Дни короче, чем сны

***

Стихи писать, когда кровавая,

Обожествлённая в примете,

Луна висит над переправою,

Последней, может быть, на свете.

И кто читать их будет вечером,

И, перепроверяя каждое,

В блокнотике, дождём помеченном,

Запоминая с горькой жаждою

Всё, что сегодня мне услышалось

Столбцами слов, ко тьме взыскующих…

А голуби гудят под крышею,

Примет не зная существующих.

***

Степь вокруг – как море в непогоду:

Ветра шум в ушах, волненье диких трав.

Жаждали акыны здесь свободу,

Брёл Чингис, смятение познав.

Где они, бродячие ватажки

Первых казаков? Метель и зной,

Вой волков вблизи улусов, бражки

Терпкий вкус, свист сабель за спиной?

И пока воинственные ханы

Уводили женщин их в полон,

Степь сама залечивала раны –

Поле битв среди ковыльных волн.

В Диком поле ни следа от брани,

Ни могил – одна лишь пыль Времён.

Некому платить сегодня дани

Или воевать имперский трон.

Я смотрю на грозовые вспышки

На границах родины моей.

Кое-где ещё маячат вышки

Нехотя закрытых лагерей.

Боль тысячелетий, словно мета,

Ощутима – с неба до низин.

И поёт протяжно с минарета

Недоступный глазу муэдзин.

Льняная лощина

Как тайных росписей свеченье –

Льняной лощины полумгла.

Какое высшее значенье

Молва названью придала?

Опять резной ложится тенью

На луг дубовая листва,

И жарко каждому растенью

В зелёной тесности родства.

А дальше – холм, травой поросший,

Обрыв в сияющий закат,

В простор небесный, в час полнощный,

Где только спутники летят.

***

Вот привидится невесть что в полусне –

Я опять в середине прошлого века.

Репродуктор шипит на белой стене

О кончине великого человека.

В воскресенье убрали святые Лики –

Вдруг найдёт проверяющий в них крамолу?

Поздней ночью единственной свечки блики

Освятят обряд вопреки комсомолу

И во славу пасхальному чуду…

Правда, крестиков на груди не носили.

Но сказал же Поэт, что Бог – повсюду,

А не только в углах висит в бессилье.

Во дворе расцветают белые кашки,

И на бабушкиных пяльцах – они же.

Время вышло, ни дна ему, ни поблажки,

Только странно – оно мне всё ближе, ближе…

***

Возьми меня как птицу золотую,

Влетевшую в твой мир, и приголубь.

Я женщина твоя, и я тоскую

Без рук твоих и сумеречных губ.

Бунтую и сама себя караю,

Я пламя твоё трогаю рукой

Бесстрашно – и сама на нём сгораю,

Теряю всё – печали и покой.

Глаза не закрывай, а я закрою –

Так стыден, так блаженен этот миг,

Когда за шуткой, ласкою, игрою

Мелькнёт любви жестокосердный лик,

Сжигающий законы и одежды,

Пленяющий – да Бог ли ей судья?

И все твои сомненья и надежды

Качает моя белая ладья.

Я женщина твоя, и всё отныне

Твоей зарёй и тьмой озарено –

Твои эдемы, горы и пустыни,

Потерь печальных горькое вино.

Девяностый псалом

Живый в помощи будет идти до конца,

До креста, осенённый незримым крылом.

В дни скорбей и страстей от сетей, от ловца

Нас спасает во тьме девяностый псалом.

Дни короче, чем сны, ночи плачут навзрыд,

Лёгкой дымкой мерцает грядущего свет.

Всё останется здесь – ни суда, ни обид,

Ни сует – в тёмной бездне забывчивых лет.

Лишь любовь, как свеча, в уходящем былом…

И взыскуя, и плача о ней, и молясь,

Ждём её… А во тьме девяностый псалом

Ищет жизни и смерти мгновенную связь.

Часы

Он упал на промёрзшую землю без стона,

Бой ушёл на восток, где уж тут хоронить.

Мне из дедова дома досталась икона

И часы, что давно разучились ходить.

Жизнь летела стремглав, то в страстях, то в печали,

Божье око во тьме не давало пропасть.

А часы в запылённом футляре молчали,

Не желая надменного времени знать.

Воробьиная ночь спать вчера не давала,

А прошла – ах, какая же синь разлилась

Над привычною мглой городского квартала –

Словно новая жизнь в этот миг родилась!

Распрямилась пружина изжитого горя,

И капель застучала в далёких лесах –

Это маятник, громко со временем споря,

Сам собой закачался в оживших часах.