эти кусочки сидят во мне, как корни огромного дерева, чья крона шумит и поныне. Потому и улавливает душа все то, что когда-то происходило, и все то, что когда-то произойдет. Собственно оба произведения повествуют о жизни геодезистов, оказавшихся в экстремальных условиях обитания, которые выдержать могут не все. Время действия – 1958 год. Место действия – Пермская область.

В Пермской области, заканчивая заочно учебу в университете, я поработал в двух районных газетах. Однако тянуло на родину. И вот возвратился в Тотьму. Стал сотрудничать в газете "Ленинское знамя". Много ездил по колхозам и лесопунктам. Главным в этих поездках для меня был не газетный материал. Он мне доставался всегда легко. Притягивали меня мои земляки. С ними я и встречался. С русоволосыми былинного вида богатырями. С участниками войны. Со слепыми. Боже мой! Какая у них биография, какая живая речь! Ведь им приходится с помощью только своего воображения рассказать все, что когда-то они  перечувствовали, перенесли и пережили. Это были люди, богатые на объемное русское слово, вынесенное из глубин вологодского средневековья. Я и в дальнейшем встречался с подобными самородками,  записывал их рассказы на протяжении двадцати, а может и более лет. Брал командировку на пять на шесть, а то и на десять дней, ходил по бесчисленным вологодским проселкам. Быстро выполнив редакционное задание,  искал рассказчиков из народа, тех, кому было что сказать, не только о себе, но и своем времени.

Я и первые свои рассказы писал в основном о пожилых. О молодых, тем более о себе – оставлял на будущий день.  Основу первой моей книга "Колесом дорога" составили поэтому фрагменты из жизни бывалых людей. Очень жалко, что сейчас носителей старопрежней речи, устной поэтики, почти не осталось. У меня от тех 60-х-70-х годов сохранилось более ста записных книжек. Рассказы моих героев, встреченных мною на вологодских проселках, время от времени переношу в повести и рассказы.

Писательская судьба всегда неповторима. Вхождение в литературу у каждого свое… В Тотьме я женился. Вскоре после свадьбы переехал с женой в Вологду, стал работать в молодежной газете "Вологодский комсомолец", куда пригласили меня журналист Иван Королев с редактором Аркадием Николаевичем Шороховым. Месяц спустя из Тотьмы в обком партии за подписью редактора районной газеты пришел донос, дескать, Багров ни одного дня в комсомоле не был, а устроился в комсомольскую газету – давайте его назад. от моего бывшего редактора, дескать, Багров ни одного дня в комсомоле не был, а устроился в комсомольскую газету – давайте его назад. Не буду называть этого человека: он редкое исключение из всех прекрасных редакторов, под началом которых мне приходилось работать. Вызвали меня в обком, в сектор печати, и начали прорабатывать! Поставили условие – езжай обратно в Тотьму, квартиры здесь у тебя нет, и никогда не будет!

Я отказался поехать в Тотьму. Продолжал сотрудничать в «Вологодском комсомольце», где квартиру мне, действительно, так и не дали. Лишь несколько лет спустя, когда перешел в "Красный север", стал обладателем собственного жилья. Кроме газет, примерно год поработал я в  Доме народного творчества. Работа здесь прельщала возможностью ездить в поисках хранителей нашего фольклора. Встречался с частушечниками, гармонистами, плясунами, талантливыми рассказчиками и удивительными певуньями, которые помнили песни еще от своих прабабушек, живших в середине и конце 18-го столетия.

Все эти поездки работали на фактуру мои рассказов. Что ни поездка, то и события. Богатейшая пища для размышлений! Как я уже говорил, в Северо-Западном книжном издательстве у меня вышла книжка "Колесом дорога", Стал регулярно публиковать мои рассказы, очерки и повести журнал "Север". Время от времени останавливался в своих раздумьях на переломных моментах нашего бытия. Постоянно записывал для себя маленькие рассказы. Эти миниатюры не могли написаться в комнате за столом, потому что они рождались стихийно – там, где они застигали меня в пору тревожного настроения, при котором душа, дух и тело объединялись порывом познания мира, а также любви ко всему, что видят глаза, и даже не видят. И потому болотная кочка, ворота сарая, бегущий автобус, лесная тропинка, берег ручья и стремнина реки стали теми местами, где состоялась встреча с неведомым, приготовленным для рассказа. После чего оставалось не главное – сесть за стол и на чистом листе разместить открывшиеся слова. В конце концов, большинство из этих миниатюр я поместил в отдельную книгу, назвав ее "До свидания, Родина". Книга эта о странностях смутного времени, о тревогах, нависших как тучи, над нашей землей, и еще о русской душе, не умеющей быть расчетливой и циничной, потому что в основе ее – пощада, жертвенность и любовь, перешедшие к нам от родителей в наследство.

В 1981 году меня приняли в члены Союза писателей. В то время, благодаря работе бюро пропаганды художественной литературы (умели партийные органы не только распекать, но и поддержать), у писателей была прекрасная возможность выступать перед народом. Я часто ездил на такие выступления с Сергеем Чухиным, Николаем Дружининским, Юрием Ледневым, Виктором Коротаевым…  Писателей ждали везде, не только в Вологде и Череповце, но и во всех районах. Мы обязательно выступали для аппарата райкома партии, почти во всех трудовых коллективах, техникумах, вузах и школах. Выступления наши оплачивались, и писатели могли безболезненно преодолевать материальные затруднения.  В этом отношении те минувшие годы были для нас успешными, не сравнимы с теперешними, где каждый труженик литературы остался один на один с изменчивым временем, которое нас, как правило, ни в чем не щадит.

Забыты многие добрые традиции. Раньше у писателя была возможность и с читателями встречаться, и книгу издать. Сейчас, чтобы вырустить книгу – надо быть очень талантливым попрошайкой, умудриться кому-то понравиться, кому-то удачливо угодить.

В 70-е, 80-е годы в Вологде сложилась очень сильная писательская организация, это была та творческая среда, которая поддерживала в желании писать и писать. Ежегодно друг для друга мы устраивали творческие отчеты, вкратце делясь, что написали за год, какие планы у нас, где и что от нас ждут. Василий Иванович Белов был в расцвете своего таланта. Виктор Петрович Астафьев поражал воображение новыми рассказами и повестями.  Удивлял своими шедеврами Иван Дмитриевич Полуянов. Отлично начинал Александр Чурбанов, но так как книг его не издавали, вынужден был уехать от нас, сменив профессию писателя на профессию автомобилиста. Вениамин Шарыпов, Анатолий Петухов, Глеб Текотев, Василий Елесин, Иван Бодрёнков… Сколько неповторимых имен!

А как мощна была поэтическая колонна! Сергей Чухин, Николай Дружининский – оба приблизились к уровню Николая Рубцова. Если сравнивать их с поэтами того времени, то рядом можно поставить Александра Романова, человека просторной русской души, мудреца, мыслителя и пророка. Превосходные стихи писали Лидия Теплова, Михаил Карачёв, Юрий Леднев. Был ожидаем буквально на всех литературных вечерах Виктор Коротаев. Блистал короткими остроумными стихами Александр Швецов. Убедительно раскрывали в своих рассказах духовные поиски вологжан два Владимира – Шириков и Степанов. Об  Ольге Фокиной я уж не говорю. Она во все времена несла высокую планку классического поэта. Под стать и дочка ее – Инга Чурбанова, поэтесса от Бога.

В те времена многообещающе показали себя первыми книгами Роберт Балакшин, Александр Цыганов, Василий Мишенёв. Богата писательская братия Вологды на таланты. Были, понятно, и противоречия, и споры, и несогласия друг с другом. Но никогда это не выливалось наружу, не переходило в скандалы и сплетни.

Если говорить о сегодняшнем дне, то о нем можно судить по публикациям в журнале «Лад вологодский».  Через журнал мы встречаемся с оригинальными, очень смелыми работами Виктора Плотникова, Дмитрия Ермакова, Роберта Балакшина, Владислава Кокорина, Анатолия Мартюкова. Мне очень нравятся широкомасштабные, пахнущие православной Русью публикации Александра Грязева. Привлекательна и проза Александра Цыганова, постоянно ищущего в нашем противоречивом мире ответы на поставленные им мировые вопросы.

Злободневны и рассказы Станислава Мишнева. Он очень резко выделяется из всех пишущих о деревне. Он знает и вчерашний, и сегодняшний ее день. Обращает на себя внимание и проза Николая Толстикова – писатель искусно владеет наипестрейшим многообразием городского говора. О городе так правдиво, щемяще и горько, на мой взгляд, никто еще не писал.

Работа писателя всегда связана с риском: будут тебя читать или не будут? Здесь все зависит от индивидуальных качеств. И еще от смелости пишущего. Смелость писателю нужна повседневно. Это не зависит от возраста и времени, в каком ты пребываешь и действуешь. Писатель, я думаю, никогда ничего не должен остерегаться. Если для тебя существуют условности, то все труды твои будут напрасны. Если ты не считаешь, что именно ты лучше всех напишешь произведение, то, взгляни в глаза правде – не пиши. Усредненной литературой завалены все наши прилавки. Зачем еще одна серая книга, если уровень ее письма не самый предельный? Думаю, что тоже самое имел ввиду Василий Белов, когда говорил, что писатель должен ставить перед собой сверхзадачу. Я лично не ставлю перед собой сверхзадачу. Я просто сажусь и пишу о том, о чем, на первый взгляд, написать невозможно. А вдруг получится? Именно это лихое "а вдруг" и дает определенную дерзость, с которой не страшен сам черт.

В начале 2006 года Петровская академия наук и искусств рассмотрела мои основные книги: "Сорочье поле", "Живем только раз", "Портреты", "Рябчики на завтрак", "Никогда ничего не бойся", "Сыновья и гости", "За родом род". Рассмотрела и детские для младшего школьного возраста: "Посреди Вселенной", "Белые сени", "Воробьиное утро", "Соленый мальчик". Единогласно был избран членом-корреспондентом академии. На полученном мной Дипломе слова Михаила Васильевича Ломоносова: "Я видеть Российскую Академию из сынов Российских состоящею желаю… сего польза и слава Отечества… требуют". Что ни говори, слова высокие. Высокого и отношения они к себе требуют. И конечно, усердного и честного служения родному Отечеству.

В последние годы занимает меня тема национальной живучести. Почему мы до сих пор живы, и даже бодры, и все наши помыслы устремлены к созиданию и устроительству нормальной жизни? Ведь столько против нас выстроилось кощунственных сил. Буквально во все времена. Пора бы нам и погибнуть. Но нет! Русский человек велик мужественным стоянием. Я попытался ответить на этот тревожный вопрос через историческую повесть "Беглец". Продолжил эту неисчерпаемую тему в повестях "Доброволец" и "Граница", где пересекаются судьбы гонителей и гонимых. Ту же тему рассматриваю в "Крайней мере", повести о продотрядах, комбедах, осведомителях, палачах и тех, кто обречен бежать из родного дома. 1918 год. Год дрожания ленинского режима, который, хотя и выстоял, дав голодному городу хлеб, но ударил, как смерч, по русской деревне, и стон ее на многие годы вперед поглотила земля.

Упорство крестьянина перед натиском сил, направляемых точной рукой из Кремля, не имело поддержки, и ему предстояло надеяться лишь на себя. И еще задумываться над тем: кто из своих, когда тебя настигают, захлопнет двери перед тобой?

Живут в деревне с виду обычные люди. Необычное в них разве то, что разделились они на две враждующих артели. Одна, хоть и малая, но преследует другую. Вторая, хоть и большая, но вынуждена спасаться. И не только спасаться, но и спасать.

Наша история, начиная с 1917 года, извращена. Всё в ней поставлено с ног на голову. Маститые писатели минувшего соцреализма были не только осторожны в своих работах, но и малодушны. И очень, очень фальшивы. Не так было в жизни, как они описывают в своих романах и эпопеях. Взять хотя бы ключевой вопрос о хлебе насущном. Как он достается городу, армии? На заре Советского государства положительно решил эту проблему товарищ Ленин. Без ее незамедлительного решения не устояла бы советская власть. Но решил вождь мировой революции этот вопрос с позиции палача, с помощь продотрядом, комбедов,  продразверстки и продналога. С помощью расстрелов несогласных с его политикой жителей деревень. А Сталин эту задачу упростил в масштабах целой страны. Брать хлеб не с каждого конкретного двора, а с коллектива, с деревни или группы деревень, объединенных в колхоз. Певцы колхозной деревни опоэтизировали рабский труд, воспев восхождение крестьянина на Голгофу.

Политика дикой эксплуатации крестьянина продолжалась и в послевоенные годы. Выбора не было у людей. Как жить – диктовали райкомы и обкомы партии. Потому  и лишилась деревня истинных хлеборобов..

Самыми же окаянными оказались 80-е-90-е годы, когда основными жителями села стали пьяницы, инвалиды и те, кто отучился работать на родимой земле.

Понятно же всем: не газом и нефтью, не варварской распродажей леса – это все временно – землей и тружеником на земле спасется Россия.

Сегодня деревня приходит в себя после длительного застоя. Она оживает. Но не за счет коренного населения, которому, в основном, уже за восемьдесят, а за счет тех людей, что родились в деревнях, пожили в городах и теперь возвращаются к дому детства. А также за счет дачников-горожан, у которых есть в деревне изба, огород и притягательная работа.

К таким дачникам-горожанам принадлежу и я. Притягивает к себе земля, где можно применить свои силы, ум, сообразительность и сноровку. Мне нравится не удваивать и утраивать, а, прямо скажем, удесятерять урожаи картофеля. Нравится собирать корзинами леонтьевские абрикосы, а вместе с ними – орехи, вишни и сливы. Нравится прививать и яблони, и обязательно так, чтобы яблоки вырастали на них уже в следующем году. Одним словом, жить с удовольствием, сердце в сердце с трудящимися людьми, с накоплением крупной энергии, с какой в предстоящую зиму ты опять окунешься в упорный писательский труд, обещающий самую главную повесть. Повесть, в недрах которой, продираясь сквозь время, будут смотреть на тебя, как совесть, ожидающие глаза.

Рассказ Сергея Багрова помог записать Дмитрий Ермаков.

МАКСИМ ГОРЬКИЙ И ПЕРВЫЙ ВСЕСОЮЗНЫЙ СЪЕЗД СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ. 25. Литературный национализм в Советской Белоруссии.И

F7FBD3FB-E473-437D-A7B4-18A0C5E58BFB.jpeg


О классовой борьбе против националистов и их литературных объединений в Советской Белоруссии.

В докладе о белорусской пролетарской литературе председателя оргкомитета по образованию Союза белорусских писателей просматривается проблема практической помощи партии и лично М. Горького советским писателям в создании в национальных республиках СССР и развитии новой пролетарской литературы на полигоне культуры, заполненным буржуазными писателями разной национальности. Теоретическом фундаментом этой помощи стала научная теория социалистического реализма. Без этой теории создание художественной литературы победившего пролетариата было бы невозможно. Так что не зря старались классики марксизма-ленинизма создать теорию пролетарской массовой культуры.

Доклад М. Н. Климкович, председателя оргкомитета по образованию Союза белорусских писателей.

(Климкович Михась Николаевич (белор. Міхась Клімковіч; (1899-1954) — белорусский поэт, драматург, прозаик и критик. Автор текста гимна Беларуси «Мы, белорусы». В 1932—1934 гг. — председатель оргкомитета по образованию Союза писателей БССР, а в 1934 — 1939 гг. был первым в истории председателем этого союза.)

О жестокой классовой борьбе против националистов и их литературных объединений.

«Рождение белорусской советской пролетарской литературы происходило в жестокой классовой борьбе против националистов и их литературных объединений, как «Полымя», «Узвышша» которые по существу являлись

литературными ячейками националистической контрреволюционной организации. А если они и вовлекали в свои ряды так называемое «левов крыло» и даже коммунистов, то это прежде всего делалось в целях маскировки своего классового существа.

«Белорусский национализм остается главной опасностью для белорусской литературы, как и вообще для БССР на данном этапе. В этом мы убеждаемся, продолжая раскрывать влияние националистов на язык, образы, использование пейзажа и т. д. в произведениях некоторых писателей. В этом мы убеждаемся, и анализируя творчество иных так называемых «начинающих» писателей из кулацкого и вообще антисоветского элемента, которые стремятся войти в литературу со специальной целью — протащить в нее идеологию своего издыхающего класса.

«Решительная и неуклонная борьба против национализма во всех его проявлениях и в особенности против белорусского национализма как главной опасности на данном этапе остается как одна из основных задач нашей литературной организации.Теперь разрешите перейти к выводам, которые можно сделать из анализа всей белорусской советской литературы.

Каковы эти выводы?

Во-первых. «Значительно повысился идейно-политический уровень нашей литературы. Крупнейшие произведения последних двух лет ставят и правильно трактуют наиболее острые проблемы нашей действительности. Таковы «Дрыгва» Якуба Коласа, «Над рекой Орессой» Янки Купалы, четыре поэмы Александровича, «На красной нови» Лынькова, «Конец дружбы» Крапивы, «Отечество» К. Чорного, «Так начиналась молодость» Бровки, «Теория Каленбрун» Самуйленка.

Во-вторых. «Наша литература — не литература мелкого факта, это в большой мере литература значительных философских обобщений, хотя это определение и может быть применимо далеко не ко всем произведениям.

В-третьих. «Значительно расширилась тематика нашей литературы. У нас есть произведения, описывающие индустриализацию страны, жизнь Красной армии, работу МТС и МТМ. Мы выпустили хороший сборник «Атака» из жизни современной Красной армии, сдали в печать сборник, посвященный 20-летию империалистической войны и сборник к 14-летию освобождения Белоруссии от белополяков. Однако и это расширение тематики далеко еще не удовлетворительно...

В-четвёртых, «за последние два года наблюдается значительный рост еврейской советской литературы, особенно поэзии (Харик, Кульбак, Аксельрод, Тейф, Лившиц, Каменецкий).

В-пятых. Еврейская советская литература БССР значительно подняла свой художественный и идейный уровень и идет вровень с белорусской литературой. Отсталым участком ее являются проза и драматургия. Из прозаических произведений мы можем привести только два больших произведения: «Зельменьяне» Кульбака и «Шелк» Долгопольского, а из драматургии — две пьесы. Этого безусловно мало, и нашей еврейской литературе нужно с особой заботливостью воспитывать своих прозаиков и драматургов.

В-шестых. «Достигнуты первые сдвиги в создании советской польской и литовской литературы. Польская литература даже при сегодняшних кадрах имеет все перспективы стать довольно крепким отрядом нашей советской литературы. Заметен рост писателей тт. Ковальского, Романовской, Го- равского, Крайского. Этот рост идет одновременно с расширением массового литературного движения, концентрирующегося вокруг газеты «Орка» и нашей польской секции.

«Для национальных литератур характерны те же отрицательные явления, какие встречаются и в белорусской литературе...

«Мы не убаюкиваем себя этими первыми успехами; сделать надо во много раз больше, чем мы сделали.Создание оргкомитета ССПБ после постановления ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 г., постоянное внимание ЦК КП(б)Б к вопросам литературы обеспечило под руководством ЦК КП(б)Б перестройку работы писательской организации, ликвидировало групповую борьбу внутри организации , создало все условия для дружной совместной работы всех писателей, которые действительно стали на платформу советской власти и хотят активно участвовать в социалистическом строительстве. ЦК КП(б)Б все время очень внимательно следил за нашей работой, по-большевистски исправляя наши ошибки, конкретно и оперативно руководил литературным делом. Это обеспечивало наши успехи и наш дальнейший рост.

Недочеты в работе оргкомитета.

«Первый и основной — неналаженность политической и творческой учебы, особенно в области подготовки молодых писателей.

«Другой — отсутствие проверки исполнения постановлений оргкомитета.

«К недочетам следует отнести и неналаженность совместной работы с комсомолом, с профсоюзами, хотя кое-что мы вместе с ними эпизодически и проводили, и проводили не плохо.

«В последнее время мы закончили одну из основных организационных работ — оформление нашей союзной организации. Принято 69 писателей в члены союза, 26 писателей в кандидаты. Эта работа имеет исключительное политическое и практическое значение для литературы БССР.

«Организация союза — это прежде всего организация белорусского отряда всесоюзной литературы. Организация союза означает повышение требований к принятым в союз. Их творчество должно стоять на уровне всей всесоюзной литературы. Организация союза означает улучшение качества литературы, ликвидацию отставания литературы от темпов и задач социалистического строительства, ибо союз советских писателей — это объединение самых крепких, самых квалифицированных мастеров художественного слова, своим творчеством доказавших желание, умение бороться за социализм.

«Организация союза во много раз увеличивает ответственность всей писательской организации и каждого писателя в отдельности перед советским читателем, перед партией, перед рабочим классом. Организация союза помогла нам очистить писательскую организацию от окололитературной публики и вместе с тем стимулировать рост молодежи.

Вот в общих чертах положение и задачи советской литературы БССР. Эти задачи нам ясны... Лозунг социалистического реализма, четкое определение задач литературы, все теоретические работы т. Сталина, его доклад на XVII съезде ВКП(б) — вот что освещало, вело и будет вести нашу советскую литературу. Благодаря докладу т. Сталина на XVII съезде партии нам ясны и пути гибели капиталистического мира, его культуры и литературы и путь, который ведет через торжество национальных культур и литератур Советского союза, через всемерное развитие и расцвет их к единой культуре и литературе бесклассового коммунистического общества с единым общечеловеческим языком.

«Наша задача одна: ... упорно овладевая мастерством,— с величайшей любовью и энтузиазмом создавать произведения, полные жизненной правды о социалистическом строительстве, о героизме нашей великой родины, о нашей ленинской партии, о лучшем, что создало до сих пор человечество.

«Каждая литература народов великого Советского союза будет бороться за выполнение этой задачи. И мы ее выполним, потому что, говоря словами поэта Александровича:

Заботливо смотрит садовник за садом.

Так наша страна в свою ясную рань

Поддержкою крепла, вниманьем богатым

Всех братских народов, всех братских стран.

И лишь потому на вершины мы встали,

Что сердцем единым мы мощно росли,

А сердце могучее нашей эемли —

Родной наш, любимый наш Сталин.

(Аплодисменты)

Вспоминая Николая Павленко

Два года назад, 9 июня 2016го, ушёл из жизни первый (и пока единственный) из авторов книг серии ЖЗЛ, успевший отметить собственное столетие - доктор исторических наук, профессор Николай Иванович Павленко.
Преподавательской, научной и писательской деятельностью он занимался до самых последних дней - настолько, насколько позволяло здоровье.
Его книги написаны удивительно ёмким и понятным языком, интересным читателю любого возраста - в каком бы проекте они ни выходили:

Он всегда с удовольствием знакомился с теми материалами, которые готовились по петровской эпохе, читал публикации и рецензии к своим книгам. И неизменно - в снимаемых по соответствующим поводам роликах - благодарил каждого за внимание и поздравления. И пусть даже не поимённо, но каждый такой момент на всю жизнь остаётся в памяти...

Александр Зрячкин

Чума на наши души

 

В наших краях мало кого можно очаровать перезвоном бубенчиков, видом несвежих хламид и ритуальным переплясом. Всяк развлекается, как умеет, и в силу своего интеллекта.  Не интересны и назойливы, подобно мухам, зомби: адвентисты, евангелисты и прочие, пристающие на улицах с вопросами типа: «А вы задумывались когда-нибудь о существовании Бога? Мы готовы провести с вами несколько бесед…» Не вызывают большого соучастия и различного рода религиозные ходоки с сомнительной литературой и скромнейшими просьбами выкупить её или пожертвовать уж, на худой конец, сколько не жалко. (Попутный фенологическое замечание: с приходами межсезонья, сопровождаемыми хроническими обострениями, намерения ходоков склонны усиливаться. Видимо, религиозные чувства в них все-таки носят сезонный характер.)

 

  Иное дело – когда вам предлагают бесплатное обучение английскому языку, да еще с условием, что заниматься этим будет не восторженный первокурсник какого-нибудь иняза, а «натуральный» американец, специально для этого прибывший в нашу страну.  Но позанимались английским – пожалуйте на молитвенное собрание «братьев» - американцев. И кто же откажется после таких любезностей?

 

  Изучением деятельности подобных организаций я занималась несколько месяцев. Встречалась с людьми, попавшими под влияние секты, с их родителями. И постепенно перед глазами вставала картина, но в ней чего-то недоставало, какого-то очень важного штриха. При освящении такого явления нужно было найти какую – то свою точку, попытаться взглянуть на ситуацию изнутри, вывернув её на свет божий. Поэтому было решено: хотя-бы немного побывать в роли наивного адепта секты. С этой мыслью я отправилась туда, где обретаются у нас «братья-мормоны».

 

  Там мне открылось, что мормоны бывают двух видов. Отделим овнов от козлищ. Американские миссионеры из штата Юта, или старейшины, которые собственно и завезли к нам эту религию (едва удерживаюсь, чтобы не написать «заразу»), и наши, сызмальства православные, а теперь омормонившиеся.

 

  После общения с обеими разновидностями я ощущала себя опустошенной, очень уставшей. Аналогичные чувства испытывали и некоторые из прихожан секты. Потом, говорят, втянулись.

 

  По меньшей мере, странными для религиозной организации показались мне игры, которые, усадив к кружок, затевали мормоны. Одна из них – «Игра в убийцу», вторая «За что я не люблю своего соседа». Нужно обладать большой наивностью, чтобы уже после такого уверовать в чистые, добрые помыслы этих людей. Но это, как говориться, личное мнение. Блажен, кто верует.

 

  Далее началось непосредственно «богослужение». В комнате, похожей на учебную аудиторию, с доской и кафедрой, расселись мормоны. Я опустилась на стул и растворилась в массе…Теперь можно и оглядеться, понаблюдать. Как и следовало ожидать, среди собравшихся было много молодых, многие похожи друг на друга. Чем? Как бы это объяснить… Угадывалось, что это надломленные, с ранимой и неустойчивой психикой, юноши и девушки. Бывая в православных храмах, я всегда отмечала некую просветленность на лицах молящихся. Здесь же сразу бросалась в глаза отрешенность, граничащая с тупым непониманием. Кое-кто, видимо, менее преданный, оглядываясь, посмеивался в кулачок.

 

  Всем раздали отпечатанные тексты с нотами. Петь было удобно: хором дирижировал мормон, а рядом старательно тянул сосед. Мне вдруг стало жаль этих людей, моих соотечественников. Жаль даже в культурном плане, не говоря уж о духовности. Неловко обезьянничая, они делали над собой усилие, дабы приобщиться к чуждой для русского человека «духовной» культуре. Тогда подумалось: православию на Руси более тысячи лет. Видимо, так оно органично для нашего народа и живет в нем так долго оттого, что наиболее соответствует нашей русской душе. Еще Достоевский замечал, что «Русский человек без православия – дрянь», и «Кто не понимает в народе нашем православия, тот не знает души нашей…»

 

  Прерву, однако, свои отступления. Меж тем, сектанты пели, как одержимые. Я разевала в такт рот, но, увидев, что до меня никому нет дела, углубилась в чтение «Книги «Мормона» и других брошюр. Благо, они в изобилии лежали тут же на подоконнике. Пополнять домашнюю библиотеку таким, даже бесплатными изданиями, желание не возникло. «Книга Мормона», священная для сектантов, отдадим ей должное, хорошего полиграфического качества, чего не скажешь о качестве её перевода. Тут уж не до красот стиля, не до аллегорий. И если мормоны утверждают, что эта книга подлинная, наряду с Библией, то почему она, не в пример последней, столь незатейлива в художественном отношении? «Книга Мормона» похожа на Библию только разбивкой текста на два столбца и нумерованностью строф. Американский писатель Марк Твен, читавший мормонский шедевр, выразился так: «Мормонская библия–всего лишь бесталанный вымысел, состряпанный по образцу Ветхого завета. Автор силился придать своим словам и оборотам речи то необычное, отдающее стариной звучание, которое отличает перевод Священного писания на английский язык…В итоге получился ублюдок – то современный бойкий язык, то древняя простота и торжественность… »

 

  В «Книге Мормона» описывается, как некий иудей Иаред прибыл в Америку со своей семьей сразу после Вавилонского столпотворения (приблизительно в 600 году до Рождества Христова) и основал там процветающее государство. При этом у семьи Иареда уже тогда было Евангелие, хотя сам Христос еще не родился. Другая часть книги Мормона описывает, как уже другой иудей, Легий, со своей семьей также прибыл в необитаемуюАмерику и заселил её. Но между потомками Легия началась борьба, в результате которой потомки хорошего сына Легия, Нефия (христиане) остались белокожими, а потомки плохого сына, Ломана (неверующие) сделались краснокожими. Краснокожие ломанцы истребили нефийцев. А книгу написал чудом уцелевший белый нефиец Мормон.

 

  С «Книги Мормона» и началась мормонская церковь как таковая. Ведь Мормон, или Мороний, закопал перед своей смертью труд своей жизни на табличках в Нью-Йорке, где их и обнаружил в 1829 году Джозеф Смит, лидер мормонской церкви и пророк соответственно. А сектантам теперь ничего не остается делать, как изучать мифологизированную историю всея Америки. Знания куда как необходимые, если учесть, что некоторые из российских омормонившихся сектантов не знают, в коем веке было Ледовое побоище.

 

  От новообращенных я узнала, что стать мормоном очень просто. Стоит позволить, чтобы старейшины провели с тобой несколько душеспасительных бесед (мормоны считают истинными христианами только самих себя, остальные же просто безнадежно коснеют в невежестве и грехе). В общем, обработают по подобию своему, и вперед – к очищению и спасению со ступеньки на ступеньку.

 

  С такими мормонами «а ля рюс» не терпелось поговорить. Но оказалось, что без благословения старейшины им говорить не полагается. Наконец, старейшина снизошел. Он пожелал быть свидетелем нашей беседы, предусмотрительно спрятав за спиной диктофон: вдруг отрок взболтнет чего лишнего. «Как давно ты стал мормоном?» – «Несколько недель назад». – «И что тебе это дало?» – «Здесь я обрел семью, Бога…» (взгляд в сторону старейшины). Старейшина остался доволен ответами отрока. Ничего менее тарфаретного и от других юных мормонов мне услышать не удалось.

 

  А вот другая, более колоритная фигура, заинтересовала меня не на шутку. Бывший прихожанин православной церкви (по неофициальным данным, даже её клирик), взрослый и осмысляющий в силу возраста (так должно быть хотя бы теоретически) всю серьезность своего выбора, очертя голову, ринулся в мормонство. Оно, конечно, не запрещено. Вера более легкая, удобная, к жизни приспособленная. Не то что продираться к Богу через внутреннюю работу, смирение и терпение. Опять же, обратившись в мормона, брат наш стал ни много ни мало – Святым Последних Дней. Снискать подобное в православии – случай исключительный, скорее даже не возможный. А здесь уж наверняка, да ещё при жизни… Но переметнувшийся брат от беседы отказался, экспрессивно и обидчиво бросив: «Я не хочу ни перед кем оправдываться!» А затем куда-то исчез. И то верно: не хотите и не должны. Наша Конституция гарантирует свободу вероисповедания. Не знаю только, как по мормоно–американским канонам, но в русском риторическом идеале кричать, инфернально сверкая глазами, недопустимо, это всегда считалось признаком бесноватости. «Да, видимо, совсем омормонился»,– подумалось мне. Как вдруг он возвернулся, вспомнив спасительную фразу: «Я хочу вам сказать, что здесь я обрел семью, Бога». Такому единомыслию трудно не умилиться.

 

  Я поспешила выйти на свет Божий. Интересно, доколе нас будут оболванивать незваные гости, жаждущие поскорей «окультурить» страну тысячелетнего христианства? Православное духовенство даже с самыми блистательными проповедями против сектантства тут ничего не поделает. Да и активное шельмование псевдохристианских объединений приведет, скорее, к обратному эффекту. У нас ведь любят жалеть «несчастных». Это в практичной Америке губернатор штата Миссури в 1831 году призывал сограждан к решительным действиям : «Мы должны либо уничтожить их, либо навсегда изгнать из штата». Подобная история повторялась в нескольких штатах, где оседали мормоны. До тех пор, пока они не поселились на Соленом озере и не основали штат Юта.

 

   Вспоминаю деятельность пресловутой «АУМ Синрикё», которой радио «Маяк» продавало своё эфирное время отнюдь не тридцать сребреников. Эта секта была официальна запрещена в России только после взрывов в Токийском метро. Тогда говорили, что не бывает худа без добра. Взорвали– запретили. Не хочется сгущать краски, но сейчас мы вновь ожидаем удара клювом поговорочного жареного петуха. И если кому-то покажется все написанное выше детскими забавами, то хотелось бы подробнее рассказать о некоторых постулатах мормонской общины.

 

 Мормоны практикуют многоженство. У самого Дж. Смита было от 27 до 80 жен, по разным подсчетам. Многоженство (полигамия) в современной Америке запрещено, но предприимчивые мормоны решили и эту проблему. Они заключают браки с умершими, сколачивая себе небесный гарем. Работают с архивами, выписывают имена умерших, затем их крестят на свой манер и совершают браки. Многие люди без их согласия, посмертно, стали мормонами. Подобное явление уже более десяти лет наблюдается в России.

 

  Мормоны отрицают непорочное зачатие Христа. Вообще они считают, что Бог–Отец и Сын – это разные Боги. При этом они утверждают, что признают Троицу. Бога – Отца, по мнению мормонов, зовут Элогим. Он обладает физическим телом и находится сейчас на звезде Колоб (астрономы не подтверждают существование такой звезды). Мормоны верят, что у него есть гарем, где он занимается сношениями со своими женами, от которых рождаются боги, ныне живущие на разных планетах. Первых детей мормонского Элогима звали Иисус и Люцифер (!)… У Иисуса, оказывается было, ко всему прочему, три жены, у них ещё были дети. Естественно, что одним из их потомков является Джозеф Смит. И вообще, первое место, которое посетил Христос по воскресении, это, конечно, Америка. Там же будет и второе пришествие, по уверениям мормонов. Известно даже место – графство Дэвисс. Тогда все мормоны как есть, живые и мертвые, будут подняты на небо для встречи с мормонским богом, а потом их спустят на землю, где они будут жить в богатстве и изобилии.

 

   После подобной информации у меня лично возникает здоровое для вменяемого человека желание подальше отогнать от себя этот бред. Однако, некоторые им проникаются. И выздороветь им не дают все те же собратья по секте. Поэтому заболевают надолго, а то и навсегда…

 

…Я много думала, почему это происходит в стране, где православие является – в хорошем смысле слова – госдарственной религией. И есть у меня некоторая мысль, которая многим может вовсе не понравится. Привел меня к ней, как ни парадоксально, один из мормонов, назойливо приглашавший посетить их «церковь». Когда я, отслонившись от его любезности и деланной любови ко всему человечеству, твердо сказала, что исповедую православие, он ответил, что от православия осталась одна традиция, а не вера. И мне подумалось: а ведь откуда ему, не бывавшему на православных богослужениях, иметь такое мнение? И тогда поняла, что виноваты мы сами.  Россия не является сейчас страной победившего православия; никто из нас не может сказать, что живет в христианской стране. Не по букве, а на деле. Мы не стали пока членами Церкви (не церковной организации, а именно Церкви Христа). И не видят в нас истинного благочестия, элементарной любви к ближнему не видят, да  просто того, что называется бытовым православием. Не видят на деле, поэтому и не верят. А для чего примыкать к таким христианам, чего ради удовлетворяться дурным обществом и быть с ним телом единым? Тут впору бы вспомнить слова митрополита Сурожского, владыки Антония, о том, что «мы должны стараться жить так, что если бы Евангелия были бы утеряны, то глядя на нас, их можно было бы написать заново» Положа руку на сердце, это сейчас не про нас. Поэтому и попадают наши люди в сети к этим жуликоватым ловцам человеческих душ.

 

МАКСИМ ГОРЬКИЙ И ПЕРВЫЙ ВСЕСОЮЗНЫЙ СЪЕЗД СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ. 24. Литературные петлюровцы в Советской Украине.

F4AF5C17-BA31-4CD8-B17D-84B666C2C441.jpeg

В буржуазной науке глубоко и тщательно разработаны методы использования национализма, расизма, фашизма в целях уничтожения международного рабочего и коммунистического движений. Самые разнообразные способы борьбы с пролетарским национализмом тысячи раз проверены на практике. Догматизм в буржуазной политологии не допускается особой системой проверки теоретических рекомендаций практическими действиями всех органов власти и буржуазными спецслужбами, стратегией и тактикой империалистических держав, и четкой организацией совместных действий против своего единственного врага — рабочего класса. Литература и массовая буржуазная культура широко используется буржуазией в классовой борьбе.

Между тем об опасности национализма и мелкобуржуазной, кулацкой психологии предупреждал советскую общественность много раз в своих статьях Максим Горький.

На первом съезде многие писатели поднимали проблемы борьбы с литераторами-националистами в молодых  советских республиках.

Выступая на съезде советских писателей, многие из них рассказывали о той борьбе с национализмом, которую приходилось вести как партийным органам, так и творческой интеллигенцией, перешедшей на сторону советской власти. Этой информации можно верить, потому что она раскрывалась самими участниками большой войны с врагами советской власти. Их выступления не просто интересны и содержательны с исторической точки зрения, но являются важным источником для изучения националистических и расистских подпольных движений и литератур в СССР.

Те информационные халдеи, которые любят писать о «красном терроре» «со слезами на глазах», умалчивают или приукрашивают информацию о «белом терроре», о кровавых преступлениях совершенных оккупационными армиями империалистической Европы и Азии на советской территории в годы Гражданской войны, а также фашистской Европой в годы Великой Отечественной. Особенно тщательно  скрывают наемные историки-халдеи и фейковые ньюсмейкеры правду о деятельности спецслужб империалистических держав.  

Накануне проведения общесоюзного съезда писателей в советских республиках были проведены республиканские съезды писателей. Партийные органы помогали организовывать и проводить эти съезды в 1932-33 гг. В середине августа 1934 г. делегации писателей из всех советских республик прибыли в Москву на общесоюзный съезд писателей.

После докладов М. Горького, А. Жданова и С. Маршака, предоставили слово писателям, представлявшим на съезде различные советские республики.

Первым из них выступил председатель Украинского комитета Союза писателей Иван Кулик.

Доклад И. Ю. Кулика, председателя Украинского комитета Союза писателей

(Иван Юлианович Кулик (1897-1937), советский украинский писатель, поэт, прозаик, переводчик, партийный и общественный деятель. По национальности еврей — Израиль Юделевич Кулик).*

1. Общее и особенное в процессе развития литератур народов СССР.

Он начал своё выступления с тезиса о том, что время и строительство социализма выявили как общие закономерности в процессе развития литератур народов СССР, так и своеобразные пути их становления.

«Одним из примеров такого своеобразия в развитии украинской советской литературы является то, что она пожалуй больше, чем литература какой бы то ни было другой страны и народа СССР, была все время объектом жесточайшей классовой борьбы.»

Он подробно рассказал о классовой борьбе с врагами независимости советской Украины.

«Украинские националисты-контрреволюционеры в течение очень продолжительного времени пытались (они не оставляют этих попыток и сейчас) захватить в свои руки украинскую литературу или по крайней мере оказывать на нее какое-нибудь влияние.

«Достижения и победы, с которыми пришла к своему республиканскому и первому всесоюзному съезду украинская советская литература, несомненно значительны, но мы смогли их достигнуть только в жесточайшей классовой борьбе, только в непосредственной связи и союзе с пролетариатом всего СССР, под руководством коммунистической партии.

«В этой свободной советской Украине, составляющей неразрывную часть великого нашего Союза, в этой Украине, которая превратилась из угнетенной колонии царизма в экономически развитую свободную страну, развивалась и вырастала своя советская литература. Она развивалась в боях против тех, кто стремился сбить развитие художественной литературы с пути, указанного партией, кто пытался повернуть ее на путь великодержавного или местного национал-шовинизма. Все эти попытки имели целью оторвать советскую Украину от Советского союза.

2. Значение Всеукраинского съезда советских писателей.

Всеукраинский съезд советских писателей явился крупным политическим событием в жизни трудящихся. Контрреволюционная пресса с особой злостью «...

набросилась на основную, наиболее ценную особенность нашего первого всеукраинского съезда — на мощную демонстрацию пролетарского интернационализма. В течение продолжительного времени классовые враги, иностранные империалисты и их агентура внутри нашей страны, их прямые помощники и пособники — национал-уклонисты, те, что были представителями шумскизма, хвылевизма, националистического уклона Скрыпника, — стремились уничтожить все колоссальные достижения социалистического строительства в УССР и в частности социалистической литературы.

«Мы все прекрасно видим, что происходит там, где диктатура пролетариата еще не победила, где властвуют капиталисты, фашисты. Мы прекрасно видим, в каком состоянии находится украинская литература в Западной Украине, в Восточной Галиции, в Буковине, в Закарпатской Украине, которые порабощены польскими, чехо-словацкими, румынскими фашистами.

«В Западной Украине, где почти не осталось украинских школ, где даже те жалкие крохи, которые австрийский империализм в свое время давал украинскому населению, сейчас отобраны польским фашизмом, — говорить о мало-мальски значительном литературном движении не приходится. Буржуазная западно-украинская литература и произведения украинской эмиграции, тех писателей-шовинистов, которых мы выбросили из пределов советской Украины, конечно ничего ценного и интересного не дали и дать не могли.  

3. Значение постановления ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 г.

«Вредительская работа контрреволюционеров, националистов, двурушников, петлюровцев мешала реализации данного постановления в Украине.

Националисты пролезали в ряды парторганизаций».

Их «...немало было и среди нас, украинских советских писателей..., притупление классовой бдительности, которое было характерно для всей украинской парторганизации на определенном этапе, отразилось и на работе оргкомитета союза советских писателей Украины.

«Начало перелома в работе, начало исправления недостатков, которые были нами допущены в 1932/33 г., начало перестройки и развития советской литературы связано с той колоссальной помощью, которую после январского пленума ЦК ВКП(б) в 1933 г. оказал нам ЦК ВКП (б) и прежде всего т. Сталин. Это была прежде всего помощь людьми, усиление, укрепление руководства украинской парторганизации, присылка на Украину группы ответственных, твердых большевиков, во главе с П. П. Постышевым.

«В результате оказанной нам помощи националисты на Украине были разгромлены, разбиты наголову. Этот удар по националистам, соединенный с новым повышением и усилением национально-культурного строительства, усиленным выпуском литературы, созданием сотен новых больших колхозных театров, сотен художественных выставок, закладкой памятника Тарасу Шевченко в Харькове, наконец переводом нашей Столицы в Киев,— все это, товарищи, свидетельствовало о значительном нашем укреплении и росте, все это обеспечило и количественный и качественный рост украинской художественной советской литературы.  

«Колоссальная работа, проделанная партией, укрепила позиции пролетарской литературы, активизировала немало беспартийных писателей и вообще всех подлинно советских писателей, сгруппировала их еще больше, еще теснее вокруг партии, заострила идейное направление их творчества. Таким образом, товарищи, разгром националистов в соединении с неуклонным осуществлением ленинской национальной политики и усиленным развитием национально-культурного строительства бесспорно способствовал новому повышению и развитию советской литературы.

4. Борьба с националистами продолжается.

В литературе, искусстве идёт широкомасштабная война буржуазии за умы трудящихся всех национальностей. Разыграла она националистическую карту и в СССР. Как велась спецслужбами эта война на Украине после 1917 г. довёл до сведения делегатов украинский писатель Израиль Юделевич Кулик. Он знал о чем говорить.

«Но конечно, товарищи, борьба с националистами, с остатками их на Украине далеко еще не закончена. Есть еще попытки противопоставления украинской литературы русской, попытки, в основе своей скрывающие стремление оторвать УССР от СССР, попытки, о которых в свое время прекрасно сказал т. Сталин в письме к т. Кагановичу и другим членам Бюро КП(б)У по поводу выступления Хвылевого. Сталин писал: «Тов. Шумский не видит, что при слабости коренных коммунистических кадров на Украине это движение, возглавляемое сплошь и рядом некоммунистической интеллигенцией, может принять местами характер борьбы за отчуждение украинской культуры и украинской общественности от культуры и общественности общесоветской, характер борьбы против «Москвы» вообще, против русских вообще, против русской культуры и ее высшего достижения — против ленинизма»

Тенденции такого рода, конечно гораздо более слабые, чем раньше, мы наблюдаем и сейчас. В частности вплоть до последних дней не была еще окончательно разбита националистическая оценка дореволюционной украинской литературы и путей ее развития.

5. О Тарасе Шевченко

«Ведь даже такой колосс, такой гений, как Тарас Григорьевич Шевченко, до недавнего времени не был оценен правильно, по-марксистски. До недавнего времени было немало спекуляций на его имени со стороны националистов, которые пытались поднять его как свое знамя, направленное против диктатуры пролетариата. С другой стороны, были также попытки елейного прикрашивания Шевченко вроде того, которое было высмеяно в картине Довженко «Арсенал», где чинуша-петлюровец зажигает лампадку перед портретом Шевченко. Конечно такого рода попытки и такая аллилуйщина должны были также встретить и встретили наш отпор.

«Полную ясность в этот вопрос внесли тезисы культпропа ЦК КП(б)У; изданные в этом году к юбилею Шевченко. Эти тезисы, основываясь на установках Ленина о критическом усвоении литературного наследия, с одной стороны сохраняют полную историческую перспективу, а с другой —свидетельствуют о том, что ленинская оценка в определении настоящего места классиков устраняет аллилуйщину и не только не снижает их в глазах потомства, а наоборот — подчеркивает настоящее значение и роль их творчества. Разве утратил что-нибудь в наших глазах Шевченко, когда мы прочли в этих тезисах, что он не выступал и не мог выступать против основ буржуазного строя, что он был выразителем революционной буржуазно - крестьянской демократии? Ведь это ставит его рядом с лучшими людьми того времени — с Чернышевским, с Добролюбовым! И разве не поднимется в нашем сознании еще выше то подлинно революционное, что есть в творчестве Шевченко, если мы на закроем глаз на то, что в некоторый его произведениях были идеализация прошлого, элементы национальной ограниченности, религиозной вуалировки и т. п.? Мы понимаем, что это были не просто черты его личного характера, а исторически неизбежное отражение непоследовательности и ограниченности того крепостного гнева, рупором которого был Тарас Григорьевич Шевченко. Влияние наследия Т. Г. Шевченко на современную литературу не только украинскую, но и других народов СССР несомненно.

6. «Марксистский учебник истории украинской литературы у нас будет».  

«Националисты, пытаясь противопоставить украинскую литературу русской, заявляли, что украинская литература развивалась совершенно отдельно от русской, и отрицали какую бы то ни было связь Коцюбинского с А. М. Горьким. Когда мы доказали фактами, письмами, что эта связь с А. М. Горьким была, то националисты создали новую легенду о том, что хотя связь и была, но никакого влияния Горький на Коцюбинского не оказал, что Коцюбинский использовал Горького для «украинской справы», и т. д. Наш всеукраинский съезд уделил этому вопросу много внимания и внес в него ясность.

«Здесь нам очень помогло письмо Алексея Максимовичу, полученное мною незадолго до съезда... был в этом письме вопрос, заставивший меня покраснеть от стыда:«Имеется ли очерк истории украинской литературы, а если нет, предполагается ли написать таковой?

«Такого очерка истории украинской литературы, который можно было бы рекомендовать советскому читателю за пределами Украины, у нас нет. Нет по истории украинской литературы ни одного серьезного, солидного учебника или просто книги, которая освещала бы хоть в общих чертах процессы ее развития с марксистско-ленинской точки зрения. Но я уверен, что в ближайшее время у нас такого рода произведения появятся. Украинская марксистская критика, очень отстающая даже от уровня художественной литературы, все-таки дала в последнее время ряд образцов большевистской работы лучших своих представителей.

«Мы уверены в том, что литературоведение наше, также очень отстающее и долгое время находившееся в руках националистов, теперь, после того как партия значительно укрепила общее руководство и в частности руководство Института красной профессуры с его литературным отделением, значительно усилится. Мы уверены, что серьезный марксистский учебник истории украинской литературы у нас будет, а необходимость в нем колоссальная....

7. Связь с русской пролетарской литературой.

«Пролетарская литература на Украине развивалась в органической связи с пролетарской литературой России, под руководством единой большевистской партии. Русская пролетарская лшература уже до революции имела таких гигантов, как Максим Горький, таких выдающихся пролетарских писателей, как Демьян Бедный, Серафимович. Таких последовательно-пролетарских писателей в украинской литературе не было не только до революции, но и в первые годы диктатуры пролетариата. Наша непосредственная связь с русской пролетарской литературой обеспечила взаимное влияние русской и украинской советской и пролетарской литературы.

Нашему литературоведению и критике надо внести больше ясности в освещение процесса зарождения и развития пролетарской литературы в УССР.

«Литература УССР вступила в новый период своего существования уже в пределах единого, созданного нами союза советских писателей, с крепкой, братской связью между украинской советской литературой и литературой всех народов СССР, с большими конкретными достижениями, с обменом опытом между литературами разных республик...

«Особенно мы должны отметить работу украинской комиссии Всесоюзного оргкомитета, возглавляемой т. Стецким. Эта работа для нас очень значительна и полезна. Она направлена на популяризацию лучших достижений украинской советской литературы, на организацию переводов лучших книг украинской литературы на русский язык.

8. Рождение пролетарской литературы в УССР.

Во-первых, «Тематика украинской прозы за последнее время, стала гораздо актуальнее, прозаики начали активнее, быстрее откликаться на события текущей жизни, социалистического строительства, классовой борьбы.

Во-вторых, «...за последнее время мы сделали гораздо больше для исследования роли трудовых процессов, для показа труда и человека, организующего этот труд, по сравнению с тем, что было сделано раньше.

В-третьих, «Проблема воспитания человека, превращения вчерашних отбросов общества в сегодняшних создателей социализма есть проблема, которая давно интересует советскую литературу и не может ее не интересовать, особенно теперь, когда мы подходим к бесклассовому обществу и обязаны думать о том людском материале, который это общество будет создавать.

В-четвёртых, «Один из самых интересных процессов нашей литературы — перестройка беспартийного писателя, идейный его рост, особенно в последнее время, когда наша партия, ударив по националистам и разгромивши их, тем самым освободила беспартийных писателей в значительной степени от чуждых влияний, сбивающих их с правильного пути.

9. Общие проблемы

«Производственные проблемы, стоящие перед художественной литературой УССР, в большей части общи для всех советских литератур СССР. Решая их, мы будем и в дальнейшем усиливать братскую связь с литературами других республик и народов СССР, обмениваться опытом, обогащая друг друга, увеличивать свои усилия в борьбе против остатков враждебных классов, против пережитков капитализма в литературном творчестве.  

«Под знаком этих задач прошел первый всеукраинский съезд советских писателей, явившийся крупнейшим политическим событием в жизни всей Украинской советской социалистической республики.

«На заключительном заседании этого съезда, где принималось наше воззвание к трудящимся и интеллигенции, один за другим крупные украинские советские писатели, писатели старшего поколения, из которых некоторые раньше принадлежали к националистическому лагерю и находились под влиянием наших классовых врагов, выступали в защиту нашей социалистической родины, обретенного нами социалистического советского отечества.

«Я считаю, товарищи, что такое настроение передовых кадров украинских советских писателей лучшим образом свидетельствует, что и в дальнейшем мы пойдем к новым победам, к новому развитию, к новым достижениям, что мы будем и дальше крепить нашу интернациональную пролетарскую связь, наше единство, твердо помня слова Ленина о том, что при едином действии пролетариев великорусских и украинских советская Украина возможна, а без такого единства о ней не может быть и речи». (Продолжительные аплодисменты).

———————

* В 1914 г.  И. Кулик иммигрировал в США из Украины. Там он вступил в РСДРП(б). Весной 1917 г. через Дальний Восток и Сибирь он вернулся на Родину. В декабре 1917 г. Его назначили членом Главного комитета социал-демократии Украины, ЦИК Советов Украины. В 1924–26 гг. он уже консул СССР в Канаде. С 1926 г. — один из руководителей Всеукраинского союза пролетарских писателей. С 1934 г. председатель Союза писателей Украины. Член ЦК ВКП(б) и ЦИК УССР, с 1935 директор Партиздата ЦК КП(б)У.

В 1937 г. арестован. Уже на первом допросе он дал такие признания: "…Я настолько сросся с украинскими националистами, что когда Кость Котко и Яловий предложили мне — еврею — вступить в украинскую националистическую организацию, я расценил это как выдвижение меня на роль «спасателя украинского народа. Это импонировало моей амбиции. Не задумываясь, я согласился принимать участие в организации…

В обвинительном заключении отмечалось и такое: «…с 1925 г.   был агентом английской разведки, которого завербовали для работы в интересах Великобритании представители „Интелидженс сервис“ в Канаде во время пребывания там в ранге консула СССР». (Википедия)

«Вольная» для окраины

Аукнулось в Польше — откликнулось в Сибири


Польским событиям, случившимся в Российской империи в царствование двух императоров — Николая Первого и Александра Второго, губернский город Красноярск обязан появлением славного архитектурного сооружения — здания римско-католического костёла Преображения Господня.


После двух польских восстаний Сибирь в очередной раз приняла новых изгнанников, которые на личные сбережения и средства прямых потомков смогли профинансировать строительство храма, созданного по проекту архитектора Владимира Соколовского в 1911 году.


Костёл.JPG


В отличие от классического римско-католического собора в Томске, возведённого по инициативе ссыльного графа Александра Машинского, поляка с французским подданством, костёл Преображения Господня — настоящая готика с элементами южно-французского романтизма.


Мушкетёры короля, готовые вонзить шпагу в соперника, так и бродят по улицам губернского города, а леди Винтер уже, пожалуй, готова переступить порог, чтобы исповедоваться…


Впрочем, вся «романтика» резко улетучивается при знакомстве мыслящего человека с другими романами — писателя Николая Лескова, который весьма критично рассматривал участие России в разделах Польши. Чем всё обернулось, хорошо известно: Империя получила отточенный нож в свою спину, и никакие ссылки в Сибирь никакого позитива никому не принесли.


Если, конечно, не считать историко-архитектурного памятника, на котором первый архитектор Енисейской губернии оттачивал своё мастерство. В остальном всё было плохо: в первую русскую смуту буквально полыхала гигантская территория Сибирской железной дороги, где доля польской служащей фронды была очень значительной. Не отсюда ли пошла у нас чисто «революционная» традиция — делать ставку на железнодорожный пролетариат?


А ведь всё могло быть иначе, и пребывание Царства Польского в составе Империи намеревался прекратить сам государь Николай Павлович, когда повстанцы разыграли сепаратистскую карту вплоть до вооружённых столкновений с русской армией и её последующего поражения.  

   

В царском проекте по переустройству Польши уже проглядывались грядущие события: «Выгоды от этого беспокойного владения ничтожны, между тем как неудобства велики и даже опасны». Но «вольная» для строптивой западной окраины, на удивление, не вышла — вмешался амбициозный фельдмаршал Паскевич, который жаждал славы великого Суворова и хотел на полном серьёзе этих гордых поляков «искоренить с лица земли».


Пример, можно сказать, классический: внутреннее благополучие страны всегда становится заложником внешнеполитических авантюр, поскольку те неизбежно создают угрозы для существования державы.


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Мальчик и Слово

Мальчик и Слово

Позволю себе представить здесь отзыв на роман «Быт слова». Мой роман. Не опубликованный. Хотя некоторые его части и главы публиковались достаточно широко…

Pro scriptum

Ну что же, решила все-таки что-то написать. "Что-то" - потому что еще не знаю, что из этого получится. Как просто в школе... Был "анализ текста", был "отзыв", были планы, что за чем писать. И главное, не предполагалось критической оценки со стороны ученика. Вернее, заранее предполагалось, что оценка будет непременно положительной, ибо "ну что они могут в этом понимать, а книга не зря же в программу включена". Конечно, нужно было и размышлять, и спорить, и анализировать, но, в конечном счете, от нас требовалось одно: объяснить, почему это хорошо. Возможно, поэтому у многих из нас сформировалась привычка хвалить, или наоборот - ругать всех и вся (это у тех, кому до отрыжки надоело), возможно, поэтому мне трудно говорить, все, что думаю, в лицо. Даже если не думаю ничего страшного. А раз не могу сказать, значит, "напишу все Вам в лицо".

Scriptum

Итак, вот передо мной «Жизнь Ершова. Жизнеописание в повестях и рассказах».  Приятно и волнительно держать книгу, когда она еще не переплетена, не одета в обложку, не прочитана многими и многими – а значит, и не оценена ни хорошо, ни плохо.

Когда я читала «Ершова», мне не хотелось, чтобы он заканчивался, хотелось продолжать и продолжать. Думаете, это лучшая похвала автору? Но все совсем не так просто, совсем не так… Ведь следует признаться, я читала не про Юрия Ершова, а про Дмитрия Ермакова, и про остальных реальных людей, которых я так или иначе знаю, которых узнавала за нехитрыми псевдонимами. Интересно было заглянуть в их жизнь – пусть и чужими глазами, еще интереснее на следующий день после чтения встретить их в жизни, посмотреть на них иначе, подумать…И вроде бы понятно, что они – во многом «художественный вымысел», но такой ли уж вымысел, когда к середине книги переплетаются, окончательно перепутываются Юрий Ершов и Дмитрий Ермаков…Но это я, это мое, я не «среднестатистический читатель», которому, думаю,  все равно, кто в кого врос или кто из кого вырос. Я читала (куда деваться) про Ермакова, а с читателями на протяжении всей книги будет Ершов. И даже когда «откроется правда», возможно, кто-то решит, что «Ермаков в романе» - всего лишь художественный прием Ершова…И поэтому я так долго молчала, ждала, пока для меня героем книги тоже станет Юрий Ершов. А будет ли его жизнь интересна тому, кто впервые с нею знакомится?

Итак, передо мной новорожденная книга. Что же это все-таки: «Жизнь Ершова» или «Быт слова»? В недавнем нашем разговоре автор как-то смущенно предложил «Быт слова» - «или слишком громко?».  Тогда мне тоже показалось, что слишком громко, а сейчас, спустя всего несколько часов, уже не представляется никакого другого названия (хотя, пардон, это дело автора и только автора). А уж как гладко на него ложится видоизмененный подзаголовок – «Жизнь в повестях и рассказах», точнее и не скажешь про Ершова.  Громко? Пускай. Не вечно же нам шуршать тихонько, как вологодские березки на летнем ветерке, хотя, может быть, такой шаблонной литературы кто-то и ждет от нас…

Быт слова… Вначале было Слово, теперь слово вручено человеку. И вот человек  живет рука об руку со словом, до поры до времени не зная, что будет оно ему лучшим и единственным другом. Да и кажется поначалу, что не до слова Юрию Ершову, он еще захвачен беспокойной жизнью – но, конечно, кажется это, кажется…Ведь что-то уже диктует в это время автору, заставляет глядеть внутрь себя, задавать себе вопрос – кто я, кто я? В первой части книги этот вопрос звучит постоянно, даже когда не озвучивается напрямую. Кто я? Ты – слово. Этот ответ ждет впереди – нет, пока не Ершова, а Ермакова, но он его еще только предчувствует, ищет, ищет…Оттого и неуютно ему в красивом и доступном мире, оттого и не находит он там себя… (Опять пардон. Автору, конечно же, виднее и все такое, но если есть авторский вымысел, значит, равноправен ему и вымысел читательский). Да, не могу я никак разъединить автора и героя – а может, и не нужно это?

Во второй части слово становится ближе, захватывает еще большую часть жизни Ершова. Хотя куда уж больше – ведь, когда только рождался Ершов, Ермаков уже писал и не мог не писать. Но теперь настойчивее вмешивается оно в жизнь внешнюю. Меняется круг героев, теперь среди них больше «приближенных слова», оно все время рядом: когда Юрий Ершов работает, когда занимается с детьми – слово услужливо становится любимой игрушкой, оно уже начинает бытовать рядом с Ершовым, чтобы скоро захватить его жизнь почти целиком. Районная газета. Слово становится рабочим инструментом. Оно внутри – и снаружи, в какой уголок жизни Ершова мы ни заглянем – всюду оно. И хотя не говорится ничего об этом, а все же задумываешься, а как распоряжается он словом, ценнейшим даром, сильнейшим оружием, непреходящим богатством…И читателю невдумчивому, возможно, покажется – да никак! Да, умеет, да работает слово его, но спрятано оно в крошечную незначительную  газету, а сюда, в книгу, очерки Ершова-Ермакова были поставлены в надежде, что хоть здесь их кто-то увидит, оценит, похвалит – и как знать, может быть, их скромный автор при жизни получит заслуженную награду за труд? Вот прямо сейчас, уже прямо нет сил терпеть! Разбежались…Получит, уйдет наверх, да здравствует хеппи-энд? А что останется читателям районной газеты? Да, могут они – опять же, на первый взгляд – и не ощутить так остро потери, могут даже сказать, что не нужно это уже никому…Но вот это не нам решать. Богатство можно скопить, пользуясь словом, но Слову – только служат, Слово – это послушание, когда отказываешься от своей воли, когда, возможно, отказываешься от больших дел ради малого, но уже не тебе решать, что малое, а что – большое. И, видно, не поставил еще Господь крест на своих крестьянах, раз распорядился, чтобы в их крошечной и бессильной (по общепринятому мнению) газете звучало сильное, живое, чистое, высокое слово – и не об одном Ершове речь, каждый из малых сих…Награда… Не всем она на земле положена. Дорастет служение до послушания Слову – и думать о ней перестанешь, может и так статься… А пока о другом думается Ершову (или Ермакову?) – что все уже не то, что нужно что-то большее, а тут все, все, все… Порой и о том, что недалеко до молчания – не до монашеского, а, наоборот, опустошенного, и держит на месте пока что все, что угодно, но не слово, не оно…Вот только если это большее придет, но придет без слова? Сможет ли без него человек, за несколько лет привыкший начинать с ним день и жить со словом, в слове… Не сможет, нет… Ходят, ходят снова и снова в редакцию когда-то жившие словом, а ныне почти бессловесные – и не могут иначе. Приносят какие-то листки с несвоевременными, усталыми словами, словами, которые больше не подчиняются… Все, хватит. Читательский вымысел зашел слишком далеко. Жизнь сама расставляет нас по местам. И не к тому это я, что держаться нужно за какую-то там редакцию и не стремиться никуда – нет; служить слову и не желать лучшей доли – а это и так о Ершове.

Быт слова – быть словом… Все когда-то достигает высшей точки, и у каждого она своя, эта вершина. После слова – молчание. Рано или поздно замолкают слуги слова. Лучшее молчание –молитва, и только этим молчанием можно оправдать все, сказанное когда-то между делом. Сколько слов мы говорим, какой тяжкий грех – слово…И дар этот, который дан каждому из нас в разной степени, как знать, должен в конце жизни привести к молитвенному молчанию. Должен…Слабые и ленивые, к концу жизни мы чаще приходим к молчанию твари бессловесной; нет, мы не теряем речь, мы говорим, говорим, но все это жалкая тень былого Слова.  Осуди меня за эти слова, любезный читатель, и вряд ли тебя утешит, что если я на кого и пеняю, то только на себя… И все же не могу я не думать, что высшей милостью становится «преждевременная» гибель человека посередине его речи… И, может быть, так возлюбил Господь своего Патриарха Слова, что на исходе жизни освободил его от необходимости выбирать между двумя молчаниями…

А что же Ершов...Он тоже оставлен в тот момент, когда для него еще не пришло время выбирать, чем быть дальше. Авторы, как правило, не имеют такой роскоши, они не могут остановиться «на самом интересном месте» и идут, идут, идут…

Post Scriptum

Сначала я прочитала одну только первую часть книги – «Мальчик» - и сказала, что все время не покидало меня одно ощущение... Автор, не зная, о чем я, пообещал, что оно непременно исчезнет. Не исчезло. Не знаю, слова ли так сложились, или просто мой возраст-пол-и-прочее… Может быть, не думал об этом автор, совсем не имел этого в виду…Но, читая книгу, я все время видела, как рядом с Юрием Ершовым идет его отец. Не только в «детских»  главах, нет…Он не покидает его ни на минуту и ни на минуту не покидает героя горечь потери (простите, автор). И даже рядом со спящими своими детьми стоит Юрий не один, а с отцом. И потому в каждой букве он – мальчик, тот самый, из первой части, и с ним – непоправимое. И поэтому «Звонкая речка» стоит на своем месте в книге, без всяких объяснений и примечаний…

Александра Смирнова, журналист.

Профессор, ученый, настоящий интеллигент

 
Пожалуй, я должна была написать это, когда не стало моего научного руководителя и учителя, Василия Васильевича Щеулина. Но тогда, в ноябре 2014-го, не писалось: слишком все близко было, да и не верилось в смерть человека, который смог бы сделать в своей жизни еще многое, несмотря на почтенный возраст. Ему было 86, а в этом году – аккурат 90-летний юбилей. Про себя я величала его человеком непреклонного возраста. Он вообще был непреклонный: в отношении к работе, к ученикам, студентам и особенно – к себе. Такой вот характер. Столп. Казалось, что он будет всегда. Но столпы уходят. И тогда может  разрушится дом.  

 

Нет уже ни кафедры русского языка и общего языкознания в Липецкого госпедунивесрситета с той атмосферой неторопливости, которая шла тонкой преемственной ниточкой от старых профессоров, которые учили наших метров. Нет  того вдумчивого отношения к слову, которое может возникнуть лишь в режиме глубокого уважения к прочитанному,  тщательно обсуждаемому: как к священному дару, таинству...Впрочем, развалины пусть воспевают те, кого для этого назначают, а мы - о хорошем, хоть и ушедшем.

 

Может показаться странным, но это истинная правда:  когда мне не пишется или мысль не находит нужную траекторию, я до сих пор мысленно и непроизвольно прошу его, своего руководителя в науке: «Помоги, не склеивается что-то…» И он помогает. Мне кажется, он и сейчас знает, что я пишу о нем…

 

Василий Васильевич был для каждого из нас, аспирантов, каким-то своим и особым. Но иногда между собой мы все называли его «дедом» - совершенно любовно и замечательно.  Как-то так случилось, что я чем-то, наверное, нравилась ему. Возможно, наличием хоть каких-то мыслей в черепной коробке: подчас бредовых, но мыслей. Может, поэтому ко мне он был несказанно добр и великодушен, и многое вашей покорной слуге сходило с рук. В глаза говорил часто грозным, механическим голосом: «Опять балду гоняете, время тратите?» А потом, в конце «проработки»: «Вы умный человек, надо же помочь умному человеку…». И за спиной девчонкам-аспиранткам повторял: «Вы пример с нее не берите. Она – талантливый человек». Ох, как от этих слов хотелось  летать и читать все тома библиотеки, а потом строить свое здание научное, никогда, никем и нигде еще  не сконструированное. Это и есть – почувствовать вкус настоящей науки, ее стройность, грацию, красоту, истину, до которой надо сделать крохотный самостоятельный шаг, и обязательно – шагнуть в неизвестное. Все это никогда не почувствует человек, не обретший крыльев. И Щеулин эти крылья давал.

 

Он умел верить в людей открыто и просто, а также имел дар утешать, если что-то выходило не так. Вспоминаю конференцию, на которую я поехала хоть и подготовленная, но с тяжелыми мыслями, потому что дома неизлечимо заболел близкий человек. Наскоро тогда мы поговорили по телефону с Василием Васильевичем о моем выступлении, я обрисовала концепцию доклада и спросила, будет ли он его читать предварительно. «Нет, я вам доверяю, - был ответ.- Поезжайте» И хотел добавить «ни пуха...», но поправился: «С Богом».

 

Это было весьма кстати. Выступление мое оказалось провальным. Было стыдно за то, что есть в науке люди, которые почему-то стараются не служить ей, а самоутвердиться за счет оной. Эти странные личности обычно задают вопросы приблизительно с  подвесного потолка, чтобы показать себя (то есть обнародовать свою глупость, сделав при этом вдохновленное лицо), и им совсем не важен ответ, то есть научная правда не важна. Это аферисты от науки, они же и бездари, которые не нашли себя больше нигде, вот и примазались вроде бы  к приличному делу, от которого у них  амбиции крепчают. Задавали такие вопросы, что о щеки  мои можно было зажигать факелы, -  от стыда за вопрошающего. Тогда я еще не умела правильно вести себя в подобных ситуациях. Выручила профессор, единственно понимающая, о чем мой доклад; она сама занималась психолингвистикой и знала, что я делаю лишь подступы к изучению малоизученных процессов мозга и речи, что сомневаюсь во многом из своих выводов. Так, в разгар небывалого буйства эмоций и полоумных фантазий одной из участниц конференции, профессор резко встала и сказала, что докладчик (то есть я) вовсе не имеет цели поговорить о единении человека и природы, о восхищении полями и лугами и рождающимися от всей этой пасторали сравнениями и метафорами (напомню, конференция была лингвистическая, а не ботаническая). После чего дама потухла. А я до сих пор мысленно благодарна профессору и желаю ей быть столь же честной и непоколебимой, хотя в науке такую правоту не всегда возносят на олимпы.

 

Кто-то из наших аспирантов, немало удивленных увиденным и услышанным, рассказал Василию Васильевичу о случившемся. Незамедлительно он позвонил мне и прямо, без вступлений, сказал: « Вам завидуют. Если хотите идти - продолжайте идти. Если ошибетесь, то вставайте и идите. Лучше вообще не начинать, чем остановиться на полпути…» И предупредил с горькой интонацией как человек, знающий жизнь: «Еще не раз будете биты. Вы заточены на честные дуэли». С его  словами я живу и доныне; они меня и сдерживают, когда хочется соскочить с трудной, но единственно верной стези на более широкую и вольготную дорогу. И не только в науке. Спасибо, учитель…

 

Его интересовала не лишь лингвистика. Как истинный гуманитарий, он увлекался и философией, и особенно – живописью. Писал много маслом, в основном это были копии художников-пейзажистов. Много собственных работ содержалось в его коллекции, а еще он дарил их ученикам по какому-нибудь случаю. Однажды на Рождество и я подарила ему альбом с иллюстрациями своего любимого художника Архипа Куинджи. И в тот день мы долго говорили об искусстве, о русской живописи и иконописном каноне, об иконографии святых и Христа. Я была удивлена глубине его познаний: ведь передо мной сидел человек, хоть и крещенный, но взращённый  коммунистической богоборческой эпохой. Не смела тогда спросить его, почему так случилось, но ответ сложился потом, оформился в сознании совсем по-тертулиановски: «Так ведь  душа по природе христианка».

 

Уверена, что так оно и было в его случае. И хочется писать о человеческих, душевных качествах профессора, ведь научные достижения Щеулина давно уже отмечены и без моих стараний. Хочу сказать об одной его черте: о том, что меня более всего в нем восхищало и то, к чему я хочу прийти хотя бы в конце своей жизни. Была у моего научного руководителя среди прочих очень хорошая особенность истинного интеллигента: никогда не выносить сор с кафедры, не возить сплетни по коридору и никогда не ругать человека прилюдно, не втаптывать в грязь, абы все видели. Даже если кто-то и заслужил встряски. У него находились порой и жесткие слова порицания, от которых, помнится, я вмерзала в пол (хотя голова и перо от этого разогревались), но сказаны они были с глазу на глаз, поэтому приводить их тут неразумно. Иногда он добивался такого «разогрева» почувствовавшего роскошь лени аспиранта шуткой с острым смыслом.  И если человек старался расти и меняться, то Василий Васильевич забывал обо всем, принимал повинного и не вспоминал уже никогда о былом. И так до бесконечности (повторюсь, я постоянно чувствовала эту простирающуюся доброту в моем отношении). А так как закон перехода количества в качество никто не отменял, то человек выправлялся рано или поздно.

 

Я ощущала себя рядом с ним очень защищенно. Щеулин никогда своих не подставлял, а был той самой непробиваемой каменной  стеной, столпом из камня, без которого нет здания. И неутомимы путником. И нас учил тому же. Постоянно совершенствоваться и идти, быть продолжением, где бы мы ни работали. Однажды в связи с поздравлениями по случаю его дня рождения и пожеланиями дальнейших успехов, он сказал: «Теперь вы должны стать моими успехами». Ведь настоящий учитель должен не натаскивать, а талантливо давать ускорение ракете, а дальше – дальше она должна лететь сама.

 

Тем не менее мне очень не хватает именно сейчас этого человека.   Пусть этот материал будет памятью его душе. Ведь дом, построенный им, не напрасен, и  он должен стоять.

 

 

Музыка как средство воздействия на внутренний мир человека. II

Возникновение учения о музыкальном этосе: от Гомера к Пифагору и Платону (продолжение)

    Уже начиная с Пифагора (VI век до н.э.) становится очевиден разрыв эстетики с господствующим ранее мифологическим мышлением. Вместо прежнего мифологического мировоззрения, где музыка осознавалась как оргиастическое, стихийное начало и как магический, регулирующий принцип поведения, можно увидеть рационально разработанную систему моральных предписаний и начало научного подхода к катартическому, то есть очистительному воздействию музыки на человека. Архаическая музыкальная культура ещё мало выделялась из бытовой, религиозной и вообще всякой личной и общественной жизни. Она ещё мало говорила о внутреннем настроении человека и существовала только вместе со всей его жизнью. Трудовые, свадебные, похоронные, а также все религиозные песни, конечно, выражали собой некоторого рода внутреннее состояние человека, но они непосредственно были связаны с трудом, обрядами, культовыми действами и разнообразными формами быта. Коллективные и обрядовые, - они выражали скорее общественные чувства и мысли, чем чувства индивидуальные. Характеризуя развитие античного учения об этосе К. Закс пишет: "Господствовавшие ранее представления о сверхчувственном, магическом воздействии музыки сменились новыми воззрениями - о влиянии этическом. Учение о связи известного рода созвучий и соотношений тонов с космическими явлениями, с временами года и часами дня, с произрастанием растений и погодой, с мужским и женским началом, с рождением, исцелением от болезней, смертью и переселением душ и, попутно, представления о воздействии музыки на силы и деятельность природы - подверглись критической переоценке и заменены были другими воззрениями; теперь на первом месте оказалось учение о связи музыки с темпераментом и способностями человека и о влиянии её на настроение и характер, который она или ослабляет или укрепляет" [4. С. 133].

IMG_4328.JPG


    Первые упоминания о воздействии музыки на настроение человека можно встретить у Гомера. Например, он повествует о распалённом от гнева Ахилле, успокаивающем себя игрой на лире. Герой словно бы осознавал, что занятия музыкой способны преодолеть его плохое настроение:

К сеням пришед и к судам мирмидонским, находят героя:

Видят, что сердце своё услаждает он лирою звонкой,

Пышной, изящно украшенной, с серебряной накольней сверху,

Выбранной им из корыстей, как град Этионов разрушил:

Лирой он дух услаждал, воспевая славу героев.

(Илиада. IX 185 – 189, пер. Н. Гнедича)

         Ямвлих в своём трактате "О пифагорейской жизни", одном из главных источников истории раннего пифагорейства, приводит пример очищения аффектов при помощи музыки. Этот же случай упоминают Квинтилиан, Марциан Капелла и другие. Речь идёт о Пифагоре, который однажды при помощи спондеической мелодии на флейте погасил ярость одного юноши, вспыхнувшую из-за ревности. Пифагор предложил молодому человеку, который сам был флейтистом, переменить фригийскую игру (мелодию) на спондеическую, при помощи которой незамедлительно пришедший в себя юноша скромно отправился домой. Уже отсюда становится видно, что Пифагору были известны и использовались им на практике этические свойства ладов, ритмов и мелодий. Возникла целая теория, провозглашающая музыку силой, воздействующей на душу человека. Пифагорейцы также пришли к выводу, что сила воздействия музыки на человека не зависит от того, участвует он в танцах и пении сам или является зрителем (θεατής) и слушателем. Музыкальное искусство, по их мнению, в равной мере оказывает влияние и посредством действия и посредством созерцания. Более того, позицию созерцания Пифагор считал наиболее благородной, так как её придерживались не ради стремления к славе и выгоде, но исключительно ради стремления к познанию.

    У Ямвлиха также упоминается о том, что Пифагор изобрёл и начал использовать способы воспитания с помощью музыки, тех или иных мелодий и ритмов, благодаря которым, по его мнению, происходит исправление человеческих нравов и страстей и восстанавливается гармония душевных способностей в том виде, какими они были изначально. Кроме того, вся пифагорейская школа осуществляла то, что они называли "настройкой" и "музыкальным сочетанием", используя различные диатонические, хроматические и энгармонические мелодии, при помощи которых, как они считали, легко можно было обращать к противоположному состоянию настроения, возникшие в результате нарушенного эмоционального равновесия, а именно: скорбь, раздражение, ревность, страх; разнообразные вожделения, гнев, разнеженность, распущенность, горячность. Пифагору приписывалась способность исправлять каждый из этих недостатков, направляя эмоции и аффекты в благоприятное русло при помощи подходящих мелодий, словно при помощи целебных средств. Тем или иным специальным пением и мелодическими приёмами, получаемыми игрой на лире, он, по словам Ямвлиха, мог освобождать своих учеников от дневной суеты и взволнованного умственного состояния, когда они готовились вечером ко сну. А утром наоборот избавлял от сонливости, расслабленности и лености. Помимо Ямвлиха о пифагорейском музыкальном катарсисе неоднократно упоминает Плутарх. В его трактате "Об Изиде и Озирисе" также говорится о звуках лиры, которыми пифагорейцы пользовались пред сном, чтобы таким образом избавить себя от нежелательных порывов и движений души. Пифагор предпочитал именно лиру, считая звучание флейты резким, напыщенным и неблагородным. Этот факт также может указывать на существование у древних пифагорейцев довольно четкой классификации этических свойств музыкальных инструментов, имеющей, однако, давнюю традицию. Духовые инструменты и прежде всего авлос, напоминающий флейту, греки заимствовали у Востока. Только этот инструмент мог вместо разрозненных, не связанных между собой звуков воспроизвести цельную мелодию. Античные греки остро реагировали на звучание авлоса, воспринимая его как призыв к оргиям. Авлос получил главное распространение в культе Диониса, позже в драме и в танце, в то время как лира - в культе Аполлона. Лира и кифара были собственно народными греческими инструментами и были столь просты, что ими мог пользоваться каждый. Эти два музыкальных инструмента понимались греками столь различно, что не связывались в одно понятие инструментальной музыки: ещё Аристотель особо говорил о "кифаристике" и особо об "авлетике".

    Объясняли силу воздействия музыки пифагорейцы тем, что звуки родственны чувствам. Благодаря такому родству звуки выражают чувства, и наоборот, они вызывают чувства, воздействуя на душу. Звуки находят в душе отзвук, она созвучна им: происходит то, что случается с двумя стоящими рядом лирами, - если ударить по одной, другая тоже откликнется. Из всего этого пифагорейцы делали вывод: с помощью музыки можно воздействовать на душу, хорошая музыка может её улучшить, а плохая - испортить. Можно, как они полагали, вводить душу в хороший либо в дурной этос (ἦθος ).

    В этом русле и сложилось учение об этосе музыки, о её воспитательном воздействии, ставшее постоянным элементом древнегреческого понимания музыкального искусства. Многочисленные последователи этого учения делали особенный упор на том, чтобы в столь серьёзном с моральной и общественной точки зрения деле, каким является музыка, не допускалось произвола и связанного с ним риска. Пифагорейцы считали музыку исключительным искусством, не похожим на другие. Они утверждали, что музыка не является порождением человеческой мысли, а дана "от природы", что ритмы заключены в природе, а человеку свойственны от рождения - произвольно придумывать он их не может и должен только к ним приспосабливаться. Душа в силу самой своей природы высказывается с помощью музыки, музыка является естественным её выражением. Пифагорейцы говорили, что ритмы являются "портретами" психики, "знаками" или выражениями характера. Предпосылки к такому пониманию ритма можно встретить в самом раннем периоде греческой лирики – в поэзии Архилоха (VII в. до н.э.), где передана его философия жизни в следующих хореях:

Сердце, сердце! Грозным строем встали беды пред тобой:

Ободрись и встреть их грудью, и ударим на врагов!

Пусть везде кругом засады, - твёрдо стой, не трепещи.

Победишь – своей победы напоказ не выставляй;

Победят – не огорчайся, запершись в дому, не плачь!

В меру радуйся удаче, в меру в бедствиях горюй;

Познавай тот ритм, что в жизни человеческой сокрыт.

(Пер. В. Вересаева)

    Значение Архилоха в древнегреческой поэзии велико, он впечатляет разнообразием своих собственных поэтических ритмов, пользуется так называемым «паракаталоге» - исполнением, средним между пением и чтением, чем-то вроде мелодекламации или речитатива. Известно, что Архилох сам сочинял музыкальные произведения для флейты. Но главное – это замечательное содержание его лирики, в которой мораль предстаёт в весьма остроумной и блестящей форме, лишенная всякой скуки.

    В. Татаркевич называет целый ряд положений пифагорейской теории очищения посредством музыки (катарсиса):

1) музыка есть выражение души, её характера, настроения, этоса; 2) она есть "естественное" её выражение и в своём роде единственное; 3) хороша музыка или дурна - это зависит от того, какой характер она выражает; 4) благодаря связи души с музыкой можно посредством музыки воздействовать на душу, как улучшать, так и развращать её; 5) поэтому целью музыки является отнюдь не доставляемое ею удовольствие, но формирование характера; 6) в связи со всем этим музыка представляет собой нечто исключительное, единственное, не похожее на другие искусства.

    Эти свидетельства говорят как о практически-медицинском значении и использовании музыки, так и о музыкально-теоретических воззрениях раннего пифагорейства, которые отличались и морально-общественным, и религиозным характером. Мы видим, что прежде всего Пифагор делает акцент именно на воспитательном значении музыки, влиянии её на человеческие нравы, особенности поведения и характера; считает возможным создание определённой психологической настроенности личности и даже изменение при помощи музыки всего образа жизни.

    Пифагорейцы, одними из первых начавшие заниматься теорией музыки, больше всего повлияли на отношение к ней со стороны древних греков. Подход пифагорейцев к музыке был, во-первых, подходом математическим: на основании математико-акустических рассуждений они пришли к выводу, что гармония есть результат пропорции, числа. Плутарх формулирует это следующим образом: «Пифагор в своём рассуждении о музыке отверг показания чувств; он говорил, что ценность этого искусства надлежит постигать разумом». Во-вторых, пифагорейцы заложили основы этической теории музыки: они утверждали, что ритм и лад влияют на моральную позицию человека, воздействуют на его волю, парализуя или возбуждая её, могут ввергнуть в безумие или же, наоборот, успокоить, оказать целебный эффект.

    Для более полного и точного понимания пифагорейского учения о воздействии музыки необходимо принять во внимание следующие замечания.

    Пифагорейское учение не знает чисто эстетического ("незаинтересованного", по определению А.Ф. Лосева) катарсиса. Нет никакого намёка на то, что пифагорейцы понимали эстетическое в музыке как нечто исключительно субъективное. Ни о каком эстетическом удовольствии в древних пифагорейских учениях речь не идёт. Здесь имеет место целая система, в которую музыка входит наряду с философскими наставлениями, молитвами, постом, религиозными обрядами. Ямвлих вполне определённо указывает: "Из наук пифагорейцы более всего почитали музыку, медицину и мантику". Здесь необходимо также принять во внимание общее учение пифагорейцев о числе, прошедшее разнообразные этапы, начиная от полного отождествления всех вещей с числами и заканчивая числами, понимаемыми только как принципы вещей и их движения. "Проникнувшись математикой, они стали считать её принципы принципами всякого бытия", - говорил о них Аристотель. Особо следует отметить понимание пифагорейцами музыки как единства противоположностей. Известный последователь Пифагора Филолай (V век до н.э.) пишет: "Гармония вообще возникает из противоположностей. И пифагорейцы, которым часто следует Платон, говорят, что музыка есть гармоническое соединение противоположностей, приведение к единству многого и согласие разногласного". Для пифагорейцев именно благодаря этому единству гармония являлась чем-то положительным и прекрасным. Филолай писал: "Вещам непохожим, неродственным, разнородным необходима гармония, чтобы она поддерживала их в согласии"[5. С. 70]. Прекрасное в данном случае для пифагорейцев по всей вероятности заключалось в том, что они обнаруживали в гармонии руководящее начало, порядок – установление известных отношений тонов. Глубинный смысл этого стремления к единству в разнообразии, возможно, заключается в психофизическом требовании человеческого организма, который стремится сначала понять, уловить связь, целесообразность движения и смены тонов, после чего он уже может воспринимать и чувствовать красоту этих комбинаций. Непонятное в свою очередь в состоянии возбудить такие чувства как любопытство, удивление, ужас. Этот принцип скорее природного, естественного характера, в то время как эстетический принцип – более поздний, сформировавшийся как продукт творчества многих отдельных личностей в истории музыки на протяжении ряда веков и может зависеть от общей и музыкальной культуры отдельного человека, от эпохи, национальности и т.д. Очень хорошо это можно проследить на примере народной музыки, которая стремилась, прежде всего, к удовлетворению основного, природного, общего требования: достижения психологической ясности. И как только эта ясность была достигнута, давалась уже эстетическая оценка.

    Гармонию звуков пифагорейцы считали лишь проявлением более глубокой гармонии, выражением внутреннего порядка в самом строении вещей. Гармония для них есть не свойство отдельной вещи, но правильная система многих вещей, многих частей.

    Однако это общее музыкально-катартическое действие нельзя отождествлять и с чистой моралью. Катарсис у пифагорейцев охватывает всего человека, а не только его нравственность. Он является именно "очищением", которое заключается в просветлении внутренних основ жизни, жизненного инстинкта и носит скорее природный, естественный и внеличностный характер. Корень этого просветления в большей степени телесный, земной, а не духовный, при всей его углублённо-религиозной и философской направленности. По словам А.Ф. Лосева: "Это есть такой глубокий синтез, в котором уже нельзя отделить душу от тела, мораль от инстинкта и красоту от здоровья" [2. С. 19]. Космологизм, вечное становление, осуществляемое с помощью противоположностей и точнейшая числовая упорядоченность жизни и бытия - всё это составляет музыкальную эстетику пифагорейства.

    Психологическое, этическое, воспитательное понимание музыки получило огромное распространение среди древних греков, выйдя далеко за пределы пифагорейской школы. В Афинах самым видным защитником пифагорейской теории стал Дамон (середина V века до н. э.) — древнегреческий софист и музыкальный теоретик, советник Перикла. Дамон считался учителем Сократа. Как последовательный софист, Дамон признавал, что добродетели можно научить. Однако в отличие от других софистов главным средством достижения этой цели он считал музыку. Под влиянием идей пифагорейцев Дамон сформулировал теорию музыкального этоса, основные положения которой изложены им в речи, обращенной к членам афинского Ареопага. Согласно Дамону, музыка оказывает воздействие на нравственный характер (этос) человека, поскольку движение звуков подобно «движению чувств в душе». При этом особо подчеркивалось, что действие различных мелодий и ритмов неодинаково: «свободные и прекрасные песни и танцы порождают подобный вид души, и наоборот». Отсюда Дамон выводил социально-политическую функцию музыки: «Не бывает потрясений в стилях музыки без потрясения важнейших политических законов»[7]. Сочинения Дамона не сохранились, но их содержание отчасти известно, как, например, его послание членам Ареопага, в котором он предостерегал от нововведений в музыке и тех опасностей, которые с ними связаны. Соответствующий ритм, утверждал Дамон, свидетельствует об упорядоченной внутренней жизни и учит внутреннему порядку (εὐνομία). Пение и игра воспитывают молодёжь не только в духе отваги и умеренности, но, как утверждал Дамон, и в духе справедливости. Он полагал, что изменение музыкальных форм может повлечь за собой столь глубокие последствия, что может вызвать даже изменение государственного строя. Однако мысли об общественно-политической роли музыки скорее можно считать собственной идеей Дамона. Известно о Дамоне главным образом благодаря Платону, который разделял его взгляды и содействовал их распространению. Платон развил этическое понимание музыки, предложенное пифагорейцами, примкнув к той ветви пифагорейцев, которая занималась этическим воздействием музыки, а не одним её теоретическим исследованием. Платон также содействовал тому, что пифагорейская концепция музыки сыграла решающую роль в судьбе всего древнегреческого искусства, развивавшегося под знаком пропорции, меры и числа с одной стороны и усовершенствования, очищения души - с другой. Но особую роль она сыграла в теории музыки. Она привела к тому, что музыка стала рассматриваться в Древней Греции как искусство исключительное, не похожее на все прочие, искусство целительное, искусство, имеющее свои научные задачи, ибо оно открывает законы, управляющие всем миром, а также моральные и сотериологические и только в последнюю очередь - законы эстетические.

Фото Анастасии Колесниковой

1. Шестаков В.П. // Античная музыкальная эстетика. М., 1960, С. 5 – 11

2. Лосев А.Ф. Античная музыкальная эстетика. М.: Государственное музыкальное издательство, 1960. 330 с.

3. Риман Г. Катехизис истории музыки: История музыкальных инструментов. История звуковой системы и нотописания. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2015. 162 с.

4. Закс К. Музыкально-теоретические воззрения и инструменты древних греков // Музыкальная культура древнего мира. Ленинград, 1937. С. 133 – 155

5. Татаркевич В. Античная эстетика. М.: «Искусство», 1977. 327 с.

6. Античная литература / А.Ф. Лосев, Г.А. Сонкина, А.А. Тахо-Годи и др. М.: ЧеРо, 1997. 543 с.

7. Дамон / Э.Г. Панаиотиди // Новая философская энциклопедия. М., 2010

. МАКСИМ ГОРЬКИЙ И ПЕРВЫЙ ВСЕСОЮЗНЫЙ СЪЕЗД СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ. 23. Агния Барто: «Писатели — инженеры душ. К детским писателям это относится вдвойне».

4A1D484C-19F6-464A-85EA-2D5C4DA41135.jpeg «Наши дети растут... вместе с нашей быстро растущей страной».

(Агния Львовна Барто (урождённая Во́лова; 1906-1981) — советская детская поэтесса, писательница, киносценарист, радиоведущая. Лауреат Сталинской премии второй степени (1950) и Ленинской премии (1972). Одна из любимых  советскими детьми поэтесс. По национальности - еврейка).

Известная советская поэтесса поделилась с собратьями и сёстрами по перу многими секретами работы с детьми и для детей. Ярко и доходчиво она объяснила философию работы с подрастающими советскими поколениями новой коммунистической формации.  

«Писатели — инженеры душ. К детским писателям это относится вдвойне. Мы формируем души, начиная это формирование с примитива. Причем ребенок беззащитен в своем доверии к нам, к книге, которую мы ему даем. Он верит книге без всяких оговорок. Тем более ответственно писать для него.

«Чтобы писать для ребенка, надо прежде всего ХОРОШО ЕГО ЗНАТЬ. Хорошо ли мы знаем наших теперешних ребят? Я думаю, что и мы и педагоги знаем их пока еще плохо. Ведь они во многом отличаются от прежних ребят. По сравнению с прежними детьми они очень выросли. Наши дети растут вдвойне. Они растут, как полагается всем детям, и кроме того растут вместе с нашей быстро растущей страной. Они часто удивляют нас своими вопросами, поражают требованиями, и пока еще к сожалению они больше поражают нас, чем мы их своими книгами.

«Впервые за всю жизнь человечества дети являются наследниками не денег, не домов и мебели родителей, а наследниками действительной и могущественной ценности — социалистического государства, созданного трудом отцов и матерей, как сказал об этом в докладе Горький. Очень увлекательная, товарйщи, задача: РАСКРЫТЬ РЕБЁНКУ ЭТО БУДУЩЕЕ И ПОДВЕСТИ ЕГО К ЭТИМ ЦЕННОСТЯМ. Эта задача и удерживает писателя в детской литературе.

«Работа в ней — линия наибольшего сопротивления. Чтобы раскрыть будущее ребенку, нужно самому как можно более приблизиться к пониманию переделки человеческого общества. Чтобы растить ребенка, надо все время расти самому, расти во всех отношениях, изучать и мир, который мы ребенку открываем, и самого ребенка, и то лучшее из литературы прошлого, что входит как прямее наследство в новую нашу литературу.

«Детская литература стала общественным делом».

«После постановления ЦК и выступления Алексея Максимовича произошел перелом в отношении к детской литературе. Детская литература стала общественным делом. Еще два года тому назад мы об этом только робко мечтали. Перелом произошел, но он еще недостаточно глубок. Поэтому самый факт доклада т. Маршака на всесоюзном съезде — это событие огромнейшей важности.

«Оправдал ли доклад т. Маршака наши надежды? - спрашивает она и отвечает. - Оправдал в том смысле, что со всей серьезностью, с огромным уважением к читателю-ребенку поставил вопрос о детской книге. Надо думать, что теперь еще больше повысится интерес к детской книге и пропадет охота у всяких халтурщиков искать здесь легкой добычи.

«Тов. Маршак очень интересно рассказал о дореволюционной литературе, о требованиях ребенка, предъявляемых к книге. К сожалению он мало сказал о перспективах, о том, как же эти требования удовлетворить. Если в отношении повести и исторической книги он наметил дальнейший путь, то в отношении книги для совсем маленьких он оставляет вопрос открытым.

Она считает: «ДОШКОЛЬНОЙ ЛИТЕРАТУРЕ следовало бы посвятить отдельный доклад. О ней нельзя говорить мимоходом, вскользь, как сказал т. Маршак. Я думаю, что и в общем докладе нужно было больше места уделить дошкольной литературе. Ведь именно здесь было больше всего всяких загибов. Именно здесь ребенка то исключительно развлекали, то окончательно засушивали. Тут и посейчас особенно горячи споры между писателями и педагогами. И в общем докладе нужно было подчеркнуть проблемы, стоящие перед дошкольными писателями.

«Мы ждали отправных точек, острой постановки вопроса и материала для дискуссии. Уже пришло время творческих дискуссий в дошкольной литературе, пришло время споров о творческом методе отдельных писателей. Ведь только людям, не знающим детскую литературу, может показаться, что все писатели работают в ней одним методом.

«Чуковский создал даже свою особую поэтику детского возраста — заповеди детским писателям. Где обсуждались эти заповеди, которые как раз и похожи на рецепты? У Маршака — свой метод работы, и совсем по-другому писал для детей Маяковский, имя которого в детской литературе тоже звучит. А сказки Пушкина? В чем секрет их доходчивости?

«Время дискуссии о дошкольной и детской литературе безусловно настало».

Прав Маршак, что в области дошкольной литературы сделано немного. Прав Маршак в своей крайней требовательности к дошкольному писателю. Не снижая требований Маршака, можно сказать, товарищи, что в детской литературе немного (значительно меньше, чем в книгах для старших ребят), но все-таки кое-что сделано, и я хочу на этом сделать ударение. Если мы окинем взором свои силы, если к ленинградским, к московским писателям мы прибавим еврейского поэта Квитко, подлинного поэта для ребят, украинских, закавказских и других писателей, то получится уж не такая слабая армия.

«Наши книги далеки еще от идеала. Но можно ли их уже назвать литературой?

Я думаю, что еще стопроцентных художественных произведений с новым, советским содержанием почти нет. Но несомненно, что книга Маршака о Днепрострое— это уже большая книга для маленьких. Книги Чуковского — настоящая детская литература. Что же касается книг Федорченко, Смирновой, Александровой, Кассиля, Харика, Введенского, Рудермана, то нужно сказать, что во всех этих книгах есть отдельные места, отдельные страницы и строфы, судя по которым можно уже сказать, что у наших детских писателей есть творческие возможности для создания советской художественной дошкольной литературы. Да, пока в наших книгах (я говорю и о себе) есть еще только куски, отдельные хорошие страницы и строфы. Тем более нам нужна поддержка в нашей трудной работе. Тем более нам нужна уже настоящая критика, разговоры по существу. Этого мы ждали от Маршака, этого мы ждали на всесоюзном съезде.

«Мы пока что идем робко, нерешительно шагаем. Но при условии большей ответственности перед читателем, при условии систематической работы над собой и творческой помощи друг другу мы добьемся художественных книг с новым советским содержанием. Очевидно детским писателям надо работать в дошкольной литературе с большевистским упорством, чтобы поскорее взять эту крепость.

О переизданиях.

Сейчас в Детгизе имеется тенденция замкнуться в круг переизданий по детской литературе. Здесь особенно страшно ограничиться тем, что сделано... надо работать над новыми темами, над расширением кругозора в детской литературе. Именно поэтому нужно, чтобы Детгиз занялся изданием новых произведений. Нельзя издавать одни стабильные библиотечки для школьников.

«Нельзя, чтобы переиздания мешали экспериментировать.

Надо дать дорогу новым опытам, дать возможность новым силам идти в детскую литературу.

«Мы все время говорим о том, что наша детская литература интернациональна, но до сих пор мы еще не дали русским детям перевода того лучшего из детской литературы, что имеется в национальных республиках. Я думаю, что после всесоюзного съезда мы добьемся сборника, в котором будут бережно собраны все лучшие вещи советских детских писателей (аплодисменты)

РЕЗОЛЮЦИЯ ПО ДОКЛАДУ А. М. ГОРЬКОГО, СОДОКЛАДУ С. Я. МАРШАКА И ДОКЛАДАМ О ЛИТЕРАТУРАХ НАЦИОНАЛЬНЫХ РЕСПУБЛИК.

Первый всесоюзный съезд советских писателей, заслушав и обсудив доклад А. М. Горького о советской литературе, доклады о литературах Украинской CCР, Белорусской ССР, Грузинской ССР, Армянской ССР, Азербайджанской ССР, Таджикской ССР, Туркмэнской ССР, Узбекской ССР и Татарской авт. ССР и содоклад о детской литературе, констатирует, что советская художественная литература народов Советского союза в результате победоносного социалистического строительства и разгрома классовых врагов пролетариата и трудящихся СССР выросла в могучую силу социалистической культуры и воспитания трудящихся масс в духе социализма.

Под руководством героической ВКП(б) во главе с т. Сталиным и благодаря повседневной помощи партии писатели всех народов СССР пришли на свой первый съезд как коллектив, идейно, организационно и творчески сплоченный вокруг партии и советской власти в единый союз советских писателей.

Съезд одобряет деятельность оргкомитета союза советских писателей, осуществившего объединение советских писателей в союз советских писателей и обеспечившего подготовку их первого съезда.

Съезд отмечает выдающуюся роль в этом деле великого пролетарского писателя Максима Горького.

Съезд поручает руководящим органам союза советских писателей, учтя доклады и обмен мнений на съезде, незамедлительно разработать меры содействия советским писателям в их творческой работе, помощи молодым начинающим советским писателям и укрепления связи писателей с трудящимися массами, — чтобы вся деятельность союза советских писателей обеспечила дальнейший подъем творческой работы во всех областях советской литературы и создание высокохудожественных, проникнутых духом социализма произведений искусства.

ПОДВЕДЕМ ИТОГИ:

  1. Именно с момента принятия данной резолюции начинается новый этап в осознании путей развития всемирной литературы. Признано, что в ней сосуществуют две буржуазная и пролетарская (социалистическая или литература социалистического реализма) беллетристики. Сосуществуют две теории развития литературы, две эстетики — буржуазные и пролетарские.
  2. Политика и литература — сестры. Обеими руководят буржуазные или коммунистические партии. Первые тщательно прячут своё участие в жесткой цензуре на книжном рынке от общественности. Вторые открыто — на весь мир признают, что социалистический писатель работает под руководством своей пролетарской партии. И писательские съезды проводятся публично. Принимаются и публикуются резолюции. О них знает весь мир. Как в экономике, так и в литературе, искусстве, идёт острая классовая борьба.
  3. Резолюция признала принцип пролетарского интернационализма за основу всех надстроек над базисом, включая литературу. Поэтому война пролетариата с буржуазным космополитизмом и национализмом, как и война буржуазии с интернационализмом и соцреализм естественны в условиях обостряющейся борьбы классов за выживание.
  4. Как показала история, ряд голосовавших за данную резолюцию писателей и даже докладчиков проявили свою враждебность по отношению к решениям писательского съезда и к партийным решениям. Пришлось их не только изгонять из пролетарского Союза писателей, но и арестовывать и судить за предательство советского пролетариата и крестьянства по законам военного времени. Они сами, будучи троцкистами или связавшись с ними, накликали беду на свою голову.

Костёр Николая Фокина

Костёр Николая Фокина

«… жгут костры
Мои ушедшие друзья…»
Василий Мишенёв

За почти уже пятьдесят лет своей жизни я до этого года ни разу не бывал в Нюксенице – так уж случилось. Впервые был в марте 2018 года. Провёл по приглашению районной библиотеки две встречи с читателями: в библиотеке и в школе. Набродился тогда по обледенелым нюксенским угорам, надышался чистым бодрящим воздухом, наслушался тишины…

И когда в мае меня снова позвали в Нюксеницу – согласился сразу. Потому что полюбился мне это тихое гостеприимное село на берегу Сухоны, потому что пригласили меня уже знакомые замечательные женщины: Татьяна Шитова заведующая районной библиотекой и Ирина Селивановская учитель литературы, создатель музейной комнаты, посвящённой поэту Николаю Фокину в местной школе.

Нюксеница вся на угорах (так здесь называют холмы). Сосны – толстоствольные, разлапистые, мощные, цепко держатся корнями за склоны. Поперёк угоров – улицы с аккуратными, в красивой резьбе, домиками, с дворами, палисадниками, огородами, банями на задах.

Нюксеница на берегах двух рек: большой Сухоны и впадающей в неё узкой, но крутобережной Нюксеницы. Название речки и села, говорят, происходит, от финноугорского слова – «нюкса» - лебедь.

Лебединая речка, лебединое село на угорах – красиво!

Наверное, эта красота (а к ней, допускаю, и хмельное дружество) заставила сойти на этот берег в 1983 году высокого, широкоплечего парня, с гривой волос, с непокорным спадающим на глаза чубом, которого тогда никто иначе как Коля Фокин и не называл.

К тому моменту жизнь уже изрядно потёрла его шершавой  не сильно ласковой ладонью: полусиротское детство в посёлке Котельниково Вологодского района (с 1961 года – Можайское), когда к родной маме в город Сокол «в гости» ездил. Служба в ракетных войсках в Архангельской области, работа проводником поезда, жизнь Краснодарском крае… Всё это размашисто, крупно…

В Котельникове – Можайском он жил с бабушкой и тётей в доме, принадлежавшем когда-то знаменитому  создателю первого летательного аппарата А. Ф. Можайскому, теперь там музей, а тогда были коммунальные квартиры. Коммунальное детство, в котором было и счастье (какое же детство без счастья) и горе, и обиды, и радости. Жизнь в таком доме – с богатой историей, с неизбежными легендами, с трудным интересным настоящим – тоже формировала характер. А неподалёку и урочище Кирики-Улиты – место, где стояла когда-то церковь святых Кирика и Иулиты, там в 1917 году Сергей Есенин венчался с Зинаидой Райх. Конечно же, слышал и Коля Фокин эту историю и, если тянулся к поэзии, не могло и это не повлиять. А ведь тянулся – это же ясно. Поэты начинаются рано…

А ещё с детства (и, видимо, всю жизнь) он любил играть в  футбол, и не любил, когда его команда проигрывала.

… Я думаю об этом, в конце мая 2018 года, стоя на берегу Сухоны. Передо мной сбегающий по скату к воде огород – гряды, теплицы, за ним – тёмная, бликующая вода. Высокий противоположный берег в рыжых, серых, чёрных полосах  почвы – видимых следах столетий, венчаемый еловым лесом. Холодный, с промельком дождя ветер…

Жизнь постепенно сводила меня с поэтом Фокиным – впервые услышал его имя в писательских-читательских разговорах в 1993- 1994 годах, были две или три случайные встречи в Союзе писателей и в редакции газеты «Красный север», книжка «Посошок» и два стихотворения,  выписанные из неё в тетрадь с заветными строчками любимых поэтов. В 2008 году я пришёл работать в районную газету «Маяк», тогда-то и узнал, что Фокин родился и жил в Вологодском районе. И, не помню в каком году, написал очерк о нём «И закатилось в запредельный мир…», публиковавшийся в «Литературном маяке».  И вот в 2018-м приглашён на фестиваль, посвящённый Фокину, и завтра, 30 мая, буду слушать доклады участников конференции и сам что-то говорить…

Я возвращаюсь в дом… Дом этот (комнату и кухню в нём) предоставила мне для житья на эти два дня И. Н. Селивановская, здесь же в соседней комнате живёт и библиотекарь из Можайского О. И. Бубнова, которая тоже будет выступать на конференции…

Я читаю стихи Фокина… Думаю о его да и о своей судьбе…

*   *   *

Убегу в вечернюю зарю

Через жёлто-белые поляны…

За цветы, за росы, за туманы,

Край родной, тебя благодарю!

А ещё тебя благодарю

За твою врачующую нежность,

Что приносишь чувственную свежесть

В бедовую голову мою.

Не прожить мне мирно в городах:

Сколько нежеланных потрясений

Я несу в душе своей весенней

С суетой людскою не в ладах.

И подчас мне кажется, что я

Не принадлежу к людскому роду –

Лучше б родила меня природа

Тополем у тихого ручья.

Вы представляете – «лучше бы тополем…» А ведь так никто ещё не сказал…

Я думаю о том, что обычно поэт идёт в своём творчестве и жизни от малой родины к большой. Фокин же наоборот, побродив по свету, нашёл крохотную Нюксеницу. И стал для неё своим родным, а она для него. Здесь «людей хороших повстречал»… Здесь любовь нашёл, семью создал…

Фокин – «самый вологодский» из русских поэтов. «Русь моя – вологодские дали». Стихи его рассыпаны по Вологодчине:

Районным газетам

На ответное чувство надеясь,

На страницы районных газет

Изливает мой песенный месяц

Свой спокойный умеренный свет.

И от Вытегры до Никольска,

Пересилив осенний настрой,

Опускается песня негромко

Рядом с чьей-то глубинной судьбой.

Будь то рядом пастух ли, доярка

Или бабушки древней портрет,

Всё равно кто-то, стиснув цигарку,

Скажет заворожено: "По-эт!"

Русь моя! Вологодские дали!

Слышу с волока зов земляков,

Что меня в лихолетье спасали

И в спасённого верили вновь.

И, почуя, что им нынче жарко,

Я на зов отвечаю строкой.

Может, где-то простая свинарка

Потолкует в газете со мной.

Напряжённая звезда

Живу в потрясённом районном покое,

Хожу по земле, не балован судьбой,

Но, Господи, что это с телом такое:

Хожу и не чую земли под собой!

На пустошах сельских, на вырубках леса,

На пашнях заросших, и в дождь, и в жару –

Не чую в себе человечьего веса,

Как будто не завтра – сегодня умру.

И сердце заходится в горестном дыме,

Как будто по вещему знаку извне,

Я должен ответить за всё, что другими

С лихвой изведёно в родной стороне.

И солнце – не солнце! И ветер – не ветер!..

Всё чаще смотрю я часами туда,

Где всходит в закатном космическом свете

Моя напряжённая жизни звезда!

Теперь «звёздами» называют всех кого ни попадя… А звёзды – это такие люди, как Николай Фокин – они сжимают своё время, проживая за короткую жизнь несколько жизней, сгорают, но и согревают…

… Утром за  мной и Ольгой Бубновой зашла Т. Н. Шитова, и с улицы Присухонской мы выходим на улицу Советскую и идём в центр села, в библиотеку. Опять мимо домиков и огородов… О милосердный районный покой!..

Вот и двухэтажный длинный дом, в котором и расположены библиотека и музыкальная школа (достойные лучшего здания). В большом зале библиотеки сегодня состоится районная краеведческая конференция «Напряжённая жизни звезда», посвящённая Н. Фокину. Уже вторая конференция, между прочим.

А недавно здесь же проходила конференция, посвящённая известному русскому писателю Ивану Полуянову, тоже уроженцу Нюксенского района. Между прочим, уже пятая конференция. А по итогам первых четырёх выпущен сборник лучших работ… Ещё раз скажу: молодцы, нюксяне, помнят своих писателей. Думаю, что со временем появится  сборник по материалам и «фокинских» конференций.

 А выступления были очень интересные, я здесь лишь назову имена докладчиков И. Н. Селивановская, Екатерина Никитинская (Игмасская школа, 8 класс), Теребова Эльвира (Нюксенская школа, 8 класс), Мальцева Диана (Нюксенская школа, 8 класс), Метлев Константин и Болотова Анжела (Лесютинская школа, 6 класс), Н. Ю. Пудова (библиотекарь Уфтюгского филиала), В. Д. Мозжелина (библиотекарь Берёзовослободского филиала), В. М. Жукова (ветеран педагогического труда), Л. В. Меледина (учитель русского языка и литературы Игмасской школы), О. И. Бубнова (библиотекарь Можайского филиала Вологодской районной библиотеки).

Как говорится, «стар и млад» выступили с докладами, и школьники, и учителя, и библиотекари, и знавшие Фокина лично, и не знавшие… Обсуждались и стихи, и проза (оказывается, и прозу писал) Николая Фокина, вспоминали, каким он был в жизни…

А каким он был? И для меня, почти не видевшего его в жизни-то, он открывался из этих докладов: добрым, беспокойным, отзывчивым, заступником за правду, доверчивым, открытым, беззаветно любящим Россию… Таким он и из стихов своих видится. Я ещё дополню сам себя – страдающим. Да-да, ничего с этим не поделаешь: без страдания и сострадания истинного поэта нет.

А ведь в сочетании с его медведеподобной фигурой –  это образ русского богатыря. Николай Фокин – русский поэт-богатырь.

По окончании конференции была у меня ещё и поездка в один из сельских библиотечных филиалов (и еще раз спасибо Татьяне Николаевне Шитовой). По дороге, порой напоминающей горный серпантин (всё горки да повороты), наша «Нива», предоставленная администрацией района, выехала из посёлка на трассу ведущую в Великий Устюг. Дождь ненадолго прекратился, выглянуло солнце. Радовала свежая зелень листвы и травы, радовали дружные всходы на обработанном поле. Не радовали зарастающие дурнолесьем бывшие поля…

Ещё накануне вечером мне попал в руки выпуск районной газеты «Новый день». На первой странице материал: «Посевная в разгаре»… Материал под таким же заголовком за моим авторством только что вышел и в газете Вологодского рай   она «Маяк».

Интересуюсь и насчитываю всего лишь четыре сеющих сельхозпредприятия в Нюксенском районе (против почти 20 в Вологодском). О площадях сева даже говорить неудобно – в десятки раз больше сеется в Вологодском районе… Есть о чём подумать. Между прочим, места эти – по берегам Сухоны, Тарноги, Кокшеньги, Уфтюги – в 16 - 17 веках были «хлебной житницей Руси», уступая в то время разве что Владимирским землям. Да и в 20 веке земли  эти не пустовали, и молочно-товарные фермы не пугали чёрными пробоями окон… Сейчас сжимается жизнь на русской земле, к большим дорогам и городам жмётся. Потому-то в Вологодском районе больше пашется и доится, что в него из Никольского да Кичгородецкого районов перебираются крестьяне, оставшиеся без работы…

Мы сворачиваем на лесную дорогу и вскоре выезжаем на берег Сухоны, и всё плохое отступаем, будто относится холодным заречным ветром. Какой простор! Воля!..

А на угоре покойно и вольно лежит посёлок Матвеево… Дома с просторными огородами, и даже стадион, и, видимо, школа… На улице пасутся козы и даже несколько коров.

Мы подъезжаем к большому деревянному зданию, в котором и почтовое отделение, и клуб, и библиотека. Широкое деревянное крыльцо обращено на Сухону. И хочется стоять здесь, смотреть в бесконечную заречную даль, и никуда не спешить, не уходить…  

До встречи с читателями ещё было немного времени, и я пошёл прогуляться по посёлку… По тропке вдоль стадиона шла бабушка – маленькая, седенькая, катила за собой сумку-тележку на двух колёсиках.

Я поздоровался.

- Здравствуйте, - ответила она. - Почему-то я вас не знаю…

- Потому что я только приехал, - ответил я.

Разговорились. Узнал я, что зовут эту женщину – Лидия Ивановна Селянина, что она живёт здесь с 1944 года – с момента основания этого посёлка (изначально лесозаготовительного), что на днях ей исполнилось 90 лет, и что к ней сюда приезжали 51 гость…

- Всяко пожила – и плохо, и хорошо… - говорит старушка. И я думаю, что надо жить так, чтобы однажды на твой юбилей приехали с полсотни гостей… Честно надо жить, трудиться, любить людей…

Лидия Иванова пошла в свою сторону (дай Бог ей здоровья!), а я в свою – в библиотеку, где уже собралось около тридцати человек детей и взрослых. И я рассказывал им о себе и о своих книгах, отвечал на вопросы… Хотя таких встреч с читателями у меня уже было много десятков, если не сотен, я опять волнуюсь, и опять удивляюсь, что людям интересно что-то услышать от меня. «Вы расспросите Лидию Ивановну, как она тут жила на вашей земле, что помнит…» - хочется сказать мне… Но мне задают вопрос: «Как вы думаете, у русской деревни есть перспектива?» Я отвечаю, что, конечно, есть, но тут же сам и сбиваюсь в пояснениях и поправках, потому что и сам не знаю ответа на этот вопрос.

Сейчас я отвечу так: перспектива у русской деревни должна быть, иначе нет перспективы и у России (а я хочу, чтобы у моих детей и внуков была перспектива). Но «ту» деревню, уже гениально отпели Белов и Распутин, «той» деревни – с избами, печами, со скотиной во дворе и т. д., наверное, уже не будет. Не будет уже и той деревни, которую я застал в своём детстве… Так и детство ведь тоже не повторяется. Наша тоска по деревне – это же, во многом, тоска по детству… Но я ведь знаю, что деревня живёт и сегодня. Формы жизни изменились. Лишь бы не изменилась суть – жизнь на земле, любовь к земле. Земля – во главе всего. А в избах жить или в коттеджах пусть те, кто на этой земле работают, и решают. Будет земля в трудовых, а не ростовщических, руках – будет и жизнь на земле, а значит и перспектива…

Думал об этом и Николай Фокин…

Снова лил дождь, ветер гнул деревья, потом выглядывало солнце. А затем снова дождь… Мы возвращались в Нюксеницу…

Утром я вышел на крыльцо. Было холодно, а в воздухе летали то ли лепестки черемухового цвета, то ли пух… А это был снег…

И это был день рождения Николая Фокина. И всего-то было бы Николаю Васильевичу 65 лет. А уже 23 года, как нет его на этом свете…

Кладбище на угоре, заросшем соснами. Неподалеку и церковь. Она построена недавно.

«Не пора ли строить божий храм,

Мужики, на нашем побережье!?»  - спрашивал Николай в стихотворении – и вот он стоит. А мы стоит над могилой поэта: школьники и взрослые – снова вспоминаем его, читаем стихи. Кружится снег, ветер порывистый, ледяной… И вдруг выглянуло солнце и сразу потеплело…

Подъехал микроавтобус, в нём почитател творчества Николая Фокина из соседнего Тарногского Городка, члены литературного объединения «Родники». И снова стихи и воспоминания…

«Поэты долго не живут» - много раз звучали эти слова в эти два дня. Это в нашей, обычной, земной жизни, да и то бывает по-разному.

Но живут – пока читают их стихи, поют песни на их стихи. Живут и силой своего таланта, преодолевающего время и саму смерть, помогают жить нам…

И ещё был литературный праздник в актовом зале музыкальной школы – звучали песни, стихи, награждались юные поэты…  Всё как и должно быть в день рождения настоящего и любимого поэта.

… Я поставил точку, и тут раздался телефонный звонок. Поэт Василий Мишенёв позвонил мне из Никольска: «Знаю, что ты был в Нюксенице, у Коли Фокина. У меня есть стихотворение посвящённое ему…»

Василий Мишенёв

Костры

Памяти Николая Фокина

С годами к сердцу

Чаще тянется рука,

А раньше нам жилось

Уверенней и проще,

Но поредела,

Поредела наша роща,

Хотя всё той же

Видится издалека!..

Такая жизнь!

В ней быть расслабленным нельзя!

Когда весь мир во мгле,

Без света и без веры,

И я опять

Так ясно вижу скорбный берег,

Где жгут костры

Мои ушедшие друзья!..

МАКСИМ ГОРЬКИЙ И ПЕРВЫЙ ВСЕСОЮЗНЫЙ СЪЕЗД СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ. 22. Доклад Самуила Маршака о детской литературе (Статья 2-я)


9BC95595-E424-46FF-AF0E-061D6FEFCDB2.jpeg Жанры детской литературы

Далее С. Я. Маршак говорит о некоторых жанрах детской литературы.

О сказке: «У многих наших обывателей есть представление, будто бы сказку убила революция.Я думаю, что это ложное представление. Правда, наши левацки настроенные методисты детского чтения и литературные критики изгнали на некоторое время из библиотек старого Андерсена и отвадили наших детских писателей от сказочных образов. Но сказку убила не революция. Сказка была убита до революции.

«Где сейчас в Западной Европе Гофман, Гауф, Андерсен, Топелиус? Где их наследники, новые сказочники той же смелости и того же таланта? Вы не найдете ни одного имени, достойного хотя бы в малой степени числиться в этой плеяде... Из всего сказочного богатства в них уцелел только прокатный ассортимент фей, русалок, эльфов, гномов, троллей, леших, ангелов, принцесс и говорящих лягушек.

Книги о путешествиях.

«В анкетах читателей-детей чаще всего упоминаются два литературные жанра: «приключения» и «путешествия».  

«Приключения» на языке ребят далеко не всегда означают авантюры, чаще всего — это события, эпизоды, факты. Требуя «приключений», читатели настаивают на фабульной книге, а иногда на целой серии фабульных книг с общими героями.К путешествиям они предъявляют точно такие же требования. «В своих письмах к Горькому ребята говорят о собраниях и циклах путешествий. В одних письмах циклы охватывают мореплавателей эпохи великих открытий, в других — все путешествия на полюс, в третьих — экспедиции советских ученых.

Ребята читали книги для детей, написанные М. Пришвиным («Записи егеря Михал Михалыча» и др.), на повести и рассказы В. Бианки.

«Пришвин — писатель для взрослых. Пожалуй не всякий ребенок, а только прирожденный натуралист, путешественник и охотник согласится обойтись без внешне законченной фабулы и полюбит книги Пришвина за богатство языка и материала. Но зато всякий писатель, который захочет писать о животных, оценит пришвинские рассказы для детей и многому у него научится.

«Романтическая фабула и серьезные знания естественника — вот что привлекает ребят в рассказах и повестях Виталия Бианки. Это пожалуй первый из наших детских писателей, который ввел в свои книги настоящий биологический материал, не отказываясь в то же время от создания сюжетной повести.

Исторический роман

«Дать ребятам историческую перспективу может только школа. Даже для того, чтобы понять и оценить исторический роман, ребята должны располагать хотя бы минимумом представлений и сведений.

«Но все-таки большинство людей начинает по-настоящему любить историю или отдельную ее эпоху после хорошей исторической повести или увлекательной драмы, увиденной в театре. Для одного человека — это Шекспир, для другого — «Борис Годунов», для третьего — роман Вальтера Скотта, а может быть и Дюма. В старой детской литературе ... были целые шкафы книг, толстых и тонких, «роскошных» и «народных», написанных немецкими доцентами и русскими второсортными литераторами...

«В старой исторической библиотеке для детей были «Песнь о Роланде», «Песни скальдов», «Илиада», «Одиссея», Тит Ливий, Тацит, Бенвенуто Челлини, «Декамерон» (избранные новеллы), русские летописи, былины и исторические песни. Надо вспомнить, что на одну повесть приходилось несколько серьезных книжек, содержащих исторические очерки и документы с комментариями. Пожалуй эти научные книжки так же мало пригодны для советского школьника ... И все-таки, перелистывая их, мы можем сделать важные практические выводы.

«Если мы хотим создать для детей настоящую историческую библиотеку, которая будет служить основой их культуры, мы не должны гнаться за скороспелой и поверхностной фабрикацией исторической беллетристики.

Во-первых, «Нам следует отобрать из мировой литературы и заново перевести и тщательно подготовить к изданию исторические поэмы, баллады, сказания и романы, которые дадут детям понимание далеких эпох.

Во-вторых, «Нам надо взять все, что возможно, из лучшей современной исторической беллетристики для взрослых, иной раз пожалуй подвергнув ее переработке, однако никогда не допуская механического сокращения и вульгаризации. Вспомним, как пересказал Шекспира Чарльз Лэм. Этот пересказ завоевал в английской литературе почетное место. Но одной беллетристики мало.

В-третьих, «Мы должны обратиться к нашим серьезным специалистам-историкам и с их помощью смело дать ребятам в руки настоящее историческое исследование. Мы знаем, как любит читатель-ребенок и подросток чувствовать себя исследователем, искателем потерянных следов.

В-четвёртых, «Мы должны дать детям исторические документы — летописи, хроники, записки, но с новыми комментариями. Но только надо помнить, что комментарий — это ...подлинный голос нашего времени. Комментарий может не только осветить по-новому старую книгу, но и обогатить ее.

«Отбирая материал для создания исторической библиотеки, мы должны учесть, что у каждой эпохи были свои сюжеты, свои любимые герои. Мы тоже должны облюбовать своих героев, находя их на самых различных страницах истории. Нам нечего бояться далеких эпох.

В-пятых, «Ребята в переписке с Горьким спрашивали «о строителях пирамид, о финикийских моряках, о средневековых ученых, которых сжигала инквизиция. Но это не значит, что нужно заслонить стариной те недавние события, очевидцы которых еще находятся среди нас. Во множестве писем читателей настойчиво повторяется просьба о том, чтобы старые большевики рассказали о своем революционном прошлом, о жизни в ссылке, о бегстве из тюрьмы, о том, как они работали в военных подпольных организациях на фронте, как они брали Кронштадт и Перекоп.

Книжки  для маленьких

Каковы критерии оценки книжек для маленьких? - спрашивает С. Маршак и отвечает:

«Здесь нужны особо тонкие весы, чувствующие каждое двустишие, которое может быть настоящим событием в жизни ребенка. Только при самом бережном отношении к стихотворным и прозаическим строчкам мы можем собрать много детских песен, загадок, считалок, сказок, присказок, маленьких повестей в пятнадцать страниц и рассказов в три страницы... Такие вещи не создаются каждый день.

«Нелегко найти писателя, который создал бы повесть для старших детей, но еще гораздо труднее отыскать поэта или прозаика, который мог бы написать поэму, песню или рассказ для маленьких. У нас в этой области сделано очень немного. «Это и неудивительно. Как и в сказке, здесь нужна законченность, предельная простота, настоящий художественный синтез, которого мы еще не достигли. А требование на книжку для маленьких у нас такое, какого еще никогда не было в мире. За время революции у нас появилось около десятка хороших книжек для маленьких. Но нельзя сказать, чтобы в 1934 г. мы стали намного богаче в этой области, чем были, скажем, в 1930 или в 1929 г. Заметного развития еще нет.

«Надо полагать, что Детгиз скоро переиздаст для нее все лучшее из того, что появилось уже в советской дошкольной литературе, и напечатает хорошо отобранные сказки Андерсена, Топелиуса, братьев Гримм. Впрочем, рассчитывать надо не только на издательства.

«Главная наша надежда— на всю советскую литературу. Может быть она соберется с силами и даст еще в этом году большую книгу для маленьких: новую повесть, новую сказку, новую песню (продолжительные аплодисменты).

Музыка как средство воздействия на внутренний мир человека. I

Возникновение учения о музыкальном этосе: от Гомера к Пифагору

Музыка в практике общественной жизни древней Греции играла исключительную роль. Греки придавали музыке огромное значение, приписывая ей прежде всего общественно-воспитательные функции; медицинские - когда музыка трактовалась как средство воздействия на психическое или физиологическое состояние человека; также музыка имела большое космологическое значение - весь космос мыслился в виде определённым образом настроенного инструмента и таким образом возникла так называемая гармония сфер, учение, продержавшееся в истории эстетики не одно тысячелетие.

IMG_4359.JPG

    На музыке и музыкальном воспитании строилась вся система общественного образования древних греков.  «Хорошо воспитанный человек должен уметь прекрасно петь и танцевать, - говорил Платон, - тот, кто не упражнялся в хороводах, человек невоспитанный, а кто достаточно в них упражнялся, тот воспитан». И это не случайное утверждение. Оно полностью соответствует всей эстетической теории и художественной практике древних греков. Пифагорейцы пользовались музыкой для воспитания, изменения характеров и нравов людей и даже для лечения болезней. Исключительными социальными функциями наделялась музыка в эстетике Платона и Аристотеля. Согласно этим теориям, «всякое общественное воспитание - педагогическое, эстетическое, интеллектуальное - основывается, главным образом, на музыкальном воспитании. Вообще невозможно никакое воспитание человека без музыки» [1. С. 6]. Платон и Аристотель рассматривали музыку как важнейшее средство воздействия на нравственный мир человека, как средство исправления и воспитания характеров, создания определённой психологической настроенности личности - этоса. В соответствии с этим в античной музыкальной эстетике была разработана чёткая классификация этических свойств музыкальных ладов, ритмов, мелодий, инструментов из которых выделялись те из них, которые являлись наиболее подходящими для воспитания мужественной, благородной и героической личности. Уже в гомеровском эпосе певец выступает блюстителем нравственности:

Был же при ней песнопевец, которому царь Агамемнон,

В Трою готовяся плыть, наблюдать повелел за супругой;

(Одиссея, III 267 – 268, пер. В.А. Жуковского)

Гомер высоко ставил поэзию и высоко ставил вдохновенного поэта-певца, "подобного богам своей речью":

Также певца Демодока: дар песней приял от богов он

Дивный, чтоб всё воспевать, что в его пробуждается сердце.

(Одиссея. VIII 43 – 44, пер. В.А. Жуковского)

   Он не сомневался, что дар поэта, данный ему богами, является сверхчеловеческим: "Если бы десять имел языков и десять гортаней,  не слабеющий голос и сердце из бронзы, он не мог бы делать того, что делает, без помощи муз". Сами же греки видели в его поэзии не только искусство, но и высочайшую мудрость.

    Страбон в своей "Географии" ссылается на воззрение древних, касающееся поэзии - это словно "первая философия, которая вводит нас в жизнь с детства и, доставляя удовольствие, научает понимать характеры, страсти и действия человека". И следуя этому убеждению, жители эллинских городов воспитывали своих детей прежде всего на поэзии, не просто ради развлечения, но для формирования в них гармонично развитой личности. Так же и музыканты, обучающие петь под звуки инструментов или играть на флейте или лире считались «образователями и исправителями характеров». [2. С. 117] Подтверждение этому можно также встретить у Гомера:

Всем на обильной земле обитающим людям любезны,

Всеми высоко честимы певцы; их сама научила

Пению Муза; ей мило певцов благородное племя.

(Одиссея. VIII 479 – 481, пер. В.А. Жуковского)

Древние греки вообще часто рассматривали поэзию и музыку как одну и ту же область творчества. Это происходило по той причине, что поэзию греки понимали акустически, на слух, и занимались ею в сочетании с музыкой; как не было иной поэзии, кроме песенной, так и не было иной музыки, кроме вокальной. Поэзия, по мнению древних греков, даёт знания высшего рода: она управляет душами, воспитывает людей, может делать их лучше. Недаром знаменитый поэт Гесиод (VIII - VII вв. до н.э.) писал о вдохновляющей и преобразующей человека роли поэзии таким образом:

Если нежданное горе внезапно душой овладеет,

Если кто сохнет, печалью терзаясь, то стоит ему лишь

Песню услышать служителя Муз, песнопевца, о славных

Подвигах древних людей, о блаженных богах олимпийских,

И забывает он тотчас о горе совсем; о заботах

Больше не помнит: совсем он от дара богинь изменился.

("Теогония", 96 - 103, пер. В.В. Вересаева.)

    Музыка в древней Греции понималась преимущественно в её неразрывной связи с практикой общественной жизни и не выделялась в самостоятельный вид искусства. В то же время, греческая музыка поднялась на невиданную до тех пор высоту. Если у египтян музыка служила преимущественно для возвеличивания и украшения религиозного культа, у малоазиатских народов она содействовала возвышению и блеску роскоши дворов властителей и поручалась наёмным музыкантам, то «у греков она впервые стала свободной и доступной и в глазах народа была одним из драгоценнейших приобретений в мире духовном. И в качестве фактора, образующего ум и сердце наряду с другими искусствами и на одной ступени с философской наукой, музыка была одной из существенных принадлежностей той высокой культуры эллинского народа, которая и теперь вызывает удивление» [3. С. 21]. Однако, музыка уже становится предметом научного исследования и наряду с изучением формальной структуры анализируется характер её восприятия, даётся этическая оценка различным её элементам.

    Особенности античной музыкальной эстетики, отличающие её от современного европейского эстетического сознания заключаются в том, что для греков музыка была своего рода упражнением интеллектуальных и нравственных способностей, в то время как в наши дни музыка, как правило, представляет собой отражение внутренней психической жизни человека, изображение внутренних коллизий человеческой психики. В античности музыка не относилась исключительно к сфере эстетического сознания и не была только предметом художественного наслаждения. Кроме того, музыка имела другое общественное значение: связанная всегда со словом, она составляла часть религиозных и бытовых обрядов, использовалась в выдающихся, торжественных случаях; поэтому, не входя в ежедневный обиход, она сохраняла своё мощное, внушающее уважение и почтение влияние на массы и производила на них более сильное психологическое впечатление, чем в наше время, когда она разъединилась со словом и стала доступна для ежедневного употребления, больше частью для развлечения. Для нас парадоксальным является тот факт, что в эстетических теориях древней Греции не придавалось большого значения собственно эстетической функции музыки. И Платон и Аристотель, признавая за музыкой способность доставлять эстетическое наслаждение, вызывать эмоции, не считали эту способность главной, определяющей специфику этого вида искусства. Наоборот, считалось, что это свойство музыки могло оказывать на психику человека скорее вредное, развращающее, нежели благотворное и полезное влияние. В связи с этим возникает учение об этосе, которое характеризует и распределяет все элементы музыкального искусства соответственно назначению и характеру данной музыки, так как музыка может оказывать самое разнообразное влияние. В свою очередь именно учением об этосе объясняется то исключительное внимание, которое греки уделяли искусству музыки, а также та выдающаяся, объединяющая роль, которую музыка играла в государственной жизни и воспитательных методах эллинов.

    Одной из причин этического подхода древних греков к музыке можно считать их необычайную чувствительность по отношению к звукам вообще. Греки были тонкими ценителями музыки. А.Ф. Лосев указывает на существование до 15 различных типов мелодий, связанных с теми или другими национальными особенностями. Так, дорийская мелодия обладала торжественным, величественным характером и содержала мотивы строгие и даже мрачные. Искусству дорийцев была присуща серьёзная хоровая лирика. Напротив, эолийская мелодия отличалась более страстным характером, теплотой чувства, подвижностью, силой самоуверенности. Среднее место между ними занимала мелодия ионийская, отличавшаяся значительностью, но не специально весёлым характером, а скорее нежностью, тревожностью, тоской, томлением. Эпос и позже более личная лирика были достоянием Ионии. В ходу была также лидийская мелодия – печальная, употреблявшаяся в надгробных плачах, а также фригийская, содержавшая сильные порывы, патетическую возбуждённость, доходившую до экстаза. Наиболее острое противоречие греки обнаруживали между строгой дорийской музыкой и страстной фригийской. Они имели различное строение звукоряда, исполнялись разными инструментами и употреблялись в разных культах: дорийская – в культе Аполлона, фригийская – в культе Диониса, Кибелы[1] и мертвых. Фригийский лад назван в соответствии с именем исторической области на западе Малой Азии – Фригии, откуда вероятнее всего он и происходил. Возможно, вторжение в VIII - VII веках до н.э. в Грецию фригийской музыки вместе с известной волной дионисийской религии и явилось причиной возникновения учения об этосе. Развиваемое всё более обстоятельно, оно не только провозглашало общий тезис о воздействии музыки на характер, но и показывало различные формы этого воздействия, в особенности противопоставляя те формы, которые имеют положительное воздействие, и те, которые воздействуют отрицательно. Однако фригийский лад быстро укрепился в художественном сознании греков и эта противоположность дорийского и фригийского ладов, Аполлона и Диониса прочно войдёт в античное мироощущение и античную культуру.

[1] В древнегреческой мифологии богиня, имеющая фригийские корни. Известна также как Великая мать богов. От служителей Кибелы, исполнявших культ, требовалось полное подчинение своему божеству, доведение себя до экстатического состояния.

1. Шестаков В.П. // Античная музыкальная эстетика. М., 1960, С. 5 – 11

2. Лосев А.Ф. Античная музыкальная эстетика. М.: Государственное музыкальное издательство, 1960. 330 с.

3. Риман Г. Катехизис истории музыки: История музыкальных инструментов. История звуковой системы и нотописания. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2015. 162 с.

Фото Анастасии Колесниковой

МАКСИМ ГОРЬКИЙ И ПЕРВЫЙ ВСЕСОЮЗНЫЙ СЪЕЗД СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ. 21. Доклад Маршака о детской литературе (Статья 1-я)

F14538ED-D3DC-46F5-8FC8-22B919382F65.jpeg

Таких съездов писателей мировая культура ещё не знала.

Никогда в истории мировой литературе ещё не собирались писатели, выходцы из трудящихся классов, на съезд, на котором они решали один единственный вопрос — как создать совершенно новую художественную литературу, новую теорию и историю мировой литературы для рабочих и колхозников, взявших власть в свои руки в результате социалистической революции. Причём создавать их умом и сердцем самих рабочих и крестьян и перешедшей на сторону пролетариата творческой интеллигенции. Немало рассказов, повестей романов из жизни и борьбы за счастливое будущее пролетариата и для рабочего класса уже были опубликованы к началу 1934 г.

На съезде новой пролетарской литературной интеллигенции предстояло обсудить и одобрить основы новой ветви развития мировой литературы. Социалистическим реализмом была названа новая эстетика, призрак которой носился в воздухе рядом с призраком коммунизма. Призрак стал реальностью. После Парижской коммуны (1871) и революции в 1905 и 1917 гг. впервые в мировой истории рабочий класс взял власть в свои руки — в России, установил свою диктатуру в форме Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и принялся строить новую жизнь без паразитических классов дворян, буржуазии, аристократии под руководством своей пролетарской партии.

Нужно было воспитывать советских детей. На каких идеалах и примерах? С кого должны были брать пример подрастающие поколения советских подростков? Что такое хорошо и что такое плохо в социалистической державе? Поэтому после выступлений М. Горького и А. Жданова слово было предоставлено молодому поэту Маршаку. Он выступил на съезде с докладом о задачах писателей в деле создания новой в мировой истории литературе — пролетарской детской литературы.

Доклад С. Я. Маршака

(Самуи́л Я́ковлевич Марша́к (1887—1964) — один из крупнейших советских поэтов, любимых советской детворой. Драматург, переводчик, литературный критик, сценарист. Автор популярных детских книг. Лауреат Ленинской (1963) и четырёх Сталинских премий (1942, 1946, 1949, 1951). По национальности - еврей).

В самом начале своего выступления он заявил, что на съезде следует решить вопрос об увеличении выпуска книг для детей, поскольку книг для детей пишется и издаётся мало. Хотя «....в Союзе есть все необходимое для создания замечательной, небывалой в мире детской литературы, для создания такой сказки, такого фантастического романа, такой героической эпопеи, каких еще не видел мир. ...Каждый день жизнь исправно и аккуратно сама поставляет нам на нашу литературную фабрику « героические сюжеты. Их можно найти и над землей, и под землей, и в шахте, и в школе, и в поле, и в настоящем, и в прошлом, и в будущем, потому что будущее нам открывается с каждым днем, а на прошлое мы смотрим новыми глазами.» это во-первых, а во-вторых, «... в нашей стране замечательная детская литература может возникнуть еще и потому, что у нас превосходный читатель. В-третьих, обещает рост нашей литературы для детей и «сотрудничество всех народов и краев нашего Союза.»

Он особо подчеркнул, что и сам съезд писателей и серьезный разговор о детской литературе на нем «.... был бы немыслим в дореволюционной России, невозможен он и на Западе.»

До революции «... коммерсанты знали, на какого червяка клюет читатель-ребенок. Самый маленький читатель, или вернее его мамаша, клюет на розовые картинки, изображающие ангелочков-детей и кудрявых собачек. Девочка постарше клюет на Чарскую, а ее брат-гимназист на Пинкертона... Пожалуй первым или во всяком случае одним из первых предреволюционных писателей, сочетавших в своих стихах для маленьких обе эти борющиеся линии, литературную и детскую, был Корней Чуковский. Стихи его, основанные на словесной культуре и в то же время проникнутые задором школьной «дразнилки» или скороговорки, появились вслед за яростными критическими атаками, которые он вел на слащавую и ядовитую романтику Чарской и ей подобных.»

Он сообщил интересный факт: «были неоднократные попытки сохранить в советской литературе ангелочков под видом октябрят. Не раз пытались у нас декорировать уютный семейный уголок доброго старого времени под стиль красного уголка».

Писать для детей «повести о людях должны делаться мастерами художественного слова, но и книги о зверях, о странах, о народах, даже книги по истории техники,... среди наших ученых, изобретателей, инженеров, красноармейцев, моряков, машинистов, охотников, летчиков найдется не мало людей, одаренных наблюдательностью, художественной памятью, и воображением. Эти люди сумеют передать детям огромный опыт, накопленный старшими поколениями, опыт, часто неведомый профессиональным литераторам.

Маршак утверждал, что «вся наша советская литература, в тенденции своей демократическая, простая по языку и стилю, воодушевленная большими идеями, должна быть вполне доступна школьнику. Недаром старшие ребята зачитываются «Детством» Горького, читают Фурманова, Серафимовича, Шолохова, Толстого, Тихонова, Фадеева, Зощенко, Новикова-Прибоя, читают наших поэтов.

«Но рядом с классиками, рядом с «Детством» Горького им нужен «Том Сойер» Марка Твэна, Жюль Верн, «Дерсу-Узала» Арсеньева, «Пакет» Пантелеева, «Швамбрания» Кассиля, «Школа» Гайдара, сказочно-реалистическая детская пьеса Евгения Шварца и Шестакова, острая политическая книжка Н. Олейникова.

«Ребятам нужна художественно-научная, географическая, историческая, биологическая, техническая книжка, дающая не разрозненные сведения, а художественный комплекс фактов.Такая художественно-научная литература для детей у нас уже создается.»

Маршак приводит интересный факт: «Вы можете смело спросить любого школьника, что он сейчас читает. Он ответит вам: дочитываю Фурманова и перечитываю Жюль Верна... Советский школьник, и городской и деревенский, это не просто читатель, это — страстный охотник за книгами.»

Письма советских ребят М.  Горькому

Он раццссказал о том, что ему «пришлось заняться изучением множества детских писем, полученных М. Горьким со всех концов нашего Союза». В них содержались «сведения о требованиях советских ребят к писателям и книге.»

Ребята писали: «Я очень люблю читать, но хожу-хожу, прошу-прошу везде, и только очень редко удается мне достать интересную книжку. Почему в библиотеке все дают тоненькие, рваные, грязные книжки, плохо напечатанные, с безобразными рисунками? Я люблю толстые, красивые книжки. Когда возьмешь такую, так спокойно и приятно становится, что надолго читать хватит и не надо опять просить. И знаешь, что интересно будет, а не наспех писатель писал... Говоря о толстой или подробной книге, старшие ребята хотят видимо одного: чтобы в книге была законченная эпопея, целая человеческая жизнь со всеми событиями, поражениями и победами.»

Лозунг «Дайте толстую книгу» проходит через множество писем. Но дело тут не в одной толщине. Вы подумайте, какой пыткой может быть для читателя толстая, но скучная книга?! А маленькие, те даже пишут: «Мы любим тонкие книжки с большими буквами, потому что толстую читаешь, читаешь й соскучишься».

Шесть пионеров из Ярославля дали свой наказ писателям:

1) «Пишите большие книги, чтобы выведенные вами герои жили долго-долго.

2) Пишите о том, как дружба и хорошие примеры меняют человека.

3) Напишите о жизни революционеров и изобретателей побольше книг».

«Наши ребята читают внимательно, пожалуй внимательнее нас, взрослых. К содержанию книги они предъявляют самые высокие требования и умеют черпать из книг новый для себя опыт. Послушайте, что дала им одна книга, известная книга Арсеньева: «Дерсу-Узала».«Мы познакомились, — пишут пионеры, — с жизнью Уссурийского края, узнали повадки многих животных, птиц, внешний вид их, окраску, узнали много новых слов. Многие места в книге заставляли нас волноваться и тревожиться за жизнь путешественников».

«Наши ребята любят героику, особенно героику революции, и понимают ее по существу, а не ходульно. Бытовая юмористическая черта не принижает в их глазах героя, а делает его еще трогательнее и ближе...А между тем дети умеют смеяться и прекрасно энают, какая сила и какая помощь смех.

«Вот письмо одного из школьников Горькому: «Прошу больше выпускать юмористических и смешных рассказов, так как в детстве и даже юности ребенку наносится много обид и маленьких невзгод. В таких случаях я всегда хватал Чехова, забирался в шалаш, читал и под конец чтения разражался хохотом, словно в шалаш мне напустили газа, вызывающего смех. А в настоящее время, когда мне пятнадцатый год, мне нужны книги, показывающие, как иэ подростка может выйти жизнерадостный и здоровый, смелый человек, путь этого человека, который перестраивает город, деревню, свою жизнь»

Новый советский читатель

«Значительная часть писем к Горькому пришла именно от этого нового читателя, который впервые заговорил о своих вкусах, интересах, отношениях. Он просит написать ему такие книги: «О хищном и дерзком звере тигре», «Загадочная история небесных светил», «Тайна полярных стран и полюсов», «Про сухую и безводную пустыню Кара-Кум», «О борьбе и страданиях заграничных пионеров», «О беспризорниках и их горькой жизни»

Каждое требование «дает не только тему в узком смысле слова, но и некий музыкальный ключ, который должен помочь писателю найти правильный тон для детской книги, если только писатель умеет слышать.»

Ребята просят: «дайте нам книгу про гражданскую войну или про звезды — на детском языке». Мы не должны подлаживаться к детям, да они и сами терпеть не могут, когда мы к ним подлаживаемся, корчим гримасы и щелкаем перед ними пальцами, как доктор, который собирается смазать им горло йодом.

«Мы обязаны внимательно изучать каждое из детских писем, каждый отзыв ребенка на книгу, но мы не собираемся строить всю программу детского чтения только на основании читательских требований. Задачи детской литературы гораздо шире и глубже того, что могут предложить сами дети... Детская литература должна быть делом большого искусства.»

До и после революции

До революции дети «читали классиков, читали настоящего Диккенса и настоящего Гюго, у них были Гулливер, Робинзон, Дон-Кихот и те немногие хорошие книги, которые хоть изредка, но все же появлялись в детской литературе (фантастические романы Жюля Верна, сказочная повесть Керроля «Алиса в стране чудес», Эдвард Лир, Топелиус и др.).»

Но «вот пришла революция. Сразу оказалось, что герои большинства детских книжек больше нам в герои не годятся.

Старая рутина долго тяготела над детской литературой. Наши повести либо скатывались к унылому натурализму — и тогда у них не было ни задачи, ни размаха, ни чувства времени; либо взлетали в лже-романтические туманы, теряя всякую почву, всякое подобие материала и фактов.

«А нужна была иная книга, сочетающая смелый реализм с еще более смелой романтикой, книга, которая бы не боялась неизбежных в наши дни суровых фактов, но умела бы поднимать их на такую оптимистическую высоту, откуда они не были бы страшны. Такие книги у нас стали появляться. «Конечно мы еще не можем утешить себя сознанием того, что наши читатели-дети получили от художественной литературы все, что нужно для их роста, для воспитания их убеждений, интересов и вкусов. До этого еще очень далеко. Но какие-то принципиальные позиции у нас уже нащупаны и постепенно завоевываются.

В дореволюционной детской литературе была бы немыслима такая книга, как «Республика Шкид» Белых и Пантелеева. Написали ее еще юноши, только что сами вышедшие из школы, где воспитываются беспризорные. Казалось бы, они легко могли потонуть в куче мелких наблюдений, превратить свою повесть в бесформенный дневник. Но этого, не случилось. «Республика Шкид» — одна из первых книг о перевоспитании человека в нашей стране, одна из первых глав этой эпопеи, которая на наших глазах развернулась на Беломорском канале. Не «экзотический» быт беспризорных, не «блатная музыка» — главное содержание повести (а ведь мы знаем, как соблазнительны для молодых читателей причудливый быт и причудливый язык) — нет! Суть повести в том, что ее главные эпизоды определяются всей жизнью страны.

«История ее героев начинается на заросших травой питерских улицах, на барахолках, у вокзалов, где толпятся в ожидании мешочников мальчишки с тележками, так называемые «советские лошадки». А кончается история вступлением ребят в жизнь. Один из героев появляется на последних страницах книги в длинной серой шинели и новеньком синем шлеме. Он — командир РККА. Другого авторы встречают за кулисами заводского театра. Он — режиссер. Третий вваливается к друзьям, когда его совсем не ждут, в непромокаемом пальто и высоких охотничьих сапогах. Он — агроном и приехал из совхоза.

«Любят наши ребята и повесть Гайдара «Школа». Герой повести, сын расстрелянного солдата-большевика, отправляется на фронт. Но это не чудо-герой, не «красный дьяволенок». Красноармейцем он становится не сразу. В первом же горячем деле он бросает бомбу, забыв о предохранителе, а в другом случае, вместо того, чтобы ударить врага прикладом, по-ребячьи кусает его за палец.... Прочтя книгу, двенадцатилетний читатель чувствует, что автор, как его герой-сапожник, тоже ударился навек в революцию. И за это читатель любит Гайдара и прощает ему многие слабости; и некоторые пустоты в сюжете, и беглость образов, и даже какую-то незаконченность всей повести.

Важные выводы Маршака:

  1. «Вступление ребят в жизнь, в борьбу, в работу — это главное содержание наших лучших повестей... Во всех этих книгах говорится о новом человеке, который находит свое место в жизни.
  2. «Только революция научила нас говорить с детьми без ложной сентиментальности, без фальшивых идиллий, говорить с ними о реальной жизни, суровой и радостной. Эта реальная жизнь, в которой столько еще незнакомых людей и столько трудных заманчивых дел, всегда привлекала и привлекает подростка, который заранее примеряет на себе судьбы самых различных профессий.Но о реальных судьбах и о настоящих профессиях наши старые детские книги говорили мало.
  3. «Наша, советская литература для детей еще молода, еще мало у нас книг, открывающих детям ворота в серьезную и ответственную жизнь... Но главная удача лучших книг о строительстве и об открытии новой страны в пределах наших границ заключается в том, что они действительно проникнуты, пониманием «диалектики природы».

(Продолжение следует)

ВПЕРЁД, ПЛАГИАТОРЫ!

«Новые Известия», 1.06.2018

редакционная статья

ВПЕРЁД, ПЛАГИАТОРЫ!

СИСТЕМА ЗАЩИТЫ АВТОРСКИХ ПРАВ ТОНЕТ В СУДАХ

30 мая Тверской суд Москвы принял историческое
решение. Оно будет иметь последствия для всех, кто занимается творчеством.Со
вчерашнего дня продюсеру не нужно спрашивать разрешения автора и платить за его
творческий труд. Ему нужно просто дожидаться претензий. Почему? Да потому что
по суду он заплатит гораздо меньше.

Суд признал незаконным использование произведения Валерия Рокотова в постановке «Одесса 913», созданной Театром им. Ермоловой и продюсером Л. Роберманом. О ситуации вокруг неё «НИ» писало в статье «Кастетом от Мельпомены». При этом он назначил не просто небольшую, а ничтожную компенсацию.

По закону, компенсация определяется, исходя из гонорара, полученного нарушителем. Ограбленный автор должен получить сумму гонорара нарушителя, увеличенную вдвое. Это штрафная санкция, соответствующая мировой практике, – чтоб не повадно было. Всего нарушители намолотили за шесть лет 37 миллионов. Успехом своим спектакль обязан именно фрагментам из ограбленной повести. Автор, один из ведущих московских критиков, доказал это, разобрав историю постановок пьесы «Закат» в статье для «НИ» «Как меня ограбили «поклонники Бабеля». Сумма гонорара режиссёра Овчинникова, обокравшего чужую повесть, - 1 миллион 82 тысячи рублей. Вместе с моральной компенсацией истец требовал 2,5 миллиона. Суд назначил – 123 тысячи.

"Суд удовлетворил просьбу ответчиков, которые сами себе назначили компенсацию. Такую, какую хотели. - комментирует решение истец Валерий Рокотов.- А хотели они заплатить не по закону РФ, а по собственному разумению. Для этого они заявили, что по практике арбитражных судов (!) истец доказывает рыночную стоимость своего «продукта». Исходя из этого, принимается решение о компенсации. Рокотов, заявили ответчики, рыночной стоимости своего «продукта» (права на использование своей повести) не определил. И поэтому они сами её устанавливают, да ещё просят снизить эту сумму пропорционально объёму украденного материала".

Объём украденного материала подсчитал эксперт, привлечённый ответчиками. Истец категорически возражал против назначения экспертной организации, не имеющей опыта проведения автороведческих экспертиз, и предлагал известные организации. Ему было отказано. Истец предлагал для экспертизы свои вопросы. Ему было отказано. В итоге экспертизу по вопросам, хитро сформулированным ответчикам, провела уголовная преступница, осуждённая на три года условно за содействие в контрабанде культурных ценностей. Про эту даму писала «Комсомольская правда», называя её помощником «культурной мафии». В 2008 году она оценила картину Кустодиева «Масленица» в 150 тысяч рублей, а через месяц её продали на аукционе «Сотбис» за 8 миллионов долларов. Эта дама хорошо известна в Министерстве культуры, которое оповещало инстанции, что она не имеет права выдавать справки. Московский Арбитраж не принимает её справок, указывая на судимость.

А в гражданском суде – всё иначе. Истец сообщил о судимости эксперта, его репутации и очевидной ангажированности. Никакого впечатления на суд это не произвело. Он принял заключение судимого и безграмотного эксперта, который лепит ошибки, даже цитируя текст повести.

В спектакле используются 4 персонажа Рокотова. На материале повести созданы самые яркие сцены спектакля. На нём же, по системе Станиславского, созданы «сквозной действие» и конфликт, без которых вообще нет спектакля. Фрагменты повести, вставленные в «Одессу 913», изъять нельзя, без разрушения всего замысла. Но эксперт говорит: можно. Он подсчитывает только дословные совпадения, а незаконную компиляцию и использование персонажей оправдывает «переделкой» и «дополнениями». Это прямо противоречит закону об Авторском праве и смежных правах. Но суд эти доводы принимает, и «экспертизу», которая ни в какие правовые ворота не лезет, кладёт в основу решения.

Интересно, что на протяжении всего процесса судья пытался выгородить продюсера Робермана – избавить его от ответственности. Он заявлял, что не понимает, за что его привлекать? (Это есть на записях, которые редакции «НИ» предоставил истец.) Судью пришлось убеждать в том, что по статье 1250 ГПК РФ и разъяснениям Верховного Суда предприниматель отвечает за свой бизнес даже в отсутствии вины. Подтасовка документов не освобождает предпринимателя от ответственности.

Суд, по закону, должен войти во все обстоятельства дела. Но «должен» не значит «будет». На этом процессе так и не выяснилось, как в спектакле оказались 4 персонажа из повести Рокотова, кто заказал эскизы «левых» костюмов, сшил их и оплатил эти работы? Так же осталось невыясненным, как в спектакле оказался «левый» реквизит, изготовленный для сцен с нарушениями? Прояснить вопрос может бывший директор Театра им. Ермоловой Марк Гурвич. Именно он выпустил спектакль перед уходом в Театр Сатиры. Но Гурвич сильно занят на посту председателя Совета директоров театров Москвы.

Ответчики на вопросы о «левых» костюмах и реквизите отвечать отказались. Театр не признался, была ли у него подпольная мастерская? Роберман заявил, что впервые видит эти костюмы и этот реквизит в своей постановке. Происходящее на суде явно напоминало цирк – развлечение для всех, кроме ограбленного истца.

Решение Тверского суда пока не вступило в законную силу. Дело должно пройти апелляцию. Но ссылаться на это решение уже можно. Вперёд, плагиаторы!

https://newizv.ru/news/society/01-06-2018/vpered-plagiatory-sistema-avtorskih-prav-tonet-v-sudah

"И закатилось в запредельный мир..." (памяти Николая Фокина)

Вспоминая Николая Фокина (1953 - 1995 г. г.) 31 мая русскому поэту Николаю Фокину исполнилось бы 65 лет. Очерк написан 5 лет назад.

"И закатилось в запредельный мир…"

Я знаю –

Буду критиком наказан

За мой неброский,

Вспыльчивый язык.

Но этим языком

Я был помазан,

Пел языком,

К которому привык.

Николай Фокин

1.

6 декабря в Музее им. Можайского состоялся литературный вечер памяти поэта Николая Васильевича Фокина…

Николая Фокина я видел, кажется, один раз. Помню, как шумно ворвался он в помещение Вологодского отделения Союза писателей России, которое располагалось тогда в трех смежных кабинетах в административном здании на Ленина-2. Высокий, большой, бородатый, в овчинном тулупе нараспашку, он сразу заполнил собой, своей энергией, голосом все помещение. Будто вместе с ним ворвался в городской кабинет ветер-снеговей, что носил его по земле в поисках поэтического слова и воли. Не помню, о чем тогда говорили…  Было это, как оказалось, незадолго до его смерти. Помню чувство… растерянности, да, прежде всего растерянности среди писателей от известия об уходе Николая Фокина… С тех же пор помню его стихотворение «Посошок», давшее название первому и единственному при жизни «самодеятельному» сборнику, но по которому он, между прочим, был принят в Союз писателей России на Всероссийском совещании молодых писателей в Москве, вместе с замечательным (и тоже ведь ненадолго пережившим Фокина) прозаиком Михаилом Жаравиным. Я напомню это стихотворение, наверное, не лучшее в его творческом багаже, но, что называется, «программное»…

Посошок

У меня в руках котомица

Дивной вышивкой украшена.

Я шагаю по околице

Незаросшей тропкой Яшина.

Кто он был – поэт, крестьянин ли?

Где он жил – в Москве ли в Вологде?

Этот чудный северянин,

Что стихами околдовывал.

А расшитую котомицу,

Посошок, резьбой украшенный,

Поднял я у той околицы,

Проходя тропинкой Яшина.

И раздвинулась околица,

Поклонилась мне и молвила:

«Если взял ты, брат, котомицу –

Спой мне так, чтоб слушать стоило.

Собираясь в Можайское, на вечер памяти Николая Фокина, я решил поговорить о нем с Александром Цыгановым, хорошо знавшим Фокина. Вот что он рассказал…

- Познакомились мы с Колей Фокиным на одном из областных семинаров для молодых авторов. Он, конечно, сразу обратил на себя внимание колоритной внешностью – крупный, видный, в кирзовых сапогах. Стихи читал тоном безапелляционным – так будто все это уже признанное. Тогда, в молодости нашей, еще чувствовалась в его стихах некоторая художественная приблизительность, но все это искупалось его чтением своих стихов – напористостью, стремительностью, какой-то уже решенностью. Он пытался свою неуемную энергию вместить в стихотворную строку, но тогда ему еще не хватало ни мастерства, ни опыта. Но он не был позером, когда читал свои стихи, он будто из души их выкидывал. Потом, с каждым семинаром, его стихи становились интереснее.

- Когда я уже служил в колонии, - продолжал свой рассказ Александр Цыганов, - и мне дали комнатку – ко мне ходили местные жители, ребята. И один из них мне как-то сказал, что он жил в Вологде и в  общежитии какого-то завода он познакомился с поэтом Николаем Фокиным, и Фокин читал стихи, которые забирали за душу…Да, Коля брал своей энергетикой. Своим присутствием. Его стихи были неразделимы с самим Фокиным… Помню, однажды он приехал в Вологду, пришел в отделение Союза писателей на Ленина-2, это был год, примерно, 87 или 88, со своей женой Валентиной, видно было, что она готова за ним в огонь и в воду, вообще, они были похожи друг на друга, каким-то внутренним единением. И он сказал тогда: «Мы тут сидим по деревням, а Цыганов написал рассказ «Картошка». И прочитал стихотворение «Картошка», мне посвященное. Потом в своем сборнике он это посвящение снял. Думаю это связано с тем, что однажды, уже позже, он принес мне и прочитал свою поэму. Она была очень «сырая». Я ему честно сказал, что поэма слабая, с ней надо работать. Он промолчал, ничего не сказал на это, он, иногда, умел себя сдерживать. Но некая обида, видимо, осталась и выразилась в том, что он снял посвящение. Но я снова вспоминаю, как он пришел в Союз с женой, в тот момент в кабинет вошел Виктор Коротаев, все обрадовались. Виктор Вениаминович тоже обрадовался, он Фокина любил, да Фокина все любили. Он везде заходил, говорил: «Я Фокин», и часто думали, что он родня Ольге Александровне Фокиной. Он, насколько я знаю, сам пришел к ней на знакомство, ворвался как ураган, читал Ольге Александровне свои стихи… Он, вообще, был компанейский. Со всеми себя чувствовал запанибрата, не деликатничал особо. Но в этом ничего плохого не было – такой характер у него. Он не умещался в рамки, заполнял все своим присутствием. Все это было для него очень естественно. И вот мы в тот раз пошли в гости к Виктору Коротаеву. Они сошлись по духу – два деятеля, неуёмных, стремительных, чем-то похожих по своей неудержимости. Мы там хорошо посидели. Меня удивляло все это – вроде бы знакомство, беседа, ни к чему не обязывающие, вдруг все перерастает в какой-то ураган, неуемную дружбу… Вот Коля этим и запоминался.

- Уже, в более позднее время, когда он Сокол сменил на Нюксеницу, вышла у него самодеятельная книжечка «Посошок». Я книжку почитал, полистал, мне стало немножко грустновато и по факту издания, и по подбору материала, очень беспорядочному, стихам нужен был, конечно же, редактор, с ними бы поработать - книга была бы намного интересней. Но в то же время на правлении Вологодского отделения Союза писателей встал вопрос, кого отправить из молодых авторов на семинар в Москву. И я предложил Фокина. Это был девяносто четвертый год. На тот же семинар в Москву поехал тогда и прозаик Михаил Жаравин. И мне сказали, зная его неуемный характер: «Ну, смотри. Ты отвечаешь за Фокина» Вокруг него всегда возникали какие-то эксцессы. Но я настоял. Он на этот семинар поехал, и там его приняли в Союз писателей. Оттуда он вернулся, как это ни странно звучит, пешком. Он где-то сошел с поезда, то ли потерял сапоги, то ли что… босиком пришел в Вологду. Здесь опять был какой-то конфликт. Мне укор был, что в Москве из-за Фокина шум-гам был. «Но ведь его приняли в Союз писателей», - отвечал я.

И он уехал к себе в Нюксеницу. Коля любил писать письма, в которых обычно и новые стихи озвучивал. Однажды мне пришло от него письмо, которое меня очень обеспокоило. Он писал, что в Нюксенице в милиции его сильно избили, что он решил переехать в Можайское, просил помочь деньгами. Я нашел денег, пошел на почту, чтобы отправить ему, и тут мне попались по дороге писатели Александр Грязев и Виктор Плотников. «Ты куда?», - спрашивают. Вот, говорю, так и так… Тут же все скинулись. Я послал ему этот перевод, написал: «Коля, береги себя, посылаем деньги, не тяни, переезжай». Он в тот раз не переехал, хотя чувствовалось, что он не шутит и, действительно, готов переехать. В это время из Москвы прислали его писательский билет, и мы положили билет в сейф, чтобы при первой же возможности вручить билет Николаю, сообщили ему об этом в письме. То есть у него уже начиналась профессиональная творческая жизнь. И вскоре пришла весть из Нюксеницы, о том, что его не стало… Конечно, какие-то нехорошие предчувствия по поводу Николая были – он всегда шел по какой-то невидимой грани, которая невольно пугала. Когда мне об этом сообщили – было очень тяжело, горько. И даже сразу не поверилось. Но, к сожалению, это подтвердилось... Многие его проблемы были от его характера – не злого, а… широкого. Он был готов со всеми дружить, помогать, куда-то бежать в любое время… После гибели Коли, в Нюксенице местная общественность стала собирать деньги на памятник и на книгу. Обратились к Ольге Фокиной, она собрала и отредактировала книгу, которая называлась «Стихи», была отпечатана в областной типографии, хорошее было издание. Жители Нюксеницы чтят его, как своего земляка, это ведь о многом говорит. И в Можайском его помнят и любят. Он везде был нужен. Такие люди, как Николай Фокин, в чем-то опережают свое время. Он как будто подзаряжал людей. Его стихи были включены в альманах «Литературная Вологда» и «Вологодский собор». Я думаю, дай Бог вот такой незамутненной творческой судьбы всем бы писателям.

2.

С Марией Ивановной Теребовой мы встретились и тут же познакомились на крыльце Вологодского отделения Союза Писателей и литературного музея на Герцена-36. Сюда должна была подъехать машина, на которой мы и поехали в Можайское на вечер памяти Николая Фокина.

- Я из Нюксеницы, - рассказывала Мария Ивановна, - возглавляю комитет по увековечиванию памяти Николая Васильевича Фокина. У нас в школе уже давно, с 2002 года действует музей Николая Фокина. В 2002 году на средства почитателей его творчества была издана Книга «Стихи».То есть, была объявлена подписка, люди давали деньги на один, два экземпляра… И книга была издана тиражом тысяча экземпляров, под редакцией Ольги Фокиной. Я приехала сюда не только для того, чтобы рассказать, что мы сделали по увековечиванию памяти Фокина, но и обговорить вопрос об издании новой книги, потому что найдены его не публиковавшиеся рукописи. Нынче, к его юбилею, мы издали диск песен на его стихи. И диск песен на его стихи выпущен в Соколе, он ведь и там жил…

- Как к нему относились люди-то в Нюксенице? Я знаю, что он часто попадал в какие-то переделки… - спросил я.

- Люди к нему относились хорошо, он человек доброжелательный был. Николай Васильевич не очень любил власть за отношение к простым людям и откровенно об этом говорил и писал, и это, конечно, не всем нравилось. Но люди его очень уважали. Работал он и в редакции, и в мелиорации, при Доме культуры работал... Он так тонко чувствовал и знал природу. В стихах это все проявлялось. Однажды я позвонила ему и попросила написать стихотворное поздравление для сына. Он спросил, сколько исполняется лет и в каком месяце день рождения, и положил трубку. Через пять минут звонит и диктует:

Июль туманом застилает

подкошенных ромашек цвет,

А жизнь лишь только начинает цветенье

В восемнадцать лет.

И этот день счастливой даты,

Как первый стог среди полей,

Не предвещает пусть утраты тебе,

Наш дорогой Сергей.

… Тут подъехала «Газель», а в ней уже были Ольга Александровна Фокина и Татьяна Георгиевна Короткова. Присоединились к нам девушки – сотрудницы литературного музея, и покатила машина в недалекое село Можайское…

3.

Я впервые оказался в этом старинном здании, в котором когда-то жил знаменитый естествоиспытатель Можайский, а потом, гораздо позже, провел детские годы и поэт Николай Фокин.

По асфальтовой дорожке я пошел вкруг усадьбы и за домом, где на покато сбегающем к дороге склоне растут сосны, да грустные в это время, без листвы, кусты сирени, увидел красногрудого снегиря. Он сидел  на мокрой ветке, как фонарик… Будь я поэтом, таким, как Николай Фокин, я бы написал об этом живом фонарике, осветившем грустный осенний день. Да, Фокин бы смог, природу он, действительно, чувствовал, и жизнь свою, судьбу, душу, через отношение к природе показывал. Вот, например, его стихотворение, посвященное Юрию Ледневу:

У ручья

За молодой лесочек

Уйду своей тропой.

Соловушка – звоночек,

По следу мне запой.

Нам занимать не надо

Мелодию ничью –

Здесь прогонял я стадо

К гремячему ручью.

Нас ручеек свободный

Прохладой привечал.

Водицею холодной

В лучах зари журчал.

Стояло долго стадо

Над светлою водой…

О той былой прохладе,

Соловушка, не пой!

В источник первородный

Гляжусь сегодня я –

Улыбка та же вроде –

Да радость не моя.

Посмотрел я и скромную музейную экспозицию, посвященную Николаю Фокину, альбомы с фотографиями… И сам вечер прошел трогательно.

Надежда Александровна Садокова, директор музея рассказывала:

- Родился он здесь, тогда еще в «сельце Котельниково», как всегда он уточнял, здесь в этом доме прошло, его детство. В то время это был еще жилой дом. Но и позже он часто сюда наведывался. У нас сохранились в рукописях его стихи. Он в своих стихах многое предсказал…

Людмила  Ивановна Хомякова, преподаватель русского языка и литературы из Непотяговской школы, рассказала о работе со школьниками по изучению творчества поэта-земляка:

- Творчеством Николая Фокина мы начали заниматься, примерно, восемь лет назад. У нас в руках была единственная книга «Посошок». С ребятами на уроках краеведения мы анализировали стихи, потом Женя Волкова написана исследовательскую работу, которая была оценена очень высоко, заняла в районе первое место. Встречались с родственниками, с его любимой тетей Тамарой Никандровной, которая его воспитывала, выясняли детали его биографии, установили связь с Нюксенским районом, где тоже ведется большая работа по изучению и сохранению творческого наследия Николая Фокина. К пятидесятипятилетию мы с ребятами при помощи Дома культуры поселка Непотягово подготовили литературно-музыкальную композицию.

Школьники – большие и маленькие, читали стихи Николая Фокина, исполнители из Дома культуры пели песни…

Ну, разве может не тронуть душу, например, такое:

О светлый день, о резвое начало!

Поток забав, лавина звонких игр.

Мячом по лугу детство простучало,

И закатилось в запредельный мир.

Но и оттуда озаряет душу

Оно своим задиристым лучом.

И я иду опять деревья слушать,

К которым наши годы не причем.

Татьяна Георгиевна Короткова, не только прочитала стихи и исполнила песни, но и сказала хорошо:

- Я начала читать книжку «Посошок» и не могла остановиться, пока последняя страница не была прочтена. Я его душу представила, мятущуюся, израненную, так глубоко чувствующую, каждый лютик, каждую рытвину в земле. Как он душей приникал ко всему, что больно было… «И я вот думаю напрасно, я смуту пестую в груди, ведь даже в самой страшной сказке конец хороший впереди». Вот и соединилось страшное в конце его жизни, и то, что мы сейчас все вместе будем хранить память о нем.

Поделилась своими воспоминаниями и мыслями о творчестве и Ольга Александровна Фокина:

- Я чувствую большое волнение, потому что оказалась в гостях у Николая Васильевича, в доме, где он родился. Сам он у меня в Вологде бывал неоднократно, пивали мы с ним чаи, разговаривали о жизни. Я, бывало, по-матерински давала ему советы, которым он не очень следовал, потому что у него была своя концепция жизни. Я до сих пор помню первое наше знакомство. Это было то ли в Соколе, то ли где-то еще. После выступления ко мне подошел молодой человек, немножко робея, представился, назвав мою фамилию. Я вздрогнула – вдруг родственник, оказалось, что однофамилец. Но, говорят, что когда он бывал в Вологде в больнице, он выдавал себя за моего родственника, возможно, чтобы к нему лучше относились доктора, и я была бы рада, если ему это, действительно помогло. У меня к нему, и правда, очень родственное отношение. Я полистала музейные  альбомы и увидела, что Никандр Фокин, дедушка Николая девятьсот первого года рождения и в сорок втором году его не стало, а мой отец тоже девятьсот первого года рождения и в сорок третьем году его не стало. То есть и здесь какое-то совпадение. Кроме того, у меня был старший брат Николай, не задолго до появления на моем горизонте Коли Фокина, брат умер. И мне как-то даже казалось, будто брат мой пришел, пусть и моложе… Еще один момент, моя дочка Инга Чурбанова училась в Москве в аспирантуре, а в это время Николая Фокина приняли в Союз писателей и нужно было получить членский билет. У Коли, наверное, не было денег, чтобы поехать туда, и билет его взяла Инга и привезла. Потом билет его лежал в Вологодском отделении Союза писателей. Но, к сожалению, Коля его в руках так и не подержал. Было очень горькое известие о его смерти. Потом я узнала, что в Нюксенице энтузиасты, поклонники таланта готовят его книгу. Они приехали в Вологду и стали просить меня, быть редактором этой книги. Я никогда не редактировала никого, поэтому мне было очень трудно согласиться, но сказали – только вы и никто. И мне пришлось углубиться в массу привезенных черновиков… Конечно, у всех у нас полно не совершенных строк… Коля многого не успел, многое недоделал… Я взяла на себя смелость даже дописать некоторые строки, что-то поправить. Но я знаю, что он бы не обиделся, потому что наши музы родственны, он человек того же направления, сельский парень, который любит все живое, он чувствовал трепет каждой травинки, каждой живой души, ему понятны были все сельские занятия. И я думаю, что я не испортила его  стихотворения тем, что где-то делала свои связочки… И в результате стараниями подписчиков, энтузиастов, книга была издана. Я была в Нюксенице на презентации этой книги. Стояла у его могилы, познакомилась с прекрасными людьми, которые там занимаются сохранением памяти о нем. Я низко кланяюсь за то, что жители Нюксеницы так тепло, так по доброму относятся к этому человеку. Я помню еще трогательное отношение к нему Лидии Тепловой одной из лучших вологодским поэтесс. На одном из совещаний молодых авторов, один из столичных гостей, известный поэт Виктор Кочетков, покритиковал Колю за позицию, как ему показалась легковесную по отношению к женщинам, он начал его учить жить. И тут Лида Теплова, не убоявшись седовласого Виктора Кочеткова, с дрожащим голосом кинулась на защиту Коли. Убеждая, какой Коля замечательный человек и поэт…То что стихи его помнят, читают и поют, говорит о том, что этот человек не зря пришел на Землю, творчество его останется, и спасибо вам за память о нем.

Затем Мария Ивановна Теребова передала привет от поклонников творчества Николая Фокина из Нюксеницы и пригласила к сотрудничеству по изданию новой книги поэта.

Узнал я, что именем Николая Фокина названы улицы в селе Можайское и в Нюксенице. Как тут не повторишь, вслед за Александром Цыгановым: «…дай Бог вот такой незамутненной творческой судьбы всем бы писателям».

Горько отзывается в сердце стихотворение Николая Васильевича Фокина:

«На золотом крыльце сидели», -

Слышу под шепот весенней капели

Детской считалки родной говорок:

- Кто ты?

- Царевич!

- Поди за порог!

Вышли «цари», «короли» из игры,

Остановив свою жизнь до поры.

Водкою горькой ли, острым ножом

Судьбы оборваны – лихо живем!

Тихо ступаю погостной тропой.

Те, кто считались, - лежат подо мной.

Молча стою в поминальном кругу.

Очередь чья? Сосчитать не могу!

МАКСИМ ГОРЬКИЙ И ПЕРВЫЙ ВСЕСОЮЗНЫЙ СЪЕЗД СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ. 20. Звучала ли критика на съезде писателей?

Политика и литература - два родные сестры.  
   На съезде не прозвучало критики ни в адрес доклада М. Горького, ни в адрес доклада А. Жданова и их содокладчиков. На их доклады выступавшие в прениях чаще ссылались и/или хвалили. Так нахваливали, что М. Горькому даже пришлось просить коллег остановить эти восхваления.
   Звучала ли критика на съезде писателей?
Звучала критика, да ещё какая нелицеприятная!
   Больше всех досталось докладчикам — К. Радеку и Н. Бухарину, троцкистам, которым большевистская партия однажды поверила в «искренность» покаяний и самоосуждений, и на первый раз ограничилась исключением их из своих рядов в конце 1920-х. Простили им их «грехи». Однако менее чем через семь лет их вновь советской власти пришлось арестовывать и судить открытым судом за подпольный антисоветизм троцкистского разлива, а некоторых заговорщиков даже пришлось расстрелять.
И ничего необычного в этом «терроре» с исторической точки зрения не просматривается, если вспомнить «белый» террор, императорский террор, империалистический террор — в Первой Мировой войне погубили более 11 миллионов. Письменная история и Библия сообщают много случаев, когда врагов, если они не сдавались, — победители безжалостно уничтожали.*
Некоторые писатели - советские и иностранные - подвергли критике доклад КАРЛА РАДЕКА (Кароль Собельсона) о всемирной литературе. Хотя он на первый взгляд может показаться теоретически выдержанным. Однако иностранные писатели, как оказалось, довольно внимательно слушали его доклад и нашли в нем много особых умолчаний. Они связаны не столько с его национальным происхождением, сколько с политическими взглядами и тайной русофобией.
Напомню: К. Б. Радек (1885-1939) родился в Австро-Венгрии и приехал в Россию только в ноябре 1917 г. и сразу был назначен на дипломатическую работу: он владел несколькими несколькими иностранными языками. В ВКП(б) вступил только в 1919 г. Занимал высокие должности в большевистской иерархии: деятель европейского социал-демократического и коммунистического движений, советский партийный публицист, сотрудник газет “Правда” и “Известия”.
В 1923- 1927 г. К. Радек активно поддерживал своего соплеменника Л. Д. Троцкого, за что и был сослан в Сибирь. Затем, после покаяния, его вернули к работе и дали возможность поразмышлять о политике и литературе и выступить на съезда советских писателей с докладом. Однако он не воспользовался предоставлений возможностью, не оправдал доверия партии.
В 1936 г. был вновь арестован и давал показания как участник «Параллельного антисоветского троцкистского центра»; приговорен к 10 годам заключения; убит в драке в 1939 г. в Верхнеуральском политизоляторе. Реабилитирован в 1955 г. (Википедия). Перечитайте ещё раз мою статью о докладе К. Радека  (№12).
Немецкие пролетарские писатели мгновенно обнаружили гнилую сущность взглядов докладчика и высказали немало нелицеприятных замечаний о его докладе на съезде писателей. Подводя итоги дискуссии по докладу, К. Радек в своём выступлении не признал тех ошибок, о которых говорили иностранные писатели на съезде.
Тоже самое произошло с докладом о поэзии Н. Бухарина. Его доклад на съезде вызвал широкую дискуссию, но докладчик тоже не признал справедливость критики. Ему нравились одни поэты, другим — другие.
Мне не понравилось негативное отношение Бухарина, как и Троцкого, к поэзии С. Есенина. Исторически их мнение об этом великом русском поэте признано ошибочным. Сегодня всякий русский признается в любви к Родине поэтическим тихим и нежным голосом Есенина и громким голосом революционной поэзии Владимира Маяковского — к советской героической эпохе?!
Напрашивается предположение, что темы докладов были даны Радеку и Бухарину для того, чтобы ещё раз убедиться, что сделанные ими покаяния были искренними, однако...

Наступление еврофашизма.
В начале 1930-х самой большой опасностью для человечества в международной обстановке И. Сталин и партия большевиков считали фашизм. Уже в дни съезда открыто говорилось о нем как главной опасности для дела строительства социализма, а также для развития социалистического реализма в мировой литературе и культуре.
Низводя роль литературы исключительно к защите умирающего капитализма, еврофашизм уводил литературу с большой исторической дороги в тупик, обрекал ее на идейное убожество и художественную ничтожность, лишал ее необходимой жизненной силы. Международный пролетариат и его коммунистическая партия, наоборот, свою литературную политику направляли к тому, чтобы дать возможность художественной литературе идти в ногу с историческим развитием, активно служить делу социалистического переустройства мира. На каждом отдельном этапе своего движения пролетариат ставит свои литературно-политические требования и в зависимости от конкретных условий он направляет литературу к разрешению основной задачи марксистской теории — созданию нового общественного порядка, социализма.

Критика доклада К. Радека о всемирной литературе.

БЕЛА ИЛЛЕШ: «Разбили старую структуру мировой литературы и создают новую мировую литературу Октябрьская революция и победа социалистического строительства.»
(Бела Иллеш (1895-1974) - венгерский писатель, журналист и драматург. Один из основоположников революционной литературы в Венгрии. Дважды лауреат Государственной премии им. Кошута (1950, 1955).

«Тов. Радек в своем вчерашнем докладе ... дал очень резкий отпор двум враждебным теориям. Он показал нам, как смешна теория Троцкого, который считал, что создание пролетарской литературы невозможно. Он дал решительный отпор левацкой теории, которая недооценивала значение литературы мелкой буржуазии, литературы левой интеллигенции, которая к нам приближается.
«Тов. Радек ... по-моему он недостаточно подчеркнул достижения современной пролетарской литературы. Он не уделил достаточного внимания тем писателям, которые создают современную всемирную пролетарскую литературу.
«Когда мне приходится говорить о положении и роли международной литературы, то я всегда вспоминаю один маленький эпизод, который очень ярко отражает роль советской литературы во всемирной литературе и показывает, как рабочие-читатели Западной Европы судят о литературных произведениях, о писателях. ... три года назад в Австрии я разговаривал с группой австрийских товарищей о литературных проблемах... я спросил австрийских товарищей: «Кто ваши самые важные, самые большие, самые популярные писатели?» Австрийские товарищи ответили мне: «Наши самые популярные писатели — Максим Горький, Шолохов, Панферов, Фадеев, Гладков, Эренбург».
«Если мы поставим вопрос, как была разбита мировая литература, то мы увидим, что ответ т. Радека не совсем точен. Он в одном из пунктов своих тезисов говорил, что Октябрьская революция, которая потрясла мир, не потрясла мировой литературы. Кто же разбил старую структуру мировой литературы, если не Октябрьская революция? Разбила старую структуру мировой литературы и создает новую мировую литературу Октябрьская революция и победа социалистического строительства.
«Тов. Радек правильно констатирует, что до сих пор мы не создали ни одного произведения, которое могло бы быть поставлено в один ряд со старой классической мировой литературой. Да, западная и дальневосточная пролетарская литература до сих пор не дала ни одного классического произведения. Однако эта западная и восточная пролетарская литература с первого дня своего существования была орудием в руках рабочего класса. Эта литература ставила, и правильно ставила, ряд исторических вопросов. Эта пролетарская литература уже с 1918 г. ставит вопрос — варварство или социализм? Она играла историческую роль уже тогда, когда была еще очень незначительной литературой с точки зрения формы и языка. Уже тогда она могла дать такие произведения, которые влияли не меньше, чем самые лучшие произведения современной буржуазной литературы.
«Каковы пути развития пролетарской литературы на Западе?Имеются очень ценные произведения пролетарской литературы довоенного времени. Достаточно назвать крупный роман Мартина Андерсен Нексе, в котором он показал путь II Интернационала и как впоследствии этот Интернационал очутился в тупике. Эту книгу горячо приветствовал Ленин.
«Это было начало пролетарской литературы в Западной Европе. О широкой пролетарской литературе, о пролетарской литературе как движении говорить только можно после Октябрьской революции, когда сказалось влияние существования советской власти и литературы Советского союза... большую историческую роль сыграли на Западе книги: Либединского — «Неделя», Серафимовича — «Железный поток», Гладкова — «Цемент», Вс. Иванова — «Бронепоезд» и как они помогли зарождению и развитию широкой западной пролетарской литературы.
«Пролетарские писатели и к нам близко стоящие писатели Запада говорили: «Руки прочь от Советского союза!». Советский союз был для них братской страной, был близок им. Теперь западные пролетарские революционные писатели говорят: «Руки прочь от нашей родины!» — и не только пролетарские писатели считают своей родиной Советский союз, который строит социализм. Но заявить, что Советский союз — наша родина, не трудно. Наши пролетарские писатели делают не только заявления — они действуют.
«Я хочу напомнить о произведении немецкого поэта Бехера, которое он написал о Советском союзе, о произведении польского поэта Станде, в котором он показал героическую борьбу уральских рабочих за власть и строительство социализма. Я хотел бы упомянуть о песнях Гидаша о Советском союза, которые поют наши рабочие и крестьяне от Минска до Владивостока, и о многих других. Я хочу напомнить также о том, как влияет наша идеология, как влияет наша действительность не только на рабочих-читателей, не только на рабочих-писателей Западной Европы, но и на ряд левых буржуазных писателей.»

БРЕДЕЛЬ: «под знаменем марксизма идет к социалистической свободе целая большая страна.»
(Вилли Бредель (1901-1964) немецкий писатель и общественный деятель, президент Берлинской академии искусств, член ЦК СЕПГ, вице-президент Общества германо-советской дружбы, дважды лауреат Национальной премии ГДР).

«Друзья, дорогие товарищи! Мы, германские антифашистские писатели, ждали от доклада т. Радека, что он даст вам, советским писателям, и нам, гостям, обзор современного состояния международной литературы и подробно расскажет об антифашистской и пролетарской немецкой литературе. Товарищи, мои друзья и я разочарованы докладом, поскольку мы знаем его из напечатанного экземпляра.
«Тов. Радек заявляет, что в немецкой пролетарской литературе достаточно назвать четыре имени: Ганса Мархвица, Карла Грюнберга, Курта Клебера и Теодора Пливье.
«Товарищи, в прошлом году наци отняли у меня в Гамбурге мою любимую библиотеку и сожгли ее. Неужели т. Радека в Москве постигло такое же несчастье!
«В докладе упомянуто четыре имени. Позвольте, товарищи, — в одних только концентрационных лагерях Германии замучено до-смерти шесть антифашистских писателей!Людвиг Ренн — не только один из наиболее читаемых немецких писателей: своей книгой «Война» он известен далеко за пределами Германии. И в Советском союзе знают его имя. В прошлом году германское фашистское правосудие бросило Людвига Ренна в тюрьму на много лет. Перед барьером фашистского имперского суда он гордо признал себя коммунистом.
«Совсем недавно повешен в концентрационном лагере всемирно известный писатель Эрих Мюзам. Тов. Радек не счел нужным даже упомянуть о нем.
«Смертельно больной, лежит в концентрационном лагере еще один германский антифашистский писатель—т. Клаус Нойкранц.
«Докладчик говорит о международной литературе, в особенности о литературе антифашистской, не упоминая о таких писателях, как Берт Брехт или Иоганнес Р. Бехер, самый крупный лирик антифашистской немецкой литературы.
«Он не упоминает также о писательнице Анне Зегерс, получившей клейстовскую премию и примкнувшей к пролетарской литературе. Затем ему повидимому неизвестен Адам Шарер, который написал несколько романов и теперь выпустил антифашистский крестьянский роман «Кроты».
«Ни одним словом не упомянут известный всему миру писатель Эгон-Эрвин Киш, ничего не сказано об Оскаре-Мария Графе, о Франце Вайскопфе об Эрнсте Оттвальте, о Густаве Реглере, о писателях Эрихе Вайнерте, Фридрихе Вольфе и Рудольфе Брауне.
«Я спрашиваю вас, товарищи, что же это за доклад, из которого исключены Все известные антифашистские писатели Германии? Я даю только голое перечисление имен,, не давая писательской специфики каждого, но я опускаю это в моем возражении, тем более, что сам докладчик этого не сделал.
«Товарищи писатели, докладчик ни одним словом не упомянул также о писателях, которые пришли в литературу как рабочие от станка и коммунисты. Это — Вальтер Шенпггедт, Людвиг Турек, Альберт Хотопп и Вилли Бредель. Много лет активно работая в компартии, они прямо от станка вступили на трудный путь литературы. Разумеется у них много недочетов. Они еще не освободились от сухого языка, форма и образы их произведений еще недостаточно разработаны. Всякий, кто подойдет к их книгам как эстет, останется неудовлетворенным. И все же книги этих писателей крайне важны как свидетельство подъема пролетарской литературы. Однако т. Радек считает этих молодых пролетарских писателей как бы несуществующими.
«Докладчик обходит молчанием также таких крупных левобуржуазных и антифашистских писателей, как Леон Фойхтвангер, Арнольд Цвейг, Эрнст Глезер, Эрнст Толлер.
«Тов. Радек, про вас говорят, что вы читаете не книги, а целые библиотеки. Какие странные пробелы в этих библиотеках!
В докладе говорится, что пролетарские писатели до сих пор находятся в узком кругу тем своего класса, изображая только среду и идеологию пролетариата и классовую борьбу пролетариата с капиталистами. Докладчик повидимому просто не знает многих важнейших антифашистских произведений, даже переведенных на русский язык. Эрнст Оттвальт написал судебный роман: «Знают, что творят»; антифашистский немецкий писатель, гость этого съезда, Адам Шарер, написал крестьянский роман; присутствующий на съезде писатель Густав Реглер написал антиклерикальный роман «Блудный сын»; Франц Вайскопф, которого вы все знаете, написал «Славянскую песню» — роман о мелкобуржуазной молодежи; Альберт Хотопп изобразил гибель мелких рыбаков-единоличников на морском побережьи в своей книге «Рыбачья шхуна N2 13». Я хотел бы еще упомянуть о писателях Берте Брехте и Эгоне-Эрвине Кише, которые в своем творчестве разрабатывают не только узко ограниченные пролетарские темы.
«В разделе доклада «Война и литература» нет Людвига Ренна, Синклера, Гашека, нет Адама Шарера, Эрнста Толлера и Франка. Ограничиваюсь опять-таки перечислением.
«Мы, германские пролетарские писатели, решительно отвергаем преувеличенную оценку нашей литературы. Но с такой же решительностью мы протестуем против всякой недооценки теперь уже достаточно выявившейся немецкой пролетарской литературы. Несколько лет назад мы спорили о том, может ли возникнуть пролетарская литература до захвата власти пролетариатом. Теперь этот вопрос ясен. Но мне кажется, что в докладе т. Радека сквозит нечто вроде скептицизма, былое неверие в возможность существования пролетарской литературы до прихода к власти рабочего класса. По-моему и пролетарские писатели других стран получили в докладе недостаточную оценку. Не буду вдаваться в подробности, потому что товарищи писатели соответственных стран несомненно сами выступят по этому вопросу.
«Я так резко коснулся этой темы потому, что доклад т. Радека должен служить для всех работников интернационального писательского фронта сжатой информацией о международной антифашистской литературе. Доклад должен ознакомить столь высоко ценимых нами советских писателей с иностранной литературой, но доклад дал совершенно неудовлетворительную картину положения германской пролетарской литературы.
«Под конец окажу о том, что кажется нам самым важным в наши дни, а именно о пролетарской литературе в эмиграции и подполье. Несмотря на громадные материальные трудности, пролетарская эмигрантская литература занимает высокое место.
Писатели, работающие в Германии нелегально, несмотря на опасность, которая им постоянно угрожает, создают полноценные вещи. Кое-что появилось уже и в СССР. Я весьма сожалею, что и о них ничего не сказано на съезде. Некоторые из этих вещей напечатаны отдельным сборником. Хочется передать этот томик т. Радеку. Он увидит, что в произведениях героев антифашистского подполья интересна не только пролетарская тематика, но и художественная сторона, стоящая много выше уровня средней буржуазной литературы. Я сознательно ограничился пролетарской литературой Германии, чтобы дать вам некоторое представление о ее подлинной весомости.
«Тов. Радек умно и выразительно затронул в своем докладе много других важных проблем. Я же остановился лишь на том, о чем по-моему было сказано слишком кратко.
«Я хочу подчеркнуть сказанное т. Ждановым в его приветствии съезду:«Пролетариат капиталистических стран уже кует армию своих литераторов, своих художников — революционных писателей, представителей которых мы сегодня рады приветствовать на первом съезде советских писателей. Отряд революционных писателей в капиталистических странах еще не велик, но он расширяется и будет расширяться с каждым днем обострения классовой борьбы, с нарастанием сил мировой пролетарской революции.
«Мы твердо верим в то, что те несколько десятков иностранных товарищей, которые присутствуют здесь, являются ядром и зачатком могучей армии пролетарских писателей, которую создаст мировая пролетарская революция в зарубежных странах» (аплодисменты ).
«Я кончаю заявлением, что пролетарские писатели Германии в подпольи и в эмиграции будут выполнять свой долг и в дальнейшем. Вокруг антифашистской литературы собираются сейчас лучшие умы, величайшие художники. Ей, и только ей, принадлежит будущее».

Теодор ПЛИВЬЕ: «Или гибель в качестве лакея фашизма или возрождение в стане борющегося пролетариата».
(Теодор Отто Рихард Пливье (1892-1955) — немецкий писатель, автор трилогии о Второй мировой войне, включающей романы «Сталинград», «Москва» и «Берлин»).
«Почему о Цвейге, о Франке, о Ласко, почему об Эрноте Толлере ничего не сказано в докладе об антивоенной литературе?

«Есть еще одна книга, которую также нельзя причислить к буржуазной пацифистской литературе, это — «Бравый оолдат Швейк» Гашека.«Солдат Швейк» — почти бессмертная фигура; во всяком случае она стала классической фигурой солдата. И здесь мне хочетоя сказать следующее: не только марксизм дает методы и оружие для ликвидации противника, но и самая обычная буржуазная сатира может убивать. И это Гашек доказал своим «солдатом Швейком». Он нанёс своей книгой австрийскому милитаризму, империалистической войне вообще удар мирового масштаба. Об этом говорят сотни тысяч разошедшихся экземпляров, об этом прежде всего говорит то влияние, которое эта книга имела на сотни тысяч и на миллионы читателей. Я думаю, что т. Радек не будет возражать против такого расширения овоей темы в этом пункте.
«На Западе существует и существовала не только буржуазная пацифистская литература, существует и существовала и антивоенная литература, а сегодня есть пролетарские и революционные цитадели, которые умеют соединить художественные достоинства с политической ясностью. И если сегодня это — еще цель, к которой литература только стремится, то есть уже писатели, даже группы писателей, являющиеоя авангардом литературы, которой принадлежит завтрашний день. А остальные, те, которых т. Радек определяет как буржуазно-пацифистских писателей, тоже многому научились за последние 15 лет.
«Эмигрирование революционных и буржуазных писателей из Германии — это ведь тоже критика! И костры, на которых национал-социалисты ожигают книги, тоже оценка!
Больше того. Они — сигналы тревоги для культурного мира, и они показывают, куда ведет фашизм: к варварству и бескультурью, к культурному упадку человеческого общества, как это предсказал больше десяти лет тому назад великий вождь пролетариата Ленин. Как совершенно правильно подчеркнул т. Радек, буржуазная культура и в первую очередь буржуазные и полубуржуазные писатели должны суметь выбрать: один путь вместе о фашизмом ведет к самоубийству и самоуничтожению, другой вместе о пролетарском классом, носителем мировой революции, — к завоеванию будущего.
«Немецким писателям отчасти уже пришлось сделать выбор. Им пришлооь принять либо подчинение фашизму, либо жизнь в эмиграций и даже подпольную работу.
Это разделение разряжает атмосферу: из костров «Третьей империи» пролетарская литература восстанет чище, яснее, целеустремленнее и мощнее.
«Я останавливаюсь еще на одном месте из доклада т. Радека, где он говорит о том, что молодая пролетарская литература Запада не выполнила своих задач, что она не сумела поставить памятник миллионам наших рабочих и крестьян, не сумела пригвоздить империализм к позорному столбу, не сумела поднять массы на борьбу против империалистической войны — за социалистическую революцию.
«Мы все здесь, в том числе и т. Радек, знаем, как много пружин должно прийти в действие, чтобы можно было о надеждой на победу повести массы на борьбу. На долю литературы выпадает и может выпасть только часть этой работы. Я далек от того, чтобы утверждать, что левая литература полностью выполнила свою задачу. Но многое ею было сделано в этом направлении. Я укажу только на неоколько произведений этой литературы: Шарера — «Без отечества», сборник «Война», «Во Фландрии я убивал»— Скува, «Отложенная партия» — Иефа Ласта, «Прощай, оружие» — Хемингуэя, «В огне» — Барбюса, «Деревянные кресты» и «Неизвестный солдат» — Доржелеса.
В связи о этим я думаю, что мне будет позволена упомянуть о моем романе «Кули кайзера». Я посвятил эту книгу оправданному судом убийству кочегара Альвина Кобе и матроса Макса Рейхпича во время восстания матросов в германоком флоте в 1917 г. Но сверх того эта книга, для которой я претендую на эпитет «революционная», является памятником для всех кочегаров и матросов, павших в мировую войну. С другой стороны я высказываю не только свое мнение, говоря, что и эта книга пригвоздила империалистическую войну к позорному столбу.
«В большей или меньшей степени это можно сказать о всех книгах, которые я здесь, назвал. Все они — памятники павшим, все они разоблачают истинное лицо империалистической войны. И третьему требованию т. Радека — призыв к борьбе против империализма и за социалистическую революцию — эти книги в большей или меньшей степени отвечают. Эти книги — удары, о которых мы не хотим забыть, и они — памятники, которые останутся памятниками....
«Нельзя забывать о трудностях, при которых на Западе создаются книги левого направления, и о препятствиях, какие отделяют эти книги от типографских станков и читателей. Но можно не сомневаться в том, что на Западе работали, работают и будут продолжать работать.
И я обращаюсь к писателям за пределами этого зала и прежде воего — к немецким писателям, находящимся в эмиграции. Никто, и прежде всего писатель, не может уклониться от политики. Больше нет места увиливаниям, сторойним наблюдениям, двусмысленным ответам. Мы живем в эпоху решающих политических событий. Писатель не может плестись в хвосте, он должен сам для себя разрешить проблему, чтобы принять участие в великих политических событиях нашей эпохи.
«А проблема, которая требует разрешения, состоит в следующем: должно ли человеческое общество погибнуть от фашизма среди кризисов и войн, или оно должно перестроиться на социалистических принципах и организоваться заново?
Эта проблема стоит не только перед международным пролетариатом, — в наши дни она стала проблемой всего человечества, и современные писатели должны ответить на этот вопрос четко: «да» или «нет».
«Активная или пассивная помощь фашизму и гибель или подъем вместе о борющимся пролетариатом.
«Вопрос отоит не о партийной принадлежности. Вопрос — о принадлежности к общему фронту.
«Этих фронтов два — фашисты и антифашисты. И ответ должен быть отчетлив: или там или здесь. Или гибель в качестве лакея фашизма или возрождение в стане борющегося пролетариата.»

РЕЗОЛЮЦИЯ ПЕРВОГО ВСЕСОЮЗНОГО СЪЕЗДА СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ ПО ДОКЛАДУ К. Б. РАДЕКА О МЕЖДУНАРОДНОЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЕ.
Первый всесоюзный съезд советских писателей, выслушав доклад т. Радека о международной художественной литературе и обмен мыслей по докладу, устанавливает, что, несмотря на жестокие репрессии, которые обрушиваются на рабочий класс и трудовую интеллигенцию зарубежных отран со стороны господствующего капиталистического класса; несмотря на разгул фашизма и кровавой реакции; несмотря на то, что ряд лучших представителей революционной литературы томится в фашистских застенках, подвергаясь прямому физическому истреблению,— силы революционной литературы растут так же, как и силы рабочего клаооа, и ее боевой голос раздается все громче, поднимая угнетенные массы на борьбу против капиталистического рабства.
Съезд советских писателей призывает своих братьев, революционных писателей всего мира, всей силой художественного слова бороться против капиталистического гнета, фашистского варварства, колониального рабства, против подготовки новых империалистических войн, за защиту СССР — отечества трудящегося человечества.
На примере наших писателей, прошедших славный путь со времени, когда небольшая группа писателей во главе с Горьким пошла за партией Ленина, и до настоящего периода, когда в результате победы социализма в СССР советская литература превратилась в огромную культурную силу, стала литературой всех народов, выражающей в своем творчестве великую работу трудящихся масс Советского Союза над созданием нового, социалистического строя, лучшие представители зарубежной литературы убеждаются в том, что подлинный расцвет литературы и искусства возможен лишь в условиях победы социализма.
В СССР идет великий рост культуры и творчества народных масс. В странах капитализма — экономический хаос, распад культуры, упадок науки, разложение литературы господствующих классов. И подлинные произведения искусства создают лишь те художники слова, которые поднимают голос протеста против язв капитализма, против вопиющих противоречий капиталистического общества.
Первый съезд советских писателей горячо приветствует присутствующих на съезде писателей: Франции, Англии, США, Китая, Германии, Турции, Чехо-Словакии, Испании, Норвегии, Дании, Греции и Голландии, откликнувшихся на приглашение приехать в СССР и принявших живейшее участие в работе съезда.
Съезд глубоко ценит симпатии к СССР и социалистическому строительству, к новой культуре, создаваемой народами СССР, проявленные выступавшими на съезде иностранными писателями: тт. Мартином Андерсеном НЕКСЕ, Андрэ Мальро, Жан-Ришар Блоком, Якубом Кадри, Бределем, Пливье, Ху Лан-чи, Арагоном, Бехером, Амабель Вильямс Эллио.
Съезд шлет свой братский привет Ромену Роллану, Андрэ Жиду, Анри Барбюсу, Бернарду Шоу, Теодору Драйзеру, Эптону Синклеру, Генриху Манну и Лу Синю, которые мужественно выполняют свой благородный долг лучших друзей трудящегося человечества.
Съезд писателей выражает свою глубокую солидарность с революционными писателями — пленниками международной реакции, защищающими дело трудящихся масс, дело прогресса человечества, и обещает всеми силами бороться за их освобождение.
Съезд твердо убежден, что международной революционной литературе принадлежит будущее, ибо она связана с борьбой рабочего класса за освобождение всего человечества.
———————
• Почитайте о «подвигах» Александра Македонского или о многочисленных (до 30 тыс. при населении страны всего в несколько миллионов) жертвах Варфоломеевской ночи А фашизм и холокост?! А геноцид армян в Турции?! А Палестина вчера и сегодня?!....

Два полюса музыки

Тут целый мир живой, разнообразный,
Волшебных звуков и волшебных снов -
О, этот мир, так молодо-прекрасный,
Он стоит тысячи миров.
Ф. Тютчев

Содержание музыкальной культуры, как особой сферы духовной жизни общества, никак нельзя свести просто к музыке. Это не просто часть определённой целостности – культуры вообще, состоящей из ряда элементов. Музыкальная культура – это жизнь всего общества и отдельного его представителя, рассмотренная в её исторической ретроспективе сквозь призму искусства звуков. Музыкальная культура оказывается в высшей степени органично вписанной в социокультурный контекст каждой конкретной эпохи. Отличаясь удивительной чуткостью и точностью в фиксации мельчайших деталей и оттенков происходящего, музыкальная культура в конечном итоге превращается в обобщенно-художественную, звуковую картину увиденного, услышанного, прочувствованного и пережитого.

IMG-20180523-WA0000.jpg

Однако музыка - это не просто зеркало, отражающее идеи и эмоции, она обладает необычайной силой и мощными средствами воздействия на человека и его внутренний мир. Как проявляется взаимодействие музыки со слушателями, насколько далеко простираются её возможности?

Являясь одним из видов искусства, музыка решает все свойственные ему задачи: ценностные, нравственные, духовные. Музыкальная культура выполняет и важную социально-психологическую задачу, будучи направленной как на общество в целом, так и на отдельного человека, она является инструментом формирования мироощущения и мировоззрения личности. В зависимости от того, каким общественным силам служит музыкальное искусство, какие художественные тенденции развивает, оно может служить мощным гармонизирующим средством в наиболее важных точках взаимодействия человека с миром и с самим собой, или, напротив, средством, подавляющим в нем человеческое начало.

Одно из главных назначений музыки заключается в человеческом общении (коммуникативная функция). Особенность музыкального общения состоит в единении людей, сколь угодно великой численности. Через музыкальное искусство (при его восприятии и в процессе музицирования) люди во многом компенсируют дефицит общения и взаимопонимания. При этом речь идет о коммуникации особого рода, основным содержанием которой являются эмоциональный контакт и душевное сопереживание. Миллионы слушателей способны получать удовольствие от одних и тех же музыкальных произведений. Однако это свойство не является поводом для приравнивания всей музыки к массовому искусству. В то время как настоящее, подлинное искусство помогает человеку формировать и обогащать свою личность, суррогат искусства, его неполноценный, примитивный заменитель нивелирует индивидуальные, личностные черты и особенности. В первом случае музыка является основанием для общения личностей как носителей индивидуального, самобытного начала, во втором - образуется некая человекомасса,  утратившая личностные атрибуты - волю, разум и чувства, подчиняющаяся воздействию примитивных раздражителей покорно-активная толпа, возбуждённая, но послушная чужой воле, способная лишь зеркально отражать увиденное и услышанное, принимая и выдавая это отражение за самовыражение. Хотя как в первом, так и во втором случае средством объединения является музыка. Просто музыки эти очень разные.[1]

Восприятие музыкального произведения происходит по законам общения, схема функционирования которого не ограничивается двумя действующими лицами – автором и реципиентом (слушателем), но требует ещё одного - исполнителя. Важнейшей фигурой, безусловно, остаётся композитор, однако на практике существенную роль в том, состоится ли адекватное восприятие музыкального произведения, играют не только мастерство его создателя, но и профессионализм музыканта-интерпретатора, и талант слушателя. От слушателя требуется достаточно много: мобилизация интеллектуальных способностей, особого рода духовная активность, эстетическая одарённость, жизненный опыт, эмоциональная восприимчивость. Тогда музыка может стать неисчерпаемым источником смыслов – идей и чувств. «Музыка – это предельное проявление духа, утончённейшая стихия, из которой, как из невидимого ручья, черпают себе пищу потаённейшие грезы души» - писал немецкий романтик Вильгельм Генрих Ваккенродер.[2]

Навстречу опыту композитора, зафиксированному в сочинении, слушатель выдвигает свой собственный опыт, интонационный, эмоциональный, эстетический, проявляющий смысл данного произведения. Такое художественное общение позволяет людям обмениваться мыслями, даёт возможность приобщиться к историческому, национальному опыту, тем самым повышая их духовный потенциал. В музыке, как самом непосредственно-эмоциональном из искусств, благодаря силе индивидуальных ощущений и переживаний общее приобретает для слушателя повышенную личную убедительность. Связано это с тем, что музыкальное произведение всегда несёт определённую информацию, выраженную посредством звуков. Информативные возможности музыкального языка в чем-то даже превосходят словесную речь, поскольку он легче усваивается, не нуждается в переводе, эмоционально и образно насыщен. Кроме того, он содержит чисто музыкальные смыслы, объяснить которые с помощью языка слов ещё никому не удавалось.

Наряду с коммуникативной функцией музыка выполняет функцию, рассматриваемую в качестве первостепенной в эстетике - отражения действительности. Валентина Николаевна Холопова, профессор Московской консерватории, считает, что "по отношению к специфике музыки и её выразительным средствам всё многообразие отражаемого целесообразно сгруппировать вокруг трёх осей: отражение идей, отражение эмоций, отражение предметного мира".[3]

Отражение идей в европейской музыке составляет строгую закономерность: возникновению любых важнейших жанров, стилей, типов музыки предшествовали какие-либо установки идейно-теоретического характера. Примером может служить установка романтиков XIX века на раскрытие внутреннего мира человека, вызвавшая к жизни новое свойство музыки - самодовлеющую лирику, непосредственно передающую человеческие чувства.

Отражение эмоций: Гегель писал, что музыка – «искусство чувства, которое непосредственно обращается к самому чувству» и «постигает именно… внутренний смысл, абстрактное самосозерцание, приводя тем в движение средоточие внутренних изменений – сердце и душу как простой концентрированный центр всего человека».[4] Музыка обладает массой возможностей для передачи огромного разнообразия эмоциональных состояний, настроений и чувств. Это тонизирующая энергия ритма, задушевно-взволнованный характер кантилены, гармоничная стройность созвучий. С другой стороны - напряжение и неустойчивость диссонансов, какофония, дисгармония.

Обычно функции музыки связывают только с выражением эмоциональных состояний. Но это лишь поверхностный слой, являющийся следствием более глубоких социально-психологических функций. Музыка издревле была предназначена для того, чтобы выделять из контекста обыденной жизни некие особые, избранные ситуации, имеющие надбытовой смысл. Эти ситуации выводили человека за границы видимого мира и словно бы переключали в мир невидимый, но для него более значимый. Тем самым звук кодировал ситуацию как особую, исключительную. Более того, язык музыки мог создавать своё собственное, концептуальное время, заставляя человека мысленно перемещаться в область вневременных, вечных категорий. Всякий раз, говоря об эмоциональном содержании музыки, мы чувствуем некоторую недостаточность этого подхода. Ведь музыка не сводится к эмоциям, являясь чем-то большим, чем простое отражение или воплощение той или иной эмоции. Мы воспринимаем и переживаем музыку как некий сложный интеллектуальный процесс, в котором эмоции тесно переплетены с мыслительными операциями. Эмоции становятся интеллектуализированными, а мысли – эмоционально выраженными; чувственное начало достигает рациональной определённости, а рациональное начало убеждает при помощи развитой образности. Важно также подчеркнуть, что эмоция, заложенная в содержание музыкального произведения – это особая эмоция, не тождественная жизненной.[5]

Отражение предметного мира (вместе с психологическим отношением к предметам мира), кажущееся на первый взгляд вовсе не присущим музыке, тем не менее, этому искусству не чуждо. Осуществляется оно косвенно, через звуковое изображение, звуковое подражание. Трудно назвать типы предметов внешнего мира (включая флору и фауну), которые не получили бы в музыке изобразительного отражения (вместе с включенной в это отражение субъектно-эмоциональной оценкой этих предметов и явлений окружающего мира).

К отражательной природе музыкального искусства близка познавательно-просветительная функция музыки. Музыка способна к освоению тех сторон жизни, которые труднодоступны науке. Она может передавать богатое и разнообразное психологическое содержание, прежде всего эмоциональные переживания и образ мышления человека, осваивает богатство предметно-чувственного мира, раскрывает его эстетическое многообразие, способствует чувственно-образному постижению мира, помогает увидеть новое в обыденном, привычном. Познавательно-просветительная функция заключается и в том, что музыкальные произведения, подобно любому явлению культуры, могут восприниматься в качестве документов эпохи. Они могут быть познавательны в различных ракурсах - историко-фактологическом, философско-мировоззренческом, этико-эмоциональном и т.д; могут служить для передачи опыта, навыков, системы взглядов.

Одна из важнейших функций музыки - воспитательная. Музыка участвует в формировании духовного мира человека, строя его мыслей и чувств, его представлений о действительности и отношения к ней. Воспитательное действие музыки осуществляется не прямолинейно и не назойливо, не имеет ничего общего с дидактическим нравоучительством и идёт через идеал, который проявляется через положительные и отрицательные образы, путем развития в человеке чувства красоты, внушения ему определенного душевного состояния, соотносимого с теми или иными сторонами действительности. Следует также заметить, что воспитательная функция музыки осуществляется через различные жанры, как через произведения высокого искусства, так и через музыку, звучащую в быту, связанную с повседневной жизнью человека (песня). Очевидно, что музыка способна стать одним из самых эффективных средств воспитания человека, и в первую очередь детей. Причем воспитания не только эстетического, художественного, но и общегуманитарного, интеллектуального. Однако современная музыкальная ситуация не даёт поводов для надежд на широкое и достаточно эффективное применение позитивных возможностей музыки в воспитательных целях. При том что в данном случае речь даже не идёт о воспитании нравственном, а о «воспитании чувств», о формировании способности или хотя бы стремления слышать и понимать (угадывать) смыслы, научиться отличать красоту от уродства, красивость от красоты подлинной.

Очень близка к воспитательной функции внушающая, или суггестивная. Древнегреческое предание повествует: спартанцы, обессиленные долгой войной, обратились за помощью к афинянам. Те в насмешку послали им вместо подкрепления хромого музыканта Тиртея. Однако оказалось, что это и была самая действенная помощь: Тиртей своими песнями поднял боевой дух спартанцев, вдохнул в них несокрушимую отвагу и они победили врагов. Внушающая роль музыки отчетливо проявляется в маршах, призванных вселять бодрость в шагающие колонны бойцов. В период Великой Отечественной войны один из первых исполнителей Седьмой симфонии Шостаковича, Сергей Кусевицкий заметил: «Со времён Бетховена ещё не было композитора, который мог бы с такой силой внушения разговаривать с массами».[6]  

Этическое содержание музыки - важнейший вопрос, в целом обойдённый современной теорией музыки. В музыкальных шедеврах особенно выделен позитивный полюс главной этической дихотомии добро-зло, содержание и сама суть музыкального творчества выстраиваются вокруг представлений о добре, благе, утешении, счастье. Ф. Лист в книге о Ф. Шопене писал: "миссия поэтического и художественного гения в том, чтобы окружить истину сиянием красоты, пленить и увлечь ввысь воображение, красотой побудить к добру тронутое сердце..."[7]

Музыкальное искусство располагает действенными способами этического воздействия. Прежде всего, оно использует эмоциональное сопереживание. А сопереживание сродни состраданию, категории едва ли не центральной в этике. Однако порой общий смысл музыкального произведения выходит за рамки этической положительности. В нём может популяризироваться бездумный гедонизм, разнузданность и цинизм.

Ответвление этической функции составляет функция катартическая. В искусстве вообще, так же как и в музыке, эта функция имеет самостоятельный статус - понятие катарсиса обосновано теоретически и применяется практически. Катартическое начало красной нитью проходит через всю европейскую музыку - от древнегреческих пеанов и культовой монодии средневековья к творчеству Баха, к Бетховену, чьим излюбленным изречением были слова Канта "моральный закон в нас и звёздное небо над нами", к Чайковскому, к Малеру, мыслившему в унисон с Достоевским - "как могу я быть счастлив, если где-то ещё страдает другое существо?"  Вместе с тем в истории европейской музыки именно ХХ век стал наиболее антикатартическим. Музыка наполнилась силами отрицания, механицизмом, гротеском, пародийностью, физиологической чувственностью. Всё это развивалось и в русле академической музыки. Появилась и соответствующая "эстетика" исполнения.

Важнейшая, более того - родовая функция любого вида искусства, в частности музыки - эстетическая. Это направленность на формирование художественных вкусов, способностей и потребностей человека; ценностная ориентация его в окружающем мире; пробуждение творческой активности. Красивое,  прекрасное, гармоничное, соразмерное были важнейшими критериями музыкального сочинения, руководящей задачей теории музыки. ХХ век отбросил все традиции как пережитки прошлого и характерная концепция новой эпохи, на которую откликнулось музыкальное искусство, выразилась как "враждебный себе человек во враждебном себе мире". Концентрируясь в течение многих веков вокруг прекрасного как идеала, музыка по мере развития в ней реалистического метода, включала в себя всё большую панораму жизненных явлений, вплоть до самых негативных образов.

В связи с эстетической следует сказать и о гедонистической функции. Начиная со Средневековья, в силу связанности профессиональной музыки Европы с этикой Христианства, она становится культурой ограниченного гедонизма. Однако в эпоху Просвещения в музыке стали укрепляться моменты самоценного любования - красивым голосом, изысканным ритмом и т.д. В XIX веке воплощение в музыке любовных чувств привело и к передаче гедонистически-чувственных ощущений. Всё же ещё сохранялась значимость этических идеалов, присутствующих в прекрасном, но не обязательно в красивом и порицалась самоценность красивости в музыке. "Развлекать наши чувства не составляет конечной цели художественного замысла", - писал автор «Психологии искусства» Лев Выготский.[8] В наше время, когда высшим благом и смыслом жизни объявлено одно лишь удовольствие, наоборот, востребована как раз именно эта функция.

Существенный признак музыкального искусства отражается в его компенсаторной функции. Компенсаторную функцию музыки можно понимать в том смысле, что человек восполняет с ее помощью определенные недостатки своего существования. Прежде всего, можно говорить о возмещении недостатка впечатлений, переживаний. Эта функция имеет три аспекта: отвлекающий, утешающий, и способствующий духовной гармонии человека, которая даёт ему чувство уравновешенности. Если взять элементарную роль музыки - вселить в человека бодрость, уверенность, утешить его в печали, высветлить и украсить его жизнь, - то и здесь будет содержаться значительный процент компенсации отсутствия постоянного уровня такой позитивности в повседневном человеческом бытии.

Музыке с давних времён присущи так называемые прикладные или служебные функции. Одна из них - прагматическая: музыка в данном случае имеет в первую очередь не эстетическое, а жизненно-практическое значение, то есть применяется для определённых целей, например, в медицине, в дизайне. «Врождённая» склонность музыки к выполнению разнообразных прикладных задач, её способность создавать и иллюстрировать нужный эмоциональный фон, требуемое психологическое состояние, умение выполнять разнообразные служебные функции, социальные запросы, сохранялись на протяжении всей её истории и вновь расцвели пышным цветом в сравнительно недавнее время. Свою лепту внёс технический прогресс, когда основное значение стал приобретать не нотный текст, а текст звучащий, причем не столько исполняемый вживую, сколько воспроизводимый с помощью разнообразных технических устройств.[9]

Однако никакой технический прогресс не в состоянии взять на себя полноту восприятия, постижения непостижимого, каковыми и являются подлинное произведение музыкального искусства, его содержание, его смысл.

Музыке выпало на долю вместить в себя весь мир человеческого сердца, стать языком души, воплотить такую полноту личности, которая укрупняет единичное "я" до всеобщности мира. И какова музыка, волнующая нас, таковы и мы сами.

Фото Анастасии Колесниковой

[1] Акопян К.З. Мировая музыкальная культура. М.: ЭКСМО, 2012. С. 423.

[2] Вакенродер В.-Г. Фантазии об искусстве. М., 1977. С. 152 – 153.

[3] Холопова В.Н. Музыка как вид искусства: Учебное пособие. СПб.: «Лань», «Планета музыки», 2014. С. 8.

[4] Гегель Г.В.Ф. Лекции по эстетике. Часть 3. Система отдельных искусств// Гегель Г.В.Ф. Эстетика. В 4 т. Т. 3. С. 279

[5] Музыка как форма интеллектуальной деятельности/Ред.-сост. М.Г. Арановский. М.: ЛИБРОКОМ, 2014. С. 39-40

[6] Борев Ю.В. Эстетика. В 2-х т. Т. 1. Смоленск: Русич, 1997. С. 273

[7] Холопова В.Н. Музыка как вид искусства: Учебное пособие. СПб.: «Лань», «Планета музыки», 2014. С. 10 - 11

[8] Выготский Л.С. Психология искусства. М., 1987. С.47

[9] Акопян К.З. Мировая музыкальная культура. М.: ЭКСМО, 2012. С. 23 – 24.

МАКСИМ ГОРЬКИЙ И ПЕРВЫЙ ВСЕСОЮЗНЫЙ СЪЕЗД СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ. 19. Украинский фашизм в 1930-е годы и русские писатели.

Иван Бунин не осуждал гитлеровского нашествия на СССР. Наоборот...

Можно ли тех называть «антисоветчиками и русофобами» тех русских писателей из белоэмигрантов и власовцев, которые открыто или в своих дневниках признавались, что желали скорейшего разгрома Советского Союза гитлеровцами в годы Великой Отечественной войны? В прежних своих статьях я уже упоминал Мережковского и Гиппиус. Оказывается недалеко от них ушёл и русский нобелевский лауреат И. Бунин.

K    Можно ли их называть «подручными фашистов», ведь политика и литература - два родные сестры. Можно и нужно: «дабы, - как говаривал Петр I, - дурь каждого видна была!».

   Вот какие выписки из «Дневника» Ивана Бунина, считавшего себя «аристократом», а советский народ - «быдлом», привёл недавно в своей статье патриарх советской журналистики, русский патриот Владимир Бушин:

«10 августа 1941 г.: «Русские (везде, как иностранец, — «русские», ни разу — «наши») второй раз бомбардировали Берлин». И что? Ничего... Но вот 24 июля о бомбежке Москвы почти злорадное восклицание: «Это совсем ново для неё!»

12 августа опять стыдит бандитов: «24 года не «боролись» — наконец-то продрали глаза!»

30 августа: «Кончил вторую книгу «Тихого Дона». Все-таки он хам, плебей. И опять я испытал возврат ненависти к большевизму». Даже в те дни, когда большевистская родина была между жизнью и смертью. А Шолохов тогда находился на фронте.

14 сентября: «На фронтах все то же — бесполезное дьявольское кровопролитие». Все, мол, решено, кончено, а эти русские продолжают бесполезное сопротивление.

25 сентября: «Положение русских катастрофично... Прекрасная погода...»

И после всего этого к нему можно относиться по-прежнему?... Лучше бы я не знал его дневник...- пишет В. С. Бушин в своей статье в ЛГ.

   Я солидарен с В. С. Бушиным и благодарен ему за правду о писателе, поэзию и прозу которого любил. Его статья и выписки потрясли меня. Сам почитал «Дневники 1939-1945 годов» И. Бунина.

Делаю дополнительные выписки:

30 июля 1941. «Итак, пошли на войну с Россией: немцы, финны, итальянцы, словаки, венгры, албанцы (!) и румыны. И все говорят, что это священная война против коммунизма. Как поздно опомнились! Почти 23 года терпели его!...»

2 августа .... «сами русские только что объявили, что они сдали Ригу и Мурманск. Верно, царству Сталина скоро конец. Киев, вероятно, возьмут через неделю, через две...»

3 августа. «Читал I книгу "Тихого Дона" Шолохова. Талантлив, но нет словечка в простоте. И очень груб в реализме. Очень трудно читать от этого с вывертами языка с множеством местных слов...»

30 августа. «Взят Ревель. [...] Кончил вчера вторую книгу "Тихого Дона". Все-таки он хам, плебей. И опять я испытал возврат ненависти к большевизму...» (Шолохова и большевиков Бунину я никогда не прощу! - ЮГ.)

   И. Бунин опомнился только в 1944 году:

23 августа. «Взят Псков. Освобождена уже вся Россия! Совершено истинно гигантское дело!....»

27 августа. «Взяты Витебск и Жлобин. Погода все скверная. Взята Одесса. Радуюсь. Как все перевернулось!»

(Иван Алексеевич Бунин, Дневники 1939-1945 годов).

  В 1941 г. радовался, что скоро коммунизму — капут! В 1944 г. радовался, что — не капут, а «все перевернулось».

  Для сравнения вспомним другого русского, не менее известного его современника — композитора Сергея Рахманинова, передавшего немало денег на Родину во время Великой Отечественной войны. На эти деньги был построен самолет для Красной армии.

 Разве могу я называть теперь Бунина русским писателем и патриотом после всего этого?! А сколько таких писателей было и есть на Руси в наши дни!!!

Украинский поэт против украинского фашизма.

  Не понимать, что такое фашизм в 1941 г. и какие угрозы несли еврофашисты человечеству, — это такая «дурь», такое невежество, такая дикая русофобия, что трудно даже представить!

  В 1934 г. о необходимости борьбы с фашизмом в мире не говорил только ленивый или фашист. Неужели И. Бунина совсем не интересовал первый съезд советских писателей? Неужели он не слышал о проведённым М. Горьким и И. Сталиным первом съезде советских писателей и об антивоенных международных конгрессах антифашистов!? Не читал он о преступлениях фашистов, творимых ими в Германии и во Франции, совершавшихся у него буквально под носом? Или понимал, что Нобеля он и получил за свой патологический антисоветизм!

На съезде писателей в августе 1934 г. выступил:

НИКОЛАЙ БАЖАН: «Третьего пути нет».

(Николай Платонович БАЖАН  (1904-1983) — украинский советский поэт, переводчик, публицист, культуролог, энциклопедист и общественный деятель).

   В первой части своего выступления на съезде писателей мы слышим общие рассуждения поэта о литературном творчестве:

«Ведь спор о праве на творчество миром уже разрешен. Мы не верим словам буржуазных критиков и буржуазных философов об освященности, о вдохновении, о том наитии, которое осеняет их адюльтерные или барабанные романы и поэмы. Советская литература знает, что такое? Это — творчество эпохи войны и пролетарских революций, творчество эпохи победоносного социалистического строительства.

«Творчество же есть создание нового. Проявляют ли так называемые творцы иных классов умение создать великое и радостное новое? Способны ли они на ту степень напряжения работы памяти, без которой невозможно творчество? Способны ли они помнить, знать и видеть мир?

«Тов. Горький говорил, что в буржуазной литературе XIX века необходимо различать две группы авторов. Одни из них — это те, которые восхваляли и забавляли свой класс — все эти Поль де-Коки, Февали, Самаровы. Эта группа еще более количественно возросла, а качественно еще более обеднела в XX веке. Порнография и детектив еще решительнее, грубее вытесняют более одаренных людей буржуазной Америки и Европы на мансарду или в подвал. Жалкие скоморохи пытаются еще раз инсценировать пир во время чумы, они еще громче визжат и еще более изощряются в пошлостях и непристойностях. Ведь «Любовник леди Чаттерлей» — вот наиболее типичное произведение этой скоморошьей, вымученной и искусственной вакханалии.

«Некоторые стремятся быть более изысканными — Поль Моран. Другие желают хотя бы походить на таких, как Декобра, но сутенерский эапах, идущий от этой литературы, — его не заглушить никакому Коти. Изыск и утонченность давно уже перешли в манерничанье, гримасничанье и пошлость.

«В бельэтаже буржуазной литературы сидят любовники-профессионалы, воры и сыщики и гремят сапогами какие- нибудь французские или немецкие, в коричневых, черных или голубых рубашках Кузьмы Крючковы...

«Есть литература вторая, литература людей, топчущихся на месте, литература людей, не порвавших с проклятым, с проклятым и для них самих, своим старым. Тов. Радек достаточно говорил о таких писателях, как Селин, как Ремарк, как Джойс и Пиранделло. Они тоже не должны выпадать из круга нашего внимания. Отчаяние, бессилие и ночь — вот главные лейтмотивы их творчества. И если скоморохи и порнографы не могут» не хотят ничего помнить, ничего понять, как Бурбоны, возвратившиеся после реставрации во Францию, то эти отчаявшиеся боятся и помнить и понимать. Они боятся перешагнуть барьер, еще отделяющий их от классовой истины мира. Они еще не способны на тот шаг, который сделал наиболее одаренный и самый лучший из них — Ромен Роллан в последних своих статьях, в своих выступлениях к наконец в последнем своем романе. Они ограничивают свою память, заставляя ее работать на урезанном запасе впечатлений, невероятно интенсифицируя и разрабатывая этот запас.»

Божан иронически говорит о тех буржуазных писателях, которых после расстрела Белого дома в 1993 г. было приказано признать классиками (буржуазной словесности) и в России. Их мы, будущие филологи, не читали в конце 1950- х, однако через 20 лет советские литературные политики заставили нас признавать и Джойса и Пруста, Ремарка и Дю-Гара таковыми.

«День Блюма с маниакальной кропотливостью и схоластической бесплодной изощренностью анализирует и раздробляет Джойс.

«Куст боярышника перед великосветской виллой для Марселя Пруста заслонил весь мир. Он не хотел больше энать, он не хотел больше видеть и обил стены своего кабинета пробкой.

«Роман Селина — это как бы негативная фотография мира, в которой с тщательной обратной четкостью выделены все черные, темные линии воспринятой писателем действительности. Ярких красок нашего мира не увидел этот писатель, ибо и яркая окраска красного знамени выходит на негативном фотоснимке черной.

«Дю-Гар знает мрачный, замкнутый круг, по которому идет его «Старая Франция». Он знает убийственную тавтологию его дней. Его душит узость этого круга, но он еще не может разомкнуть его.

«И все они такие — это группа последних, отчаявшихся буржуазного мира. Они боятся памяти, они не знают радости, а особенно — радости свободного труда — Радости труда восставшего. Когда Андрэ Мальро с любовью всматривается в глаза повстанцев — китайских рабочих, то это — любовь отчаяние. Поэтому-то она и искажает действительность, ибо каждое восстание пролетариата — это не безысходное отчаяние, наоборот — оно насыщено оптимистической зарядкой, несмотря на трагические исходы отдельных взрывов революции.

«Боясь памяти, боясь радости, не зная труда — нельзя творить. И они не творят, они конвульсируют. Но есть ли для них исход, выход к творчеству? Третьего пути нет. Советские литераторы твердо знают, что третьего пути нет. Корду классовой буржуазной ограниченности, корду классовой близорукости, на которой мечутся и топчутся эти отчаявшиеся, — ее нужно порвать, иначе она захлестнет петлей.

«Мы должны еще внимательнее всматриваться и изучать творчество и пути лучших писателей, наиболее честных людей буржуазных стран. Мы их понимаем. Многие из нас понимают это отчаяние, это топтание на месте, вспоминали свой уже пережитый опыт, свою уже пройденную дорогу. Третьего пути нет.

Н. Бажан об украинском фашизме.

«Многие писатели говорили об убожестве фашистской литературы в Италии, Германий, Японии. Но есть еще один отряд международного фашизма, на примере которого весьма выпукло можно проследить все отвратительные, все дичайшие, все мракобесные «прелести» фашизма.

«Если идеологи и деятели немецкого, японского и итальянского фашизма — рабы монополистического капитала, то имеются еще и рабы рабов. Эту «почетную» роль взял на себя украинский фашизм, украинский национализм. Для них безразлично: и перед коричневой рубашкой, и перед остроугольной конфедераткой, и перед бутафорскими латами потомка самураев они с одинаковой готовностью гнут свою казацкую шею, треплют свою казацкую чуприну. При том делается то во имя «любви к Украине»!

«Вот например весьма распространенный среди фашистских украинских кругов образчик этой «любви». Есть в Харбине газета «Украiнська справа». Эта украинская фашистская газетка, конечно, прежде всего интересуется вопросом о японо-советской войне. Все ее вещания по этому поводу с большой охотой подхватываются остальной украинской фашистской прессой. Газета «Новий час», выходящая во Львове, с восторгом перепечатывает ее передовицы. «Украiнська справа» пишет в своей передовице о будущей японо-советской войне: «От войны,— философствует «Украiнська справа», — может пострадать и украинское население Дальнего Востока. Но это пустяки — ведь после победы Японии будет обеспечено создание свободной Украины под японским протекторатом».

«Кажется мне, что они ошиблись. На географической карте мира для «Украины-Го» нет и не будет места. Но эта готовность отдать миллионные массы, людей советской Украины на уничтожение, на растерзание и во владение любым фашистам любого государства характерна для всего украинского национализма.

«Фашистский поэт Маланюк очень темпераментно кричит в своих стихах о своей ненависти к массам украинского народа. Гетманские каратели и контрразведчики в своих «ученых» учреждениях в Берлине с сожалением подсчитывают и находят, что слишком мало людей было расстреляно, повешено и выпорото шомполами во время их кратковременного господства на Украине.

«Ненависть к трудящейся массе, маниакальное человеконенавистничество — черта общая для всего фашизма, но особенно цинично проявляющаяся в фашизме рабьих рабов. И наряду с этим расцветает в литературе украинского фашизма ароматный букет цезарианских добродетелей. Цезаря нашли они себе, прямо сказать, неважного. Трудно, очень трудно, даже наиболее исступленным маниакам представить себе Павла Скоропадского в триумфальной колеснице. Но если нельзя себе представить чего-нибудь, то может быть можно поверить в это?

Идеолог украинского фашизма — Дмитро Донцов, этот местный, так сказать, Розенберг или Джентиле, на слепую веру только и надеется: «В наше время не шатающаяся перед доказательствами псевдологики ума, только цедоказуемая вера спасет от гибели.»

«Беспринципность и двурушничество проповедует он, когда говорит о том, что, «теориями и основами нужно вертеть, как сапожник кожей, чтобы над всем доминировал вопрос — полезно ли это нам или вредно». Отсюда — один шаг до проповеди социал-фашиста Шаповала и до предательской практики контрреволюционеров на советской Украине, которые пытались пролезть и в украинскую советскую литературу. Отсюда один шаг до отвратительной теории «валленродизма», этого оригинального плода украинской фашистской мысли, до этого культа предательства, до этого культа двурушничества. И какое бессилие, какое гниение и какая ненависть смогли породить этот отвратительный культ, эту отвратительную практику!

«Ненависть к человечеству, кровавый туман мистики, застенки расы, культ измены и украинский фашизм с особенным старанием собирает этот ядовитый мед со всех уродливых цветков международного фашизма.

Но литература советской Украины, литература этого форпоста нашей прекрасной родины — писатели-коммунисты, беспартийные писатели вместе со всем пролетариатом не дадут фашистской горилле восторжествовать. Они знают один путь — путь первого на земле великого и настоящего человечества. И они не сойдут с этого пути (аплодисменты).»

  Увы!? Временно сошли! - скажем мы сегодня.

А когда сошли с социалистического пути, фашизм пришёл в «незалежную» Украину. И не только в неё....

Фото:

Отошли мы от Канта...

При выходе на пенсион вспоминайте иногда философа-классика и наше правительство


Однажды великий философ, который всегда пользовался незаёмным умом и других тому учил, начертал в своей записной книжке: «Как в Библии: жизнь наша продолжается семьдесят лет, в особенных случаях восемьдесят, и если она этого заслуживает, то только стараниями и трудом».


Он так и не женился, бедолага, во многом, видимо, по той простой причине, что присутствие супруги ломало его жёсткий, почти спартанский регламент: неизменная двухчасовая прогулка и еда всего один раз в день. Сам же и шутил: мол, когда хотел иметь жену, не мог её содержать, а когда уже мог — то не хотел. Зато и умер наш холостяк строго по плану, в свои обозначенные восемьдесят (без каких-то двух месяцев, правда).


Эх, отошли современные люди не только от Библии, но и от Канта: вон сколько длится их земной путь! Ведь за восьмидесятилетний рубеж уже спокойно перебрались. Видать, в мире нашем грешном произошёл какой-то системный сбой…


P. S.

Если кто думает, что я лью воду на мельницу родного правительства, мечтающего трудоспособных подданных уложить рядком и как можно скорей, без выхода на пенсион, видит Бог, это далеко не так. Тут я сражаюсь аки Дон Кихот. МiрЪ будет скучным без донки(ш)отов. Канта ему и так уже не хватает.


Пусть бы вместо завсегдатаев телевизора говорил о звёздном небе над нами и нравственном стержне внутри каждого из нас…


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК


Новости
25.09.2018

Книжный фестиваль «Букинист» на Новом Арбате продолжается

До 21 октября посетителей ждет огромный выбор книг – от букинистических раритетов до произведений современных авторов.
25.09.2018

Книжная ярмарка для театралов

28 – 30 сентября в Театральном музее им. Бахрушина пройдёт книжная ярмарка «Театральный роман»,

Все новости

Книга недели
Желание быть русским.

Желание быть русским.

Юрий Поляков.
Желание быть русским.
(Серия «Коллекция
Изборского клуба»). – М.:
Книжный мир, 2018.
– 448 с. – 2000 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Неменский Олег

«Агенты Кремля»

В Польше наступило время чисток. В сентябре МИД уволил сотрудников, некогда окон...

Акоев Владимир

Равняйсь!

Когда китайский и советский госкапитализмы вошли (хотя и разными способами&#...