Литературный маяк

Земля Белова

Земля Белова

1. Дорога к дому

… За окном приступающие вплотную к дороге ольховые заросли, серые, в побуревшей траве луга, деревни… Всё, как и три года назад, когда я в последний раз ездил в Тимониху.

Навстречу нашему автобусу, то и дело попадаются огромные лесовозы с прицепами… О том, как вывозят и вывозят русский лес писал и Белов. И всё везут. Будто там, где-то ещё и за Тимонихой какой-то бесконечный волшебный лес… Но, нет – всему есть конец… И если бы знать, что хоть деньги за этот лес остаются здесь, на этой земле. Но, судя по непаханым полям, зияющим провалам окон полуразрушенных ферм – нет, куда-то в  другие края уезжают вместе с лесом и деньги…

Я смотрю на заоконную картину родины, слушаю рассказ экскурсовода об этой дороге, о деревнях вдоль неё, о людях. О художнике Алексее Пахомове: мало найдётся в нашей стране людей, детство которых пришлось на 70-е годы, не видевших его иллюстрации в книжках. Самая известная, пожалуй – толстовский «Филиппок»… «Филиппок» - именно так, между прочим, называли московские приятели Василия Белова в годы его учебы в литературном институте. Деревенский парень (хотя он давно уже ушёл из деревни, для них, «москвичей» - он так «деревней» навсегда и остался) в шапке-«пирожке» и несуразно длинном для него пальто, да – Филиппок, похоже…

Мысли путаются в автобусной полудрёме. Экскурсовод уже рассказывает о другой уроженке Харовского района – поэтессе Нине Груздевой… Всю жизнь она писала о любви… «Разреши мне влюбиться тебя, я хочу напоследок влюбиться…» - дребезжащим голосом читала она – бабушка в платочке шалашиком, и мурашки по телу бежали… Про неё говорили – «тяжёлый человек», так, пожалуй, и было, но когда читаю её стихи, слушаю песни на её стихи – не чувствую никакой тяжести, только светлая память и грусть…

А за окном всё та же Русь, та же дорога…

А из автобусного динамика звучит беловский рассказ, про то, как весёлый шофёр «омманул» старуху, сдав на её пятёрку и рубль два трёшника…

И посмеивается доброму юмору мой автобусный сосед и давний заочный знакомый, сибиряк и прекрасный русский писатель Анатолий Байбородин.

Когда-то (давно уже, где в начале 2000-х) я написал в статье, что Байбородину надо дать Государственную премию. Я остаюсь при своём мнении – ему, мастеру прозы, за сохранение языка, за прекрасные рассказы и повести надо дать Государственную премию. Но у нас всё одни и те же фамилии из одного премиального списка в другой переливаются…

А мы останавливаемся в одной из деревень, где у справного высокого дома поджидают нас герои беловских «бухтин» - Кузьма Барахвостов и его жена Виринея… Мы ведь не просто едем в Тимониху а по туристическому маршруту «Дорога к дому», на котором всё рассказывает о Белове, о его малой родине и земляках…

Впрочем, надо рассказать и о том, что предшествовало этой поездке, вернуться на несколько дней назад…

2. Беловские чтения

Началось всё ещё 15 октября, «Беловской неделей» - это чтение и обсуждение произведений Василия Белова в вологодских школах, колледжах и вузах.

16 октября начались и длились до 24 октября «Малые Беловские чтения».

Ну, а 22 октября пришло время главных мероприятий V Всероссийских Беловских чтений «Белов. Вологда. Россия».

В это день состоялся литературный марафон «Читаем Белова»: в течение шести часов в школе № 41 Вологды, в Вологодской государственной молочнохозяйственной академии им. Н. В. Верещагина, в музее-квартире В. И Белова, все желающие могли прочитать страницы произведений великого русского писателя. Всё это снималось на камеру и тут же транслировалось в интернете.

Мне тоже посчастливилось сидя за столом в кабине Василия Белова прочитать строки из его «Канунов».

В этот же день работали «мастерские В. И. Белова» в школах, состоялась презентация «вологодского» номера журнала «Русский язык в школе», был показан спектакль студенческого театра «Logos» «Скакал казак через долину» по рассказу В. И. Белова.

А 23 октября, в день рождения классика русской литературы Василия Белова, в Вологодской областной научной библиотеке состоялось официальное открытие чтений, на котором выступил мэр города Сергей Воропанов.

Ольга Сергеевна Белова, поблагодарив за память о муже и писателе, сказала и такие слова: «Василий Белов в своём творчестве не только воспевал Россию, он старался защитить русского мужика от произвола власти, от насмешек. Того самого мужика, которому, по словам Белова, «совсем недолго было сменить сенокосную рубаху на военную гимнастёрку», кровью и потом которого обильно полита русская земля. Василий белов и сам был таким мужиком, поэтому в его произведениях русский мужик заговорил о своей судьбе в полный голос…»

Затем состоялось пленарной заседание научной конференции, на котором прозвучали доклады Людмилы Яцкевич (Вологда), Анатолия Байбородина (Иркутск), Андрея Петрова (Архангельск), Чжаю Сюе (Китай), Людмилы Беженару (Румыния), Леонида Вересова (Череповец)…

Да «Беловские чтения», давно уже «перешагнули» границы России, как и творчество Василия Белова давно уже принадлежит не только русскому народу, его произведения переведены на все основные мировые языки, изданы в десятках стран мира.

Научная конференция продолжала свою работу, а для меня началась работа в семинаре молодых авторов в Центре писателя В. И. Белова.

Впрочем, работа для членов жюри конкурса началась задолго до этого дня. Читали рукописи, поступавшие на адрес Центра Белова, отбирали лучших. И отобрали: десять авторов в возрасте 14-17, десять – от 18 до 35 лет. «География» участников семинара впечатляющая: от Камчатки до Санкт-Петербурга.

Должен сказать, что литературный семинар молодых авторов проводился уже в третий раз, и я, конечно же, не жалею, что три года назад, на вопрос одного из главных организаторов чтений Ивана Анатольевича Позднякова: «Что можно ещё сделать в рамках «Беловских чтений», я, особо и не задумываясь (потому что уже давно думал об этом), ответил: «Семинар для начинающих авторов».

Кое-кто из участников нашего семинар уже учится в Литературном институте имени Горького в Москве, в других вузах, кто-то публикуются в журналах. Я далёк от мысли, что это происходит только благодаря «беловскому» семинару, но то, что он для начинающих авторов небесполезен – это точно. Не случайно же всё больше работ приходит на отборочный конкурс…

Назову лишь несколько авторов, показавшихся мне и другим членам жюри наиболее интересными: Евгений Поздняков (Хабаровск), Даниил Разанецкий (Санкт-Петербург), Викентий Копытков (Москва), Юрий Сычёв (Боровичи), Наталья Усанова (Вологда)… Всё это ещё весьма молодые люди, и ожидать от них можно многого. Впрочем, как и от тех авторов-«семинаристов», которых я не назвал. Кто из них «выстрелит» - увидим, прочитаем…

3. Снова дома

Мы сразу, мимо Тимонихи, едем на кладбище. Николаевская Сохотская церковь, восстановленная заботами и трудами Белова и его друзей (он сам, лично, устанавливал крест над храмом) стоит на высоком берегу над речкой Сохтой, разливающейся в излуке в озерцо. Видны дома заречной и заозёрной деревень, полевые и лесные дали…

А рядом и смиренное сельское кладбище…

Вспоминаю его же, Белова, рассказ «Холмы». «Вдруг его впервые обожгла, заставила сжать зубы простая, ясная мысль… Здесь, на его родине, даже кладбище только женское. Он вдруг вспомнил, что в его родословной ни одного мужчины нет на этом холме. Они, мужчины, родились здесь, на этой земле, и ни один не вернулся в неё, словно стесняясь женского общества и зелёного этого холма… Поколенье за поколеньем они уходили куда-то, долго ли было сменить граблевище на ружьё, а сенокосную рубаху на защитную гимнастёрку? Шли, торопились будто на ярмарку, успев лишь срубить дома и зачать сыновей…

Ушли, все ушли под сень памятников на великих холмах. Ушли деды и прадеды, ушёл отец. И ни один не вернулся к зелёному родному холму, который обогнула золотая озёрная подкова, в котором лежат их жёны и матери. И никто не носит сюда цветы, никто не навещает  этих женщин, не утешает их одиночество, которое не кончается даже  в земле…

А может быть, придёт и его черёд? Идти дорогой мужских предков, к чужим неродимым холмам?»

Василий Белов вернулся к родному холму, лёг рядом с матерью, рядом с потерянной могилой бабушки Александры Фоминишны…

Прочитав молитву и возложив цветы к могилам Анфисы Ивановны и Василия Ивановича, перезжаем в недалёкую Тимониху.

«Мама, снова же дома я!..» - писал молодой поэт Василий Белов. Вот и я, и все мы, словно бы оказываемся дома, здесь в этой деревеньке, в этом не тесном и ещё крепком деревенском доме…

Здесь, вот на этой скамье под окном, сиживали и беседовали с мамой Белова и Шукшин, и Распутин, и Рубцов… И Яшин здесь был, и Передреев написавший: «а всё, что в судьбе и в душе наболело – привычное дело, привычное дело…»

Привычное дело жить на своей земле, привычное дело уходить и возвращаться… Привычное дело – любить Родину.

Юрий Селезнёв, замечательный критик и литературовед, написал: «И если мы действительно хотим знать свою Родину, сегодня нам для этого уже не обойтись без Белова, без его слова о родной земле. Потому что земля Белова – это вся русская земля». Воистину так…

Беловские чтения - литературный семинар 2018 Викентий Копытков (будущий президент)

Викентий Копытков (Москва) - самый юный участник литературного семинара в этом году, ему только-только исполнилось 14 лет. Он пишет рассказы и истории о добре, о счастье, он очень хочет добра и счастья всем людям, а для этого не прочь даже стать президентом... Поживём увидим...



Телефонный справочник

Не так давно я разбирал вещи на антресоли и неожиданно наткнулся на большую стопку книг. Они были аккуратно завёрнуты в старые газеты.

- Что это за секретная библиотека? – поинтересовался я у мамы.

- Тебе это вряд ли будет интересно. Это коллекция дедушки. Он давным-давно ездил по командировкам и из каждой столицы республики привозил телефонные справочники. Так у нас и собралось целых пятнадцать томов. Оставь. Тебе вряд ли пригодится эта «история».

Ну не тут то было. Если мне это «не надо» значит, это именно то, что я искал. Наверное, во мне в очередной раз взыграла подростковая вредность. В двенадцать лет сложно жить гладко да тихо. Вот и сейчас протест пошёл впереди меня. Я достал весь этот клад и стал рассматривать и листать. Может кто-нибудь увидел бы там номера телефонов, имена и фамилии, а я сквозь эти строчки увидел гигантскую страну. Я листал, листал и через какое-то время поймал себя на мысли, что эти справочники мало отличаются друг от друга. Да, в одном преобладали фамилии прибалтийские, в другом украинские, в третьем армянские, и так далее, но во всех были и в большом количестве и фамилии людей и из других республик. А когда я взял последний, то специально не стал смотреть, чей это справочник. И когда я стал вчитываться в пофамильный список, то окончательно запутался. Там в равных долях были все национальности. Долго я испытывал своё терпение, но всё же сдался. И когда я аккуратно снял обложку из газеты, то увидел -  Москва. Для меня это было открытие. Страна, в которой я сейчас живу и тогда и сейчас была и есть дом для всех народов бывшей Советской России.

И каково быть президентом такой богатой страны? Даже интересно, с чего бы я начал своё правление. Первое, что бы я вспомнил, так это старые телефонные справочники дедушки. Мало того, что в моей стране живут люди с разными фамилиями и как следствие, верованиями и традициями, так и множество людей с русскими корнями живут сейчас не на территории нашей страны. Так вот первое, чтобы я сделал напомнил бы соседям, то есть странам-соседям, что мы одна большая семья и как бы вычурно это не звучало, мы все родственники, так как вышли из одной великой страны. Я знаю, что многим далёким соседям не нравится сама мысль о том, что мы можем вспомнить о нашем родстве, и они стараются нас рассорить, разругать, заставить воевать друг против друга, но я верю, что здравый смысл и память поколений победит воинствующее безумие врагов. Я знаю, легко сказать, но трудно сделать, но я так же знаю и другую мудрость – под лежачий камень вода не течёт. И я готов сдвинуть камень непонимания и противоречий, для того, чтобы «воды» наших народов воссоединились и «смыли» кровь гражданских войн.

Ведь у нас есть и другие проблемы. Так, во-вторых, я бы все силы бросил бы на науку. Ведь сколько уже можно издеваться над землёй, на которой мы живём. Надо пересмотреть взгляды на наши потребности и ценности. И в этом нам поможет наука. Мы как дети малые наступаем постоянно на одни и те же грабли (засоряем воду, землю, воздух). Пора взрослеть. Пора штурмовать непостижимое сегодня, для того, чтобы завтра легче было дышать. Может кто-то и назовёт меня фантазёром, но я уверен, что изобретение телепортации поменяет очень многое. Не нужны будут дороги, машины, поезда, корабли и самолёты. И заводы, производящие всё это тоже станут лишними. Уже давно проводились опыты по беспроводной передаче электричества, так почему не прислушаться к работам учёного Тесла. Так, что вторая задача была бы – продвижение науки как средства улучшения жизни людей.

Ну, и третья моя, инициатива была бы связана опять-таки с «дедушкиным наследством». Я долго листал справочники и нигде не заметил, чтобы перед номером телефона была приставка vip. Так вот и я не вижу смысла делить людей на тех, кому можно, и на тех, кому нельзя. И тогда не надо будет придумывать всё новые и новые законы, можно обойтись и десятью, но только, чтобы все перед ними были равны.

И если бы я стал президентом, то клятву я бы принимал положив одну руку на сердце, а другую на телефонные справочники или просто списки всех граждан моей страны. Я дал бы клятву, чтобы служить всем сердцем, в котором Бог, всем людям моей страны.

                                                 

                                                              Будущий президент Копытков Викентий

Беловские чтения - литературный семинар 2018 (Юрий Сычев)

Ещё один участник семинара молодых авторов в рамках Всероссийских Беловских чтений - Юрий Сычев из города Боровичи Новгородской области. Юрию 17 лет и он уже второй год подряд участвует в этом семинаре, и творческий рост парня очевиден. Хотя и недостатков ещё хватает. Ну, сколько уж раз рассказы про Ленинград-Петербург начинались с дождя...  


Юрий Сычев

Птеро

         Санкт-Петербург встретил осенним хмурым небом, наполненным дождём и тоской. В каплях воды, прилипших к стеклу маршрутки, отражался мокрый асфальт и фары встречных машин. В наушниках Эдмунд Шклярский пел про кошек и пирамиды. Странно, но «Пикник» всегда ассоциируется у меня с Петербургом. Философствовать было некогда: безденежье, предстоящая учёба на журфаке в известном вузе, перспектива снимать ободранную студию далеко от института… Все эти проблемы ржавым гвоздём буравили моё сознание уже неделю. Даже сны не снились… «Ладно, первое время поживу у родственников. Но вечно меня держать они не смогут, всё равно придётся съезжать. Вот бы найти какую-нибудь дешевую квартирку в кварталах старого города! И обстановка для учёбы подобающая, и не так далеко от вуза…», мои мечтания прервал грубый голос водителя. Приехали. Взвалив на спину туристический рюкзак и невольно охнув, я огляделся. Не заметив ничего примечательного и выключив плеер, быстрым шагом пошёл по давно известному адресу, где меня уже, наверно, ждали.

    - Уехали они, на неделю! – старушка-соседка устала слушать мои монотонные постукивания в дверь родственников и решила выйти. Я удивлённо посмотрел на неё:

   - Как… уехали?

   - А вот так, милок. Тебе ведь К**** нужны?

   -Да… - унылость стала перерастать в злобу. Они же обещали приютить меня на пару дней!

   - Ну, не унывай. Студент?

   - Да. Они ничего не просили передать?

   - Нет, милок, не просили, - из квартиры раздался какой-то нечленораздельный оклик, вроде «Эй, Нина!», и старушка заторопилась идти. Я поблагодарил её за информацию, с досадой посмотрел на дверь и вышел из подъезда.

    Дождь усилился. Семь вечера, пятница, в понедельник к восьми утра надо быть в институте…. А я до сих пор не определился с жильём! Проклятье! Тоска вовсе накрыла меня. Её серое покрывало, как разверзшееся небо Петербурга, душило и топило, заворачивала в куль отчаянья. Собрав всю волю в кулак, я пошёл к остановке. Надо доехать до центра…. Там найду что-нибудь! Нужный автобус не пожелал задержаться на десять секунд и тронулся. От моего досадного вопля мужчина в чёрном плаще и с увесистым портмоне угрюмо поднял глаза от бумажной книги. Налетевший порыв ветра перевернул несколько страниц и он, чертыхнувшись в бороду, вновь опустил глаза. Машины проносились мимо по мокрому асфальту, последний день лета близился к концу.  Питер однозначно не ждал и не хотел принимать меня….

   Центр встретил холодно. Дома, невысокие и высокомерно-прекрасные, стояли вдоль широких улиц. Казалось, даже шум машин здесь другой. Прямо на остановке я увидел рваный листок с корявой надписью на нём. «Как курица лапой», мелькнула у меня в голове мысль. На душе стало чуть полегче, когда мозг наконец осознал написанное: «Сдаётся студия, в центре города, *** улица, дом 77, п. 1, кв. 45. Стоимость: 10 000 руб. в месяц». От такого везения душу сжало в тиски радости. Даже мокрая куртка и непрекращающийся моросящий дождь отошли на второй план. Телефона на листочке не было, поэтому я стремглав помчался по адресу. Я старался перепрыгивать лужи, но иногда всё равно со всего маха попадал ногой в воду. «Лишь бы не забрали!», мелькало в голове. Рюкзак трясся и бренчал в такт скачкам. Вот, наконец, *** улица, 77 дом…. На пороге квартиры № 45 меня встретил мужчина средних лет с большими кругами под глазами. Волосы его уже тронула седина, мужественное лицо искажалось в странной, неуверенной улыбке. Зелёные глаза немного косили и, кажется, не могли и секунды смотреть в одну точку.

   - Крепко спите? – не поздоровавшись вдруг спросил мужчина, заискивающе улыбаясь. Лицо его вдруг на секунду исказила гримаса ужаса.

  - Здравствуйте. Когда как.

 - Хорошо. Деньги, …эээ… пожалуйста… Спасибо, 10 тысяч ровно, спасибо… Располагайтесь, но простите, мне надо бежать. Удачи Вам! Только, пожалуйста, не вздумайте…эээ… летать! – говоря последнее слово, хозяин уже бежал вниз по лестнице. На пролете ниже он обернулся и повторил, распустив длинное эхо по всей площадке:

 - Пожалуйста!

Лихорадочный блеск в глазах и дикий, страшный, рыдающий смех убегающего из студии мужчины не оставили во мне сомнений – сумасшедший. Я уверенно переступил порог моего нового жилища….

   Во сне мне вновь явилась она. Сила бирюзового с зелёными крапинками взгляда, бархатистость речи, легкость прикосновений поразила юного школьника сразу, прямиком в сердце. Как же давно это было…. Выпуск 9 класса, я уговариваю её остаться в школе, предоставляя своей ещё подруге самые странные и пылкие аргументы. Она лишь звонко смеялась глазами и смотрела с озорным прищуром прямо в душу…. Кажется, что уже тогда она предвидела все – будущий 10 класс, огонь страсти, поцелуи за школой…. Но всё ещё не давала мне успокоиться. Да, глубоко же в душу мне запал этот светлый овал лица, русые волосы и чарующая улыбка…. Она смеялась и куда-то вела меня за руку. На восходе разгорался рябиновый костёр восхода, мы шли по высокой траве. Да это же родная деревня! Там, где мы провели своё детство, юность, встретили первые глубокие чувства… Неподалёку от ручья, разрезающего поле на две части, кряхтит дергач. Какие знакомые, родные охотничьи угодья! И сейчас, как в былые времена на моём плече покоиться старое отцово ружьё, двуствольный вертикальный ИЖ, трёт плечо широким суровым ремнём до боли. Вокруг ранняя осень берёт верх над летом, убегающим и разбрасывающим солнечные дни, как осколки. В небольшом леске вдоль ручья стучит дятел. Лена смеется и глядит на меня светлыми глазами, проводит мягкой ладонью по щеке. Стук становиться всё более громким и надсадным. Я стараюсь не замечать проклятого дятла, но Елена отходит всё дальше и дальше, я не могу достать до неё, крик хочет вырваться из моей груди. Она растворяется в воздухе и лишь улыбка продолжает висеть в воздухе, отражаясь во всём живом…. Проклятый стук занимает уже всё живое, тук-тук, тук-тук, тук-тук, равномерно и размеренно выносит мне мозг…. Я ищу глазами дятла, но всё вокруг темнеет, через несколько секунд мне не удаётся разглядеть даже собственные пальцы. Всё исчезло. Остались лишь звуки. Тук-тук…. Я напряжённо вслушиваюсь, пытаюсь найти хоть малейший сбой в этом нескончаемом ритме…. Бесполезно, ужас окатывает, словно волна, уносит на просторы истерии и паники. Я хочу уйти куда-нибудь, закрыть руками уши, но это не помогает. Стук сидит где-то внутри, долбит из-за всех сил в самую корку мозга…. Я даже не сразу заметил, что вокруг уже не тьма, а молочный, туманный сумрак, а я лежу в кровати под жидким одеялом, шторы закрыты и сквозь них на пол падает луч ночного фонаря. Судя по всему, начинается рассвет. Я проснулся, но стук… он остался со мной. Новая порция ужаса выдавила из меня тонкий вскрик и покрыла лоб испариной. Что со мной? Почему это происходит?! Я чувствовал себя пленником, которому обещали помилование, но утром следующего дня всё равно ведут на казнь. Почему именно я? Да кто же, чёрт возьми, стучит мне в окно?! Неожиданный порыв ярости подбросил меня с кровати, я рванулся к шторам и дёрнул их так сильно, что они порвались. Шорох за стеклом, будто взлетела стая глухарей, и тишина… Наконец-то! Пронзительный, нечеловеческий крик заставил меня отшатнуться от окна. Давно, в детстве, я уже слышал эти звуки…. Так кричали орлы, парящие над Кавказскими горами. Из молочного тумана за окном вынырнуло что-то огромное и с треском ударилось в стекло. Я успел заметить лишь перепончатые крылья перед тем, как вывалился из жуткого сна.  Лежа на жёсткой кровати в своей съемной студии я обливался холодным потом и дикими глазами смотрел в сторону окна. Аккуратно встав с кровати, я осмотрел его. Никаких признаков удара не было. И тумана тоже не было. «Неужели сон? Ничего себе! Кажется, пора завязывать с компьютерными играми!», подумал я. На будильнике было 4 утра, а значит можно ещё поспать….      

      Утро субботы, на удивление, было солнечным. После чашки крепкого кофе все воспоминания о безумном ночном кошмаре растворились, словно дым. Через час должен был приехать Антон. С ним мы дружны с детства. Учились в одной школе, потом решили поступать в один вуз… И, что странно, оба поступили! Только я на бюджет, а он платно… Но всё равно оба довольны. У него я временно оставил основную часть своих вещей перед тем, как окончательно перебраться в Санкт-Петербург. Не таскать же довольно тяжелые чемодан и сумку за собой по городу. Также сегодня вечером я хотел отпраздновать с Тохой поступление и новоселье в одном лице. Всё равно завтра воскресенье, а учиться начинаем с понедельника…. Я стоял у окна и вспоминал наше детство. Сколько всего было! Именно он успокаивал меня после первого разрыва с девушкой. Конечно, какие в 12 лет серьёзные чувства… Но мы, дети 21 века, насмотревшиеся фильмов и сериалов, сами себе внушали трагедию. Каким же дураком я тогда был, уверяя Антона и себя, что лучше неё никого не найду. Хотя, позже я отплатил другу за преданность и терпение. Когда у него были проблемы с парнями из соседнего посёлка, мы вместе подставились под град их ударов… Зато, неплохо постояли за себя! Хоть нас и было двое, но каждый крепок и силён. Дрались, как дети сатаны…. Сравнение породило во мне веселую улыбку. Кофе в кружке кончился, и я начал мыть тарелку из-под яичницы, припевая известный мотив себе под нос.

    - Здорова! – крепкий, приземистый человек ввалился в открытую дверь студии и затащил за собой чемодан со спортивной сумкой – мои вещи, которые Антон добродушно согласился привезти. Мы обменялись крепкими рукопожатиями.

- Как поживаешь? Готов к длительному и упорному труду? – с видом строгого профессора спрашивал я, тихонько улыбаясь.

- Да что там! От сессии до сессии живут студенты весело!

- Ладно! Ты завтракал? Пойдём выпьем чаю и обсудим сегодняшний вечер. И да, спасибо за вещи!

    Антон обувался в прихожей, пока я домывал чашки. Лёгкая улыбка не сходила с моего лица, слишком многое было помянуто из того счастливого времени, когда мы были подростками, влюблялись, дрались и связывали нити дружбы. Из-за шума воды я не сразу услышал, что Антон упорно звал меня проститься. Когда, наконец, звуки его голоса долетели до меня сквозь ностальгические мысли, посуда уже была домыта.

  - Серж! Потом домоешь ты свою посуду! Давай, до вечера!

  - Значит, в 7 я к тебе подъеду! Бывай, до скорого!

Антон открыл дверь, вышел за порог, но вдруг резко развернулся и с серьёзным, даже немного испуганным видом сказал:

- Ты только смотри, аккуратнее… Дурная слава у этой квартиры. Я видел в Интернете статью, что тут из окна человек выбросился неделю назад.

Неприятный холодок пробежал по моей спине. Я старался не подавать виду, но в ушах вновь появился проклятый стук, а ночной кошмар снова дал о себе знать.

- Всё нормально, Серж? – участливо спросил Антон.

- Да… Да. Всё нормально. Всего один человек, ха. Может, больной какой-нибудь.

- В том то и дело, что он не первый. Но будем надеяться, что последний! До вечера! А то, знаешь ли, не охота пары из-за похорон пропускать!

Антон ушёл, оставив меня наедине со своими отнюдь не весёлыми мыслями. Кровь стучала в висках, в глазах мутилось. Шатаясь, я добрёл до ванной и посмотрел на себя в зеркало. Кажется, скрыть ужас от Антона не получилось – бледное худое лицо с бешеными глазами и впалыми, как после нескольких бессонных ночей, скулами совсем чужого человека смотрело на меня. Как невероятно страх преобразует лица людей! Дрожащими руками я включил холодную воду и хорошенько промыл ей лицо. Полегчало. Ледяная жидкость уже обжигала пальцы, когда я окончательно пришёл в себя. Закрутив кран, я прислушался. В доме стояла абсолютная тишина. Во входную дверь постучали.

- Здравствуйте! Вы верите в Бога нашего Иисуса Христа? – за дверью стояла юная девушка с большими глазами и белой кожей. Её небольшая голова покрыта платком, а в руках свидетельница держит разноцветные буклеты. Вторая сектантка упорно звонилась в соседнюю дверь.

- Здравствуйте… Нет, извините, я…

- С Вами всё в порядке, молодой человек? Может быть вы возьмете пару наших листовок и измените свое мнение?

- Я… Да… Нет, не надо.

Дверь громко хлопнула, оставив за собой ничего не понимающую девушку. Я прижался спиной к стене и крепко сцепил руки на затылке. Что со мной не так? Почему это происходит? Ответов не было. Кое-как успокоившись, я с нетерпением ждал вечера, чтобы обсудить всё с Антоном.

          Вечерний Петербург, вот ради чего стоит ехать в царство северной Авроры. Дождь слегка моросил, преломляя свет фонарей и фар машин. И самое главное, чтобы наблюдать всё это, совсем не обязательно выходить на улицу. Стоит лишь раздвинуть шторы и выключить в комнате свет. С минуты на минуту должен был приехать Антон. Я собирался с мыслями. Минуты текли, словно капли по стеклу, медленно и временами останавливаясь. Вяло потягивая из стакана воду, я невидящим взором смотрел на оживлённую улицу внизу. Мысли витали где-то очень-очень далеко отсюда, в счастливом прошлом. Я даже не сразу услышал звонок в дверь, нервно разрывавший тишину студии.

     - Привет! – Антон со странной улыбкой посмотрел на меня, сверкая глазами в полутьме парадной, - Помнишь, я обещал тебе сюрприз? Так вот он!

Из темноты вышло нечто. Перепончатые крылья, длинный клюв, чёрные глаза… Прямо на меня с жутким клёкотом шёл доисторический ящер, Pterodactyloidea. Сердце подскочило и остановилось где-то в районе горла. Дыхание спёрло там же, ноги подкосились. Бежать… Бежать! Впереди окно, пытаюсь открыть его. Чьи-то твёрдые руки оттаскивают меня от спасительного выхода, знакомый, испуганный и такой далёкий голос кричит: «Серж! Сергей! Успокойся! Это просто шутка, Серёжа! Это же я, ты что!?». Темнеет в глазах, вокруг меня вновь тот жуткий ночной кошмар и большой чёрный глаз смотрит в щель между шторами… И как я сразу этого не заметил? Или его вовсе и не было? Передо мной мелькнуло светлое лицо юной красивой девушки. Русые волосы спадали на неосязаемые плечи, голубые глаза смотрели испуганно, завораживающе…. Это же Лена! Что она делает в этом кошмарном месте?! Я встряхнул головой и туман пропал, уступив место мягкому свету лампы моей съемной студии. Антон брызгал мне на лицо холодной водой, Лена с тревогой смотрела в глаза.

- Очнулся, чёрт тебя дери! – вскрикнул шутник, хватая себя за волосы, - Знал бы, ни за что не предложил Лене так подшутить над тобой! Ты чего такой нервный, Серёга?

- Антон, тише! Я говорила, что это плохая идея! Как ты, Серж? – голос Лены, как и много лет назад, был бархатистым, полным силы и энергии.

- Всё хорошо, спасибо… Я просто перенервничал за сегодня, всё какой-то бред мерещиться. Где вы взяли… это? – я дрожащей рукой указал на костюм птеродактиля, небрежно брошенный Леной на пол.

- Купили, здесь недалеко… Думали, получится хорошая шутка… Прости нас!

- Ничего страшного, Лена…

- Да уж, напугал ты нас, Серж! Ладно, забудем! – Антон взял пакет, бережно положенный на стул, и достал оттуда бутылку дорогого коньяка, кусок буженины, буханку хлеба и упаковку крабовых палочек. Был уговор, что остальная еда с меня – на плите стояла кастрюля с картошкой.  Да, Тоха не верил историям о бедных студентах и, имея довольно большой капитал, желал шиковать.

 - Отпразднуем новоселье! Ура-а-а! – засмеялась Лена, звонко хлопая в ладоши. Я слегка отошёл от пережитого шока и тоже улыбнулся, невольно заглядываясь на подругу. Впереди нас, троих друзей, ждал замечательный вечер воспоминаний.

    Было далеко за полночь, когда Антон и Лена распрощались со мной и вышли за порог студии. Выпитый алкоголь и эмоции от приятного вечера стучали в висках маленькими молоточками. Кое как закрыв дверь, я дошёл до кровати и с удовольствием упал в неё, тут же провалившись в тяжелый, желанный сон.

   Туман. Опять туман. Сердце бешено колотится, почему-то я стою рядом с окном и смотрю вдаль, в белую пелену. Что происходит? Опять чёртов кошмар? Проклятье, не могу пошевелится…. Туман проникает в комнату даже сквозь плотно закрытое окно…. Что за дьявольское наваждение?! Откуда же я мог знать, что ожидает меня дальше… Стоять мне пришлось не долго. Вскоре из-за тумана, тихо и уверенно, вылетело нечто огромное, сильное. Перепончатые крылья, клюв, черные бусинки любопытных и вечно ищущих что-то новое в таком древнем и великом городе: таким предстал предо мной Птеро. Доисторический ящер громко стукнул огромными когтями по кирпичам дома, клацнул мелкими, тонкими, но ужасно острыми зубами и уставился на меня, оцепеневшего от ужаса студента. Тишина продолжалась не больше минуты. Птеродактиль плавно отвёл голову назад и резко стукнул потрескавшимся, старым, как сама жизнь, клювом. Глухой удар вывел меня из ступора. Я отбежал к противоположной стене, не отводя взгляд от гиганта. Чёрные бусины смотрели прямо в душу. Ещё удар. Кажется, стекло должно было треснуть, разлететься со звонким смехом по всей студии от жесткого тяжелого клюва. И не было ничего яркого в этом кошмаре. Ни звонких звуков, ни приятных красок, ни веры в спасение.

   Я не знаю, сколько времени прошло с прибытия монстра. Стук не становился чаще, птеродактиль, как заколдованный, монотонно отводил и опускал на стекло клюв. Время не шло. Оно застыло, переливалось по пространству, как воск, но не шло вперёд. Я сидел в дальнем углу студии, обхватив голову руками и тихо смеялся. Впустить чудовище или сидеть тут, не глядя в окно, но прекрасно зная, что за ним происходит, и ждать, когда сумасшествие постучится в черепную коробку? Но он и так уже во всю долбит своим проклятым, изъеденным временем клювом прямо в мозг! После очередного удара я рывком встал, с болью и непониманием посмотрел на ящера. Чёрный глаз продолжал сверлить меня беспрестанно. Подойдя к окну, я выдохнул и рывком открыл его. Вместо влажного питерского свежего воздуха в нос ударил запах рыбы, древности и мокрых, почти гнилых досок. Я отшатнулся в сторону. Пару секунд в студии висела тишина. Затем тёмно-красный, влажный от мороси и тумана клюв медленно просунулся в комнату, когти крепко вцепились в подоконник и боковую раму старого окна. На мгновенье доисторический ящер замер и вдруг рывком ворвался в студию. С клекотом Птеро повернулся ко мне и я, наконец, увидел во взгляде монстра Бездну. То была бездна времени, знаний, опыта, памяти. Неожиданно приятный баритон в голове произнёс:

- Ты думал, всё закончилось? Нет, всё только начинается….

Бездна улыбнулась мне, засмеялась громким, клокочущим смехом и хищно разинула пасть.

    Я плохо помню, что происходило дальше. Образы, мысли неслись паровозом в моей голове, перемежались, смешивались. Птеро говорил непрерывно. Его беспристрастный взгляд упёрся в мои глаза. Пытка длилась вечность, время, казалось, шло не вперёд, а вспять. Телепатические сигналы монстра сводили меня с ума, заставляли мозг лихорадочно работать, анализировать массивы новой информации. Попытки убежать из жуткой комнаты, прогнать чудовище, отвлечься и не слышать его не увенчались успехом. За какие-то несколько часов я знал каждую мысль, посещавшую Петра Великого в молодости. При чём здесь я?! При чём здесь он?! Каждую идею, эмоцию русского императора передавал мне гость.

- Зачем? Зачем ты делаешь это? В чём моя вина? – слёзы боли и отчаянья текли из моих глаз, я вопрошал своего мучителя и не получал ответа, лишь новая боль, новые знания. В конце концов, мой перегревшийся, разваливающийся на куски от жуткого страдания мозг помутился. Нет, это не было похоже на сонное забвение. Скорее, на смерть. Всё вокруг плавно тускнело, я успел лишь услышать прощальные слова Птеро:

- Я предупреждал тебя, что это только начало. Я вернусь завтра. И послезавтра ты можешь ждать моего прихода. Не откроешь окна – сойдёшь с ума от постоянного стука и усталости. Будешь впускать меня – у тебя появится шанс. Так будет до тех пор, пока ты не будешь готов!  

Сказав эти странные, мутные, как моё сознание, слова, Птеро растворился в воздухе, издав прощальный крик….

    Утром я смог встать лишь по третьему будильнику. Недорогой сенсорный «Самсунг» надрывно пищал под ухом. На часах – семь утра. «Опоздал! Чёрт! Что за сон?!». Быстро вскочив, я бросился в уборную. К счастью, студия не такая большая, всё под рукой. Благодаря спешке, кошмар ночи постучался клювом в мозг лишь перед самым выходом. Взглядом, полным отрешения и муки, я окинул студию. Уходя, я был уверен, что сегодня съеду….

- Ты почему такой убитый? – Антон дёрнул меня за плечо. Он выглядел озабоченно. После пар мы двинулись по домам.  

- Всё в порядке. Я просто… плохо спал сегодня.

- С чего бы это? Вчера мы неплохо погуляли, сон должен был быть крепким. Может, что-то случилось?

- Чёрт! Мы же выпивали! – простонал я, неожиданно засмеявшись. Этот смех был страшен даже для меня: он звучал неестественно, истерично. Я вновь вспомнил хозяина студии. «Надо найти его телефон! Чёрт, он же не оставил мне никаких контактов!».

- Что с тобой, чёрт возьми?! Ты сам не свой! Очнись! – Антон потряс меня за плечи, глядя прямо в глаза.

- Прости, я объясню тебе всё потом. Приходи сегодня вечером. Возьми… водки…

Сказав эти слова, я обошёл друга и двинулся прочь. Мысли о переезде больше не посещали меня, что-то внутри неистово кричало, что именно я должен перенести это испытание. Возможно, такие идеи связаны с моей излишней амбициозностью. Я летел по улицам, не разбирая дороги, желание спать пересиливало здравый смысл. Неожиданно яркая вывеска старого кафе, приютившегося где-то в закоулках Питерских улиц, заставила меня остановиться. Буквы, подсвеченные неоном, гласили: Pterodactyloidea.

    Почему я назвал это место старым? Не знаю. Вид деревянного крыльца с резными перилами, так контрастно смотрящегося на фоне бетонных зданий и неоновых вывесок, дышал стариной. А ещё, на треугольной крыше крыльца сидел Птеро. Он смотрел на проходящих по переулку людей своим неживым, безучастным взглядом. Зубатый рот моего мучителя, казалось, искривился в зверском подобие улыбки, когда я встретился глазами с деревянной статуэткой. Как бы я хотел идти дальше! Но внутреннее ощущение квеста не отпускало. Я чувствовал, это странное кафе хранит в своих древних стенах ответы на все мои вопросы. Наверно, я зря в детстве так много играл в пошаговые компьютерные игры….

   Внутри кафе выглядело ещё более странным. Запахи блюд смешивались с приятным ароматом дерева, посетителей не было, за барной стойкой стоял старик и настойчиво вытирал тарелку. Казалось, он меня не видел. Это позволило мне какое-то время постоять в дверях и осмотреться. На стене, прямо напротив входа, висел портрет Петра I. На потолке не было привычных люстр, в элегантных подсвечниках стояли свечи. Видимо, хозяин кафе очень любит старый стиль.

- Любил, - тихо сказал старик, не отрываясь от своего дела. Я вздрогнул.

- Что… простите?

- А, молодой человек, здравствуйте! Наконец-то, первый посетитель за сегодня! Наверно, людей пугает наш слегка… хм… необычный гость на крыше. Но это ничего, скоро он улетит, так скоро, как получит своё! – старик заговорил быстро и суетливо убрал из рук тарелку и тряпку. Его голубые, жизнерадостные глаза глядели мне прямо в душу, от чего становилось слегка не по себе.

 - Наверно, Вы хотите поподробнее услышать об этом месте? Судя по Вашей растерянности, Вам далеко не до еды сейчас, мой друг. Что ж, присаживайтесь поудобнее и слушайте! Рассказ мой будет долог….

       Не по-летнему холодный ветер рвал на нём плащ, развивал чёрные волосы. Зоркие глаза Петра оглядывали болотистую местность и непокорную, бурную Неву. На реку русских царь смотрел особенно долго. Чёрная вода сталкивалась, рождая множество брызг, рвалась на берег, прерывисто дыша. Петр улыбнулся, он ликовал: скоро на этом месте будет построена русская крепость, закрывающая северные водные границы страны. И даже эта река однажды очнётся, закованная в гранит!

    В эту же ночь Петру приснился странный сон. Сквозь молочно-белый свет к нему шла молодая девушка с серыми глазами, чёрными струящимися волосами и бледной кожей. Она была стройна, даже худа, смотрела на царя невинно и с интересом. Подойдя вплотную к Петру, девушка мягким голосом, вкрадчиво и спокойно сказала:

- Не делай этого. Ты прекрасно понимаешь, что я не позволю тебе безнаказанно нарушить мой покой.

Сладкое упоение сном слетело с мужчины, как одеяло, сдёрнутое холодными пальцами убийцы. Страх пронзил тело фигурным клинком, залёг в животе. Царь вдруг осознал, что не может пошевелится.

- Я вижу, ты не отступишься, - продолжала девушка, положив нежную руку на грудь Петра, - Но знай же, когда твои строители найдут череп монстра – тебе не уйти от моего гнева!

Глаза красавицы загорелись ледяным огнём, пальцы крепко вонзились в плечи царя, словно когти орла. Пётр не мог отвести взгляда от лица девушки, стремительно преобразовывающегося. Гнев разрушил красоту, сорвал вуаль прелести с её черт. Наконец, крик ужаса вырвался из уст мужчины, он проснулся, дико оглядываясь. Петр не сразу понял, что крепко сжимает в руке свой кинжал. Успокоившись, царь позвал слугу.

  - Это всего лишь ночной кошмар, Ваше Величество! – отвечал на расспросы господина заспанный молодой человек в ночном наряде. Петр ничего не отвечал ему, с изумлением ощупывая еле заметные раны на плечах….

     На следующий день русский царь отправился к мудрому человеку, старому волхву. Пётр не верил волхвам. Но в этот раз не видел иного выхода. Выслушав царя, старик отвечал:

 - Тёмная сила сгустилась над твоим челом. Ты в великой думе. Думаю, что ночной визит нанесла тебе сама Царица-Нева. Должно, царь, послушать её и уйти отсюда подобру-поздорову. Проклятия древних ведьм страшны!

 - Не дури меня, старик! На этом месте будет стоять русская крепость! И никто, слышишь, никто, будь то ведьмы или люди, не помешает мне!

Подобными гневными речами осыпал волхва Пётр и ушёл. Старик лишь покачал головой и склонил голову вслед….

    - Царь батюшка, Ваше Величество, мужики кричат, говорят, чудовище нашли! Бояться они дальше работать, всё крестятся да молятся, чёрт бы их побрал!

Взволнованный голос одного из приближённых заставил царя резко поднять голову от чертежей будущего города. Что-то бурча себе под нос Пётр вылетел из шатра, как метеор, и бросился к скоплению людей В карьере один из них нашёл жуткий череп. Мужики стояли вокруг ямы, крестились и переговаривались. Слышался недовольный шёпот: «Чёрт его потянул на нечистом месте крепость ставить, тьфу ты!», потом: «Тише, тише ты! Сам царь идёт!». Гробовая тишина повисла над людьми. Пётр в пару шагов спустился вниз, к страшной находке, поднял ее, не обращая внимания на испуганные возгласы людей, и смазал грязь рукавом. В руках царя покоился древний череп доисторического зверя.

-Monstrum… - прошептал царь, уставившись в пустые, бездонные глазницы и с холодеющим сердцем наблюдая, как бездна улыбается ему наивной улыбкой нежной девушки-Невы…. На месте находки Пётр и основал таверну. Да-да, это здание стоит здесь с тех самых пор.

Завороженный обстановкой и историей, я аккуратно спросил замолчавшего, задумчивого старика, что же было дальше.

  - Дальше? А что дальше? Никто не знает. Пётр ничего и никому больше не рассказывал о своих снах. Он очень переменился. Говорят, что череп он выкинул в Неву и что-то кричал, маша руками и ругаясь. А пивнушку эту назвал Pterodactyloidea. Тогда никто не знал, что это означает. Да и сам Пётр вряд ли осознавал смысл слова. Здесь царь очень любил отдыхать. Говорят, работал как мужик простой и пил также. Заковал он Неву в гранит. Долго билась река, противилась, рыдала. Всё без толку. Да только не смог Пётр избежать гнева ведьмы, прибрала его Нева к себе. У Лахты, говорят, схватила его костлявая.

- А в чём же заключалось само проклятие? – не стерпел я.

- Эх, я надеялся, что ты догадливее, - хитро улыбнулся старик и подмигнул. Он стремительно вышел из-за стойки и с невероятной прытью дошёл до меня, - А теперь мне пора, прости, мил человек! Время пришло закрываться! И так четвертый век…

Дальше я ничего не смог услышать. Сильные жилистые руки схватили меня и выкинули за дверь. Больно ударившись, я вскочил и захотел вернуться, обида и недосказанность не давали спокойно уйти. Странный стук заставил остановится. Подняв глаза, я увидел Птеро. Он хмуро смотрел с крыши и монотонно постукивал когтем. Заорав, я кинулся прочь из этого непонятного места, забыв обиду и любопытство.

    Когда страх утих, я сбавил ход и, отдышавшись, огляделся вокруг. Нева текла внизу чёрным полотном. Древняя набережная открылась мне совсем в другом свете. Я медленно шёл по брусчатке, проводил рукой по гранитным перилам и чувствовал ответное тепло от древнего камня. Нева, словно огромная, загнанная в угол и сжатая в клещи змея, шипела и стонала, брызгая белой пеной. Мне вдруг стало жаль реку. Она, такая сильная и могучая, была покорена смертным царём. И даже его гибель не принесла Деве-Неве удовлетворения. И вот она в граните. Вечно голодная и свирепая. Но кто знает, может когда-нибудь люди смогут растопить её лёд своими сердцами. Я увидел молодую пару, парня и хрупкую девушку, у перил и улыбнулся. Впервые с самого приезда я посмотрел на Санкт-Петербург по-другому. Древние дома улыбались мне в ответ, а прохожие странно смотрели на неторопливого юношу, медленно бредущего по центральным улицам и улыбающегося.

     Домой возвращаться не хотелось. Я даже не понял, как быстро изменилось моё настроение. В старой студии темно. Я закрыл дверь, повернул ключ и замер. Щёлкнул выключатель. В комнате пусто, непередаваемый запах дома достиг ноздрей, наполнил воспоминаниями. Антон позвонил мне, пока я гулял по городу и сказал, что сегодня зайти не сможет. Но я на него не в обиде. Не ужиная, я завалился спать уставший и довольный.

    Ночью всё повторилось. Явился Птеро и, забравшись в окно, сел напротив. Но в этот раз птеродактиль сидел молча.

- Что-то не так? – спросил я, всё ещё внутренне содрогаясь.

- Нет. Всё в порядке. Ты готов. Сейчас, или никогда! – скрипуче отвечал мой мучитель. Или, всё-таки, учитель….

- К чему?

Птеро вдруг выбил окно мощным ударом клюва. Уши заложило. Туман, как молоко, залил комнату. Птеродактиль залез в проём и обернулся.

- Полетели. Я покажу тебе кое-что.

Страх вновь парализовал меня. Ноги стали ватными, неподвижными. Но я всё же заставил себя подойти к динозавру и положить руку на его загривок. Кожа монстра была твёрдой, но удивительно тёплой и нежной одновременно. Забравшись на мощную спину ящера, я приготовился к худшему. Секунду мы не двигались. Вдруг Птеро оттолкнулся лапами от стены. Полёт. Незабываемое ощущение лёгкости и свободы. Плавные взмахи крыл возносили нас всё выше и выше над городом. Красота Питера завораживала. Описав круг над Петропавловской крепостью, мы вошли в пике и пролетели над самой водой. Птеро задел кончиком крыла тёмную гладь Невы, и та сморщилась от щекотки. Позже мы заслонили Луну над Зимним садом, поднялись в глубины воздушного океана. Внизу лежал Питер, его огни, предчувствуя утро, только загорались. Незабываемый вид, он схватил меня за горло и не давал вздохнуть. Мы пролетали так всю ночь, мотались из стороны в сторону, входили в крутые пике и крутили такие виражи, от которых шла кругом голова…. Я смотрел на город, слушал дыхание и мысли его создателя. Именно в этот момент пришло осознание того, что моя жизнь больше никогда не станет прежней.

   Совсем под утро Птеро высадил меня в квартире. Секунду промолчав, он сказал:

- Тот старик в таверне всё тебе рассказал. Правда, он упустил один момент. Саму суть проклятья.

Образ птеродактиля, древнего monstrum, рассосался в пространстве. Передо мной стоял никто иной, как Пётр I.

    - Проклятье, которым меня одарила ведьма-река, не может сняться, пока я не найду человека, способного понять старого дурака и взять на себя его ношу.

Пётр заискивающе улыбнулся и протянул руку. Я не спешил отвечать на рукопожатие и непонимающе посмотрел на русского императора:

- Что это значит, «взять ношу»?

- Тебе нужно… помочь Неве. Ослабить плачевное влияние человека на реку. Тем более ты выполнил уже половину требований - получил знания. Все остальные мучения, к счастью, выпали на мою долю. Тебе надо лишь продолжить дело.

Секунду посомневавшись, я нерешительно сжал сильную руку Петра. Он ещё раз улыбнулся и, прошептав «Удачи», исчез. На кресле у окна лежал костюм птеродактиля….

    Я посмотрел на часы. Ровно шесть. Решимость начать всё с начала приходит неожиданно. Явления Птеро перестали беспокоить мой сон, я наладил прежние отношения с Антоном. Правда, рассказать ему всё не решился. Последнее время, по неведомой мне причине, мысли о Лене всё чаще и чаще возникали в моей голове. Я уже начал работу по сохранению экологии Невы, делал всё возможное. Но чего-то не хватало….  

- Привет! – я, наконец, увидел такие знакомые глаза и лёгкую улыбку.

- Привет, Лена, - небольшое гранитное ожерелье на шее девушки привлекло моё внимание. Внезапная догадка вызвала дрожь по спине. Я поднял глаза. Лена улыбалась, её лицо вдруг напомнило мне что-то смутное…. Тёмные глаза девушки загадочно блестели.    

Беловские чтения - литературный семинар 2018 (Даниил Разанецкий)


Даниил Разанецкий живёт в Санкт-Петербурге. Ему 17 лет и, конечно, пока рано говорить о том будет ли он писателем - прозаиком или поэтом... Может, он пойдёт совсем другим путём по жизни. Но то, что у парня, есть талант, чутьё на слово (хотя ещё много и подражательности)  - безусловно. Интересно посмотреть, что дальше будет...

Даниил Разанецкий

Кот и дождь

 Начнём, пожалуй, с того, что лил дождь.  

Это был не обычный летний дождик, а сильный и долгий ливень. Он лил уже очень-очень давно, возможно он лил всегда и не было такого времени, когда бы не шел дождь. Каждый день люди просыпались и засыпали под шум капель, гулко стучащих по крыше. А низкое небо вечно было закрыто серыми свинцовыми тучами, которые висели так низко, что с верхних этажей высотных домов их можно было даже потрогать руками - днем они светлели, а ближе к вечеру становились темно-синими с малиновыми полосами на самом горизонте. В это время дождь становился лиловым, и весь мокрый и зябкий город вместе с ним окрашивался в нежно-розовый сумрак, пока тучи совсем не гасли. Тогда дождь шел в темноте. И только светофоры и фары машин выхватывали влажный и холодный воздух из темноты.

  Мокрый асфальт блестел под ногами, мокрые и хмурые деревья шумели парках и скверах, осыпая каплями янтарные звезды фонарей, а мокрые дома тихо спали, не слыша людей и машин.

  Под одной из бетонных крыш, которые обычно служат навесом у парадной,  спал рыжий кот. Он тоже был изрядно мокрый и грязный. Спал кот, свернувшись клубком. Иногда хвост его дёргался во сне и уши смешно вздрагивали, смахивая ледяные капли дождя.

  Коту точно снилось что-то хорошее. Вот только он не знал, что. Кот видел во сне чистое небо - холодное и глубокое как море. Оно было ослепительно голубым, без единого облачка на нём. И только огромный золотой диск переваливался из-за горизонта. Кот не знал, что это солнце. Он смотрел на слепящее колесо и грелся в его лучах. Ему чудилось, что дождя вовсе нет, и небо без облаков вправду существует. Полосы света освещали кота и всё вокруг. Они отражались в окнах весёлыми искрами, играли на листьях деревьев и цветов. Свет обнимал город, словно это было самое дорогое, что есть у него.

  Вдруг что-то холодное и мокрое капнуло прямо на кота. Он вздрогнул, потянулся и, жадно глотая влажный воздух, зевнул. Кот открыл глаза. По-прежнему в темноте лил дождь. Все так же фонари и желтые лампочки квартир неровными пятнами отражались в лужах.

   Открылась тяжелая дверь парадной и вышел Хозяин. Он посмотрел на Кота и спросил:
- Ну и что ты тут сидишь? Я тебя искал.
Кот не ответил. Хозяин присел рядом и закурил. Капли дождя недовольно шипели, падая на уголёк сигареты, и к запаху мокрого мира прибавился едкий дым.
- Как ты думаешь, что там, за облаками? - спросил кот. Он встал и, отряхнувшись, подошел к Хозяину. Тот накрыл кота теплой курткой.
- Не знаю. Никто не знает. Ты же слышал вчера по радио – ученые пока не нашли ответ. Может, там и нет ничего вовсе.

- Как? Совсем ничего? – удивился Кот.

- Не знаю, – снова ответил Хозяин.
Они молчали. Хозяин докурил.
- Знаешь, а я думаю там, за облаками обязательно что-то есть. Огромный золотой диск, который освещает все вокруг. Его лучи греют и отражаются в стеклах, а небо там глубокое, как море, - сказал кот.
Хозяин улыбнулся.
- Да? Тебе просто приснилось. Этот ливень льёт и будет лить вечность. Так устроен мир.
Кот прижался к нему и прошептал в ответ:
- Нет. Я верю.
Они снова молчали. На этот раз долго. В конце концов Кот опять уснул, и Хозяин, завернув его в куртку, открыл тяжелую дверь парадной и зашагал по грязным, тускло освещенным пролётам лестницы. Дверь хлопнула, и теперь у подъезда одиноко капал бесконечный дождь.
Прошел еще час и окно на 6 этаже наконец погасло. На улице стало совсем темно и холодно.

  Вдруг в городе появилась тишина.

Она была тут впервые и оттого боязливо окружала дома и удивленно заглядывала в окна, вытирая разводы от капель. Тишина посмотрела на небо – оно было глубокое, как море.

Вы правы.

 Да.

 Совсем кончился.

 Дождь кончился.

Туман

Лес остался позади.

Теперь начались бескрайние поля и перелески. Столбы с проводами тянулись далеко-далеко, куда-то туда, где берут начало все провода и столбы...
Прохладный ветерок обдувал лицо, я неторопливо крутил усталыми ногами педали моего старого велосипеда.
Оглянулся. Солнце садилось и багряное небо светилось над проводами. Огненно розовые облака медленно уходили вдаль.
Проехал небольшое озеро, отражающее багровевшие облака, и свернул с дороги.
Положив велосипед на землю, я ходил среди травы, вдыхая прохладный влажный воздух, пронизанный последними лучами солнца и тем бескрайним запахом летнего вечера, который невозможно описать, наполненным тысячами ароматов...
Тихо допевали последние песни птицы, и одна за другой засыпали. Становилось все тише и тише. Только кузнечики еще весело стрекотали в бескрайних полях.
Цветы один за другим закрывали свои бутоны и никли, чтобы завтра опять распуститься...
Простояв у озера минут с 10 и передохнув, я сделал пару глотков из фляги и снова заколесил по пустой магистрали....
Солнце село, небо на западе медленно темнело, облака из розового приобретали темно-синий цвет, на востоке небо уже почти почернело, первая звезда зажглась надо мной...
В низинах начал собираться туман, белесые сгустки поднимались над канавами и озерцами, а я все ехал и ехал.
Было тихо. Тишину нарушал лишь шорох колес и редкий гул ветра.
Ночь медленно опускалась на поля, только на западе оставалась голубая полоска и чуть розовые по краю облака.
Туман медленно заливал поля, перелески, озерца, пустующую трассу...
Дорога за мной через километр становилась неразличима из-за белого марева, но впереди тумана еще не было. Было так же тихо. Столбы с проводами так же уносились в туман... Где-то далеко взвыла и затихла гулко электричка, последняя на сегодня...
Стало тихо и сыро.
Туман уже обступал меня спереди и сзади, справа и слева. А я все ехал и ехал...
Вдруг на горизонте появилась звездочка, маленькая и еле различимая в наплывшем сыром мраке…
Я все ехал и ехал в оглушающей тишине посреди бескрайних полей, ставших еще бескрайнее от тумана...
Я ехал к звездочке... она была единственным знаком и ориентиром. Теперь зажглись огни, и фонарь за фонарем уносились в белесую мглу, а звездочка все росла, и желтый свет манил меня сквозь туман.
Она становилась все больше и больше, я ехал все быстрее и быстрее...
Дорога брала правее звездочки и я съехал на тропку, едва не угодив в
придорожную канаву из-за стелющегося непроглядного тумана.
Звездочка стала приобретать форму и вскоре, как сквозь белое полотно, я увидел прямоугольник окна.
Я оглянулся: туман, туман и огоньки столбов с проводами, уходящими туда, где берут начало, быть может, все провода и столбы.
А там, за бесконечными полями и лесом, за озерами и за непроглядным туманом, где-то далеко-далеко стоял город и мигал тусклыми радужными огнями светофоров и домов...

Я открыл калитку, завез велосипед и щелкнул замком. Кусты сирени наполняли туманный мрак ароматом.
Первым, кого я увидел, был Кот. Глаза его светились как две желтые мутные от белесого воздуха фары... Кот прыгал ко мне нелепо, словно боялся замочить лапы в тумане.
Он обнял меня, и я обнял Кота.
Он тихо и гулко спросил:
- Ну, как?
- Живой, как видишь, - улыбнулся я в ответ.
Кот поправил усы и тоже улыбнулся.
Из дома выбежала Мудрая птица и крепко обняла меня.
- Устал? Есть будешь?
- Ага, только сперва переоденусь.
Я кивнул и зашагал к дому, загребая ногами мокрый полумрак. Дом представлял из себя комнатку с верандой, обрамленной хмелем и метровыми папоротниками.
Шагнув на веранду, я увидел сидящую Сову:
- Привет, ба!
- Здравствуй, здравствуй… Мы уж заждались! Думали, приедешь или нет? А тут еще и туман этот...
- Красиво... только поначалу, потом видно плохо.
- Ну да, я боялась, поворот проедешь.
-Да вроде ничего, правда, на повороте чуть в канаву не заехал!
- В канаву?
- Угу…
- Осторожней надо, туман же, он путь закрывает. Ну, садись, я тебе чай с мелиссой сделала...
Шагнув в комнату, я огляделся. Все было на своих местах, равно как и год назад, когда я здесь был...
Желтая лампочка над дверным проемом, кровать, в углу под камуфляжными куртками подушки, в другом - старый, маленький, ростом с Сову, холодильник, напротив меня полка с книгами, некоторые из них подарены мною.
Справа небольшой столик, маленькая закоптившаяся печка, труба от нее вся в гари уходила в стену... огонь весело трещал и отблески играли на потолке. Рядом с печкой связки дров. Я открыл задвижку и положил поленце на пылающие угли...

Мы сидели на веранде, пили чай с мелиссой, Кот жевал валерьянку. И гулко вздыхал, будто мехи...
Говорили о жизни, я рассказал о своих успехах, о том, что произошло за последние месяцы, ...о городе... Разговор тянулся медленно, было похоже, что время остановилось и мы сидели у уютного огонька вечность...
  Туман тем временем сгустился еще больше и подступал к самому дому...
А мы были маленькой звездочкой посреди ночи и туманных безбрежных морей...
Перед тем, как уснуть, я спросил:
- Кот, кому я нужен? Как ты думаешь, кто-нибудь меня по-настоящему любит?
- Я не знаю точно, - тихо, как всегда, отозвался рыжий огромный Кот, - но могу сказать, что ты нужен нам, ты нужен Сове, ты нужен Мудрой птице, ты нужен мне, родителям … точно нужен нам здесь... возможно, что еще кому-то...
- Хорошо тут, Кот...
- Да..., - тихо-тихо, уже засыпая, ответил мне он... и я заснул, а за окном сквозь мокрое марево тумана тянулись провода и столбы... тянулись среди тьмы и тумана туда, где берут начало все провода и столбы...

Солнце ударило мне в глаза, я жадно глотнул прохладный воздух... теплый ветер трепыхал занавеску, а солнце слепило через окно...
Я открыл дверь: тётя Наташа пила чай на веранде, Бабушка не спеша шла к дому с пучком мелиссы в руке, а Барсик,  подергивая ухом, дремал на стуле. Я погладил его:
- Привет, Кот...
И вдруг услышал его шепот:

«Помни туман… запомни его на всю жизнь»...

Библиотека для победителей

26 октября 120-летие отмечала библиотека в Вотче... Что такое Вотча и где это? Мест с таким названием по Руси, наверное, тысячи. Я пишу о той Вотче, что находится в Вологодском районе. Если проехать 60 с лишним вёрст от Вологды вдоль Кубенского озера и в селе Новленском повернуть налево, окажешься на дороге ведущей в сказку. В сказочную Русь с невысокими холмами, полями и лесами, с деревеньками, в которых стоят ещё настоящие избы и строятся новые дома... Проедешь деревню с волшебным названием Волшницы, а там и отворотка на деревню Вотчу, давшую название всей местности. Ещё дальше дорога ведёт на заповедный Красный берег... Но мы в этот раз остановимся в деревне Севастьяново - здесь Вотчинская библиотека, здесь и клуб, в котором проходил праздник.
Я оговорюсь, чтобы не упрекнули меня в приукрашивании: хватает и здесь, на Вотче, бед - это и обанкроченный совхоз, и пустующие дома, умершие деревни, и недостаток рабочих мест... Все беды нынешней сельской России не миновали Вотчу.
Но сегодня - о празднике. Библиотеке исполнилось 120 лет. Открыта она была при земской школе, пережила несколько политических формаций, напитала знаниями тысячи людей, среди которых и Герои Советского Союза, и любимый народом киноактер Николай Олялин, и оставшиеся в памяти лишь своей семьи, своих однодеревенцев, крестьяне, пахавшие отчую землю и эту же землю защищавшие на полях брани. Они читали правильные книги и потому - победили.
Были времена, когда книгоноши разносили книги из этой библиотеки по совхозным бригадам, в поля и на фермы, когда количество подписных изданий, поступавших в библиотеку исчислялось десятками... Ныне - подписка оформлена на три издания, а новые книги поступают, в основном, от добровольных дарителей.
И всё-таки - библиотека живёт, и красиво, весело, многолюдно празднует свой юбилей. Приехали поздравить библиотеку и её читателей руководители районного управления культуры, молодёжной политики и туризма Ю. П. Дурягина и О. А. Полещук, директор районной библиотеки Т. И. Карпова, глава Новленского сельского поселения С. В. Черепанова, коллеги библиотекари со всего района, глава крестьянско-фермерского хозяйства А. А. Механиков и, главное, пришли читатели - пожилые и молодые, дети и старики. Все поздравляли библиотеку и ее бессменную заведующую с 1980 (!) года Надежду Леонидовну Ячменнову.
И всё было, как должно быть на хорошем, добром празднике: выступали артисты, дарились подарки, звучали песни, аплодисменты, смех...
Я глубоко убеждён: невозможно победить народ, который так празднует юбилей своей библиотеки.

Беловские чтения - литературный семинар 2018 (Евгений Поздняков)

В Вологде завершились V Беловские чтения. И уже третий год в рамках чтений проводится семинар молодых авторов. растет число участников семинара, ширится география...

Представляю здесь рассказ одного из самых интересных участников Евгения Позднякова из Хабаровска. Автору 19 лет. Творческая перспектива перед ним широкая...

Евгений Поздняков
                                                               
КРАСКИ

– Макс, тебе плохо?

– Нет… Конечно, нет. С чего ты взяла, мам?

– Даже не знаю! Посмотрись в зеркало – ты позеленел.

Он испуганно опустил голову. Слегка дрожащие ладони приобрели болотный оттенок, отдаленно напоминающий цвет кожи огромных жаб. В его голове крутилось столько мыслей, что мальчик попросту не успевал следить за эмоциями! Нахлынула волна страха. На кончиках пальцев медленно проявлялись крохотные фиолетовые пятна.

– В чем дело, Макс? –продолжила мама. – Голова болит? Живот? Опять наелся всякой гадости в «Макдональдсе»?

Кажется, она ни о чем не догадывается… Пока. Тела людей зеленеют только в трех случаях: во время болезненных ощущений, из-за чувства отвращения и… При наличии неприятных мыслей. С возрастом это учатся скрывать, но он был всего лишь подростком, поэтому стоило ему вспомнить школьных задир или… Или тщетные попытки заговорить с отличницей Машей, его тело тут же приобретало неприятный оттенок. Рассказывать о проблемах родителям Макс отчего-то боялся.

Ладони налились фиолетовым цветом.

– Макс, хватит молчать! – прикрикнула мама. Из-за злости ее кожа должна была стать розовато-красной, но она уже несколько лет работала в банке, а потому научилась придерживаться одной цветовой гаммы – серой. – Отвечай – у тебя что-то болит?

– Нет, мам, – фиолетовый коварно подбирался к локтям. – Честно, мам. Ничего.

– Может, не пойдешь в школу? Ты мне не нравишься.

Шум в ванной прекратился. Почистив зубы, отец вернулся в кухню, к семье. Его кожа ничем не отличалась от материнской.

– Отстань от ребенка, Алина, – зевнул он. - Пускай хоть дома не сдерживается.

Отец потянулся за газетой. На секунду Максу показалось, что неловкий разговор окончен, от чего его тело стало понемногу сереть.

– Брось, Кирилл, – ответила она, вытирая посуду. – Ему все равно, где и перед кем менять цвета!

– Это нормально для подростков…

– Нет! Ненормально! Он в шестом классе! Все его сверстники уже научились поддерживать серость, а наш… То позеленеет, то станет фиолетовым… Не хватало еще покраснеть от любви на людях!

– Хватит! – отец ударил кулаком по столу. Максу даже показалось, что его кожа, в районе запястья, слегка почернела. – Перестань!

Мама отвернулась к стене. Обычно, она справлялась с грязными тарелками моментально, однако сейчас из ее рук почему-то долго не могло вырваться старое голубое блюдце.

– Уже восемь часов? – спросила она, не смотря на отца. - Ты успеешь отвезти его на занятия?

– Конечно. Рабочий день начинается в девять, так что все будет окей. Кстати, ты читала статью…

– Вы опаздываете.

– Разве? Тут же десять минут езды…

– Все равно. Опаздываете.

Они стояли друг напротив друга. Молча. Абсолютно серые. Ни капли бирюзового или синего… Серые. Абсолютно.

– Действительно, опаздываем, – отец демонстративно посмотрел на часы. – Одевайся, Макс. Я подожду в машине.

Дверь захлопнулась. Мама продолжала стоять лицом к стене. Спрыгнув со стула, мальчик подошел к вешалке. Протянув руку за курткой, он заметил, как на ладонях выскакивают зеленые пятна. Почему родители так часто ссорятся? Чего они добиваются? И почему они постоянно ругаются… Из-за его кожи?

– Макс! - окрикнула его мама.

– Что?

– У тебя точно ничего не болит?

– Все хорошо, мам. Честно.

Прикрыв дверь, Макс выбежал на улицу. Стояла чудесная ране-октябрьская погода: солнечные лучи нежно касались серого лица, а прохладный ветер заботливо ласкал пожелтевшую листву. Добежав до машины, мальчик случайно увидел свое отражение в лобовом стекле: его щеки наливались приятным золотистым оттенком.

– Хватит любоваться собой, – проворчал отец. – Залезай скорее.

Школа располагалась неподалеку от их дома – в десяти минутах езды. Дорога на занятия, по мнению Макса, была лучшей частью дня: он с любопытством рассматривал мир по ту сторону стекла, надеясь разглядеть хоть несколько людей с румяными щеками. Ему ужасно хотелось найти товарищей по несчастью, ведь порой, мальчишке казалось, будто бы обидное прозвище «Радуга» привязалось только к нему. Увы, на глаза попадались бесконечные серые лица…

– Макс, - отвлек его отец, - ты читал статью?

– Пап, я не читаю твоих газет. Как и мама.

– Да, точно. Забыл. В любом случае, думаю, тебе будет интересно услышать последние новости.

– У нас построят аквапарк? – радостно спросил золотощекий мальчуган.

– Нет. Все куда серьезнее: наш мэр прилюдно побагровел.

За окном промелькнул детский сад. Когда-то Макс был его воспитанником. Интересно, здесь до сих пор наказывают за излишнюю «цветастость»?

– Это плохо, пап?

– Конечно. Особенно, учитывая обстоятельства, при которых все произошло.

– Что случилось?

– Ничего особенного: он решил провести встречу с обычными жителями города, на которой ему задали неудобный вопрос. Про коррупцию…

– Коррупцию?

– Ох, прости. Все время забываю, что ты еще ребенок. Его спросили о том, ворует ли он деньги, после чего мэр побагровел. Не смог скрыть волнения. Понимаешь, к чему я веду?

– Нет…

– Господи, Макс! Я, конечно, не поддерживаю то, что мама срывается на тебя, но… Она ведь права. Нужно учиться сдерживать эмоции! Знаешь, сколько проблем у мэра после этой встречи? Куча! Его даже хотят отстранить от должности раньше срока! В нашем мире нужно оставаться серым при любых обстоятельствах, пойми! Это ненормально, когда все видят твой страх или неуверенность…

Остаток пути они провели молча. Наконец за окном показалось здание школы. Сотни детей толпились у порога, ожидая открытия дверей.

– Пойми, Макс, - прервал тишину отец, - мы… Я говорю это не потому, что плохо к тебе отношусь, наоборот – я люблю тебя! А вся эта ерунда с кожей… В нашем мире так нельзя, Макс. Это плохо. Очень плохо.

– Я понимаю, пап, – его ладони приобрели розоватый оттенок.

– Тебе нечего стыдиться. Просто пообещай, что будешь стараться сдерживаться.

– Обещаю, пап.

– Хорошо. А теперь беги на уроки.

Не расслышав отцовское: «Удачи!», Макс вошел в длинный школьный коридор. Стараясь скрыть появление зеленых пятен на руках, рванул к 426 аудитории. Он дико стеснялся своих одноклассников, от чего при встрече с ними, в его голове всплывали неприятные воспоминания о насмешках и дурацких прозвищах, которые ему не давали только самые ленивые.

– Почему ты сегодня не фиолетовый? – спросил серокожий сосед по парте.

– Не знаю, – пробурчал Макс. – Настроение не то.

Прозвучал звонок. В класс вошла строгая учительница математики Анастасия Сергеевна, чье лицо, казалось, никогда не знало широкой палитры цветов. Дети, отбросив все лишние разговоры, резко встали со своих мест. Пренебрежительно махнув рукой, преподавательница принялась писать тему урока на старинной черной доске.

– Извините, - раздался скромный голос, - можно войти?

– Мария, заходите быстрее! И впредь не опаздывайте!

В класс вошла серокожая отличница Маша. Аккуратно разложив вещи на парте, она начала конспектировать каждое слово Анастасии Сергеевны в тетрадь.

Маша! Это из-за нее все утро кожа Макса держала зеленый цвет.  Маша давно нравилась ему. Еще со второго класса, когда ее родители переехали в этот отдаленный город. В детстве, наблюдая за ней, его тело приобретало золотой цвет. «От радости!» - оправдывался он перед мальчишками. Однако теперь он испытывал совершенно другие чувства… Какие-то… Излишне взрослые? Несколько недель назад ему неожиданно захотелось, чтобы Маша перестала общаться с надоедливым Вовой, а недавно, в столовой, он совершенно случайно понял, что ее губы имеют особенную… Привлекательность. Все это заставляло его не сводить глаз с милой серокожей девчонки. Однако он не переставал думать о том, что стоит ему дать слабину, как все в классе узнают его страшную тайну…

– Радуга! – испуганно прошептал сосед по парте. – Твои ладони… Они становятся красными…

Макс с ужасом посмотрел на свои руки. Они были искристо-рубинового цвета, как у всех… Влюбленных! Нужно срочно перестать смотреть на нее! Отвлечься! Подумать о чем-то плохом, о чем-то отвратительном… Но как? Он ведь несколько дней планировал этот час… Клеил дурацкую валентинку! Придумывал признание! И сейчас, когда все необходимое лежит в его портфеле… Как можно думать о чем-либо другом?

– Ты совсем сдурел? – продолжал сосед. – Твоя шея! Она…

– Я знаю! Знаю!

Макс тщетно пытался растянуть рубашку, прикрыть лицо ладонями, но… Красный цвет был сильнее. Чувства были сильнее! Остался единственный выход! Рисковый, но все же…

– Анастасия Сергеевна! Можно выйти!

– Максим, эта тема крайне важна! – учительница отвернулась от доски. – Дай мне закончить. Что с твоей кожей? Почему она… Такая красная?

Все дети посмотрели на Макса. Под дружный смех ребят, он прикрыл лицо небольшим портфелем.

– Ты… Ты позволяешь себе проявлять чувства на уроке? – закричала Анастасия Сергеевна. – Ты должен быть серым! Это цвет вовлеченности в современную жизнь, а ты… Ты смеешь краснеть! Мало того, что отвлекаешься сам, так вдобавок ты отвлекаешь и своих одноклассников!

– Простите, я…

– Что ты? Что ты? Признавайся, на кого ты смотрел!

– На Машу, Анастасия Сергеевна! – ответил сосед по парте. – Он давно к ней что-то… Испытывает.

– Возмутительно! Ты хочешь, чтобы она тоже перестала контролировать себя? Как ты посмел вводить отличницу в такое неловкое положение?  Да как тебе такое в голову могло прийти!

– Я… Я не хотел…

– Максим, ты перешел все границы! Сколько раз на моих уроках ты зеленел или становился фиолетовым? Тысячи! А когда выпал первый снег… Ты стал золотым! От радости! Это нужно прекращать. Для таких, как ты есть отдельные школы. Я звоню твоим родителям. Пускай срываются с работы и говорят с директором о своем нерадивом чаде прямо сейчас.

Остаток урока прошел скомкано: никто не следил за тем, как Анастасия Сергеевна пишет на доске уравнения. Всем было куда интереснее наблюдать за алой кожей Максима. Маша, смущенная ситуацией, хоть и сдерживалась из-зо всех сил, чтобы не засмущаться, все равно слегка побагровела. Учительница написала ей замечание в дневник. За слабость.

Родители добрались до школы крайне быстро: уже через полчаса они стояли у дверей кабинета директора. Мать угрюмо ворчала, называя Максима позором семьи, а отец, печально вздыхая, неустанно повторял:

– Макс, я же просил…

Максима попросили подождать снаружи. Присев на скамейку, он принялся рассматривать бесконечный поток школьников, спешащих в столовую на перемене. Все серые. Абсолютно серые. Даже Маша, которая неожиданно появилась из-за угла. Сжимая в руке дневник, она еле сдерживала слезы. Это было ее первое замечание в жизни. Посмотрев в сторону кабинета директора, отличница заметила Макса, от чего его кожа снова загорелась алым цветом. Не отрывая глаз от обидчика, Маша продолжала стоять на месте. Неожиданно, Максим заметил, что ее тело приобретает болезненно-зеленый оттенок. Ее кожа покрывалась яркими болотными пятнами, чего раньше никогда не случалось. Макс помнил: тела людей зеленеют в нескольких случаях: из-за боли, неприятных воспоминаний или… Из-за отвращения. Отвращения к нему. К Максу.

Сложившаяся ситуация заставила его на минуту возненавидеть всех и за все: кожа Макса медленно наполнялась черным цветом, вытесняя собой все неловкости алых тонов. Прозвучал звонок. Маша побежала на урок. Ненависть сменилась безразличием. Черный сменился серым.

Из кабинета вышли родители.

– Пойдем домой, Макс, – отец похлопал его по плечу. – На сегодня учебы хватит.

В машине Максим ни разу не поменял цвета. Его не радовала солнечная погода, он не переживал по поводу сложившейся ситуации, он не опасался скорого наказания… Всю дорогу он оставался серым.

С этого дня кожа Макса не меняла цвета.

Отношения
в семье наладились.  

Дом в тысячу лет

Дом в тысячу лет

«Посреди Тимонихи красуется по сей день дом, построенный мозолистыми руками отца, отличного мастера по плотницкому и столярному делу. Не зря же зимами с артелью строил Москву… Этот дом продан, усечён, перестроен. Зимовочку Василий Иванович откупил, подремонтировал – ради памяти отцовской, ради памяти бабушки, которая всех пятерых тут в зыбке качала. Сени выбрали, и зимовка оказалась на отшибе.  Один автор в запале вещает, что дом, где Василий Иванович с мамой Анфисой Ивановной принимали многочисленных гостей писателя, купил Василий Иванович позднее. Зачем покупать родительский дом?! Здесь мама родилась, училась, вышла замуж… Тут жили мы все и сегодня приезжаем на лето», - пишет Александра ивановна Мартьянова (младшая сестра Василия Белова).

В очерке Александра Брагина приведены слова Анфисы Ивановны: «Из этого дома я замуж вышла (о нынешнем беловском доме говорит – Д. Е.). Тёткин дом. Меня, вишь, тётка воспитала… А Васю в тридцать втором родила там… - Она указывает на дорогу, где из-за высокой избы выглядывает угол дома, непривычного для Тимонихи, выстроенного из бруса.  - Дом-от, как сундук. Мой-то в отходе бывал, плотничал. Где-то углядел эдакий. До того мы с ним в развалюхе жили… А лес высмотрел километров за семь. Вдвоём брус-от пилили. И сюда волочили… Ребят вырастила. Поразъехались они. Кто учиться, кто куда. Тётка померла. Я Васе и пишу: как с домами-то быть – одна я на две избы? Продать разве какой? Вася мне отписывает, мол, как сама решишь, нам дом в деревне ни к чему. Ну, я сундук-то и продала… Вася потом одумался. А было, от деревни-то отрёкся. Теперь вот жалеет, что отцов дом продала».

… Вспоминаю эпизод одной из поездок в Тимониху (где-то в середине 2000-х). В Вологде проходил выездной секретариат Союза писателей, а на следующий день большой автобус вёз писателей со всей России в «ольховую страну», на родину Белова. И было гостевание в Тимонихе, уха и баня (уже новая, отстроенная после пожара). И вот стоит у дома Беловых (дом, доставшийся матери Василия Ивановича от её деда и тётки) писатель Владимир Личутин, фигурой схожий с Беловым – невысокий, коренастый, щурит и без того маленькие глаза, смотрит на стены дома, хлопает ладонью по бревну и говорит:

- Этому дому тысяча лет!

Кто-то, не помню кто, тут же возражает ему:

- Лет сто будет.

- А я говорю – тысяча! - щурит, чуть ли не зло, глаза.

- Да какая тысяча… - растерянно отвечает оппонент, не понимая – смеётся Личутин или всерьёз.

- Тысяча лет! Давайте попросим радио-углеродный анализ провести…

Спорить с Личутиным бесполезно – тысяча дак тысяча… Для него важно, думаю, было не просто переспорить, а доказать древность (а то и извечность) русских людей на этой земле, богатырей-волотов, которые лишь и могли возвести такие хоромы…

                         

Сам Василий Белов в документальной повести «Раздумья на родине» пишет: «Собственно, детство моё прошло не в этом доме, он не отцовский. Отцовский же дом продан. Этот дом остался нам от бабки Ермошихи. Он, как и большинство старинных северных домов, велик и обширен: пятистенок с шестью окнами по фасаду, с подвалом и с несколькими хлевами и сенниками, с въездом и сенными перевалами. По подсчётам старожилов, дом был срублен ещё до реформы 1861 года, то есть стоит на земле второе столетие».

"Литературный маяк" - октябрь 2018

Вышел из печати октябрьский выпуск «Литературного маяка».

https://vk.com/doc320010262_478734783?hash=8276e50e99b99cd095&dl=853bffdc692b309165

Открывает номер, в преддверии «Беловских чтений», которые стартую на Вологодчине 22 октября, литературное исследование (в сокращении) Леонида Вересова, историка литературы из Череповца. В нем рассказывается о порой непростых отношениях Василия Белова и Северо-Западного книжного издательства.

Продолжает номер заметка о посещении школьниками из Вологодского района в день рождения Сергея Есенина памятного камня на месте церкви св. Кирика и Иулиты, в которой в 1917 году Есенин венчался с Зинаидой Райх.

С творчеством замечательного  поэта из Санкт-Петербурга Валентина Голубева приглашает познакомиться подборка его стихотворений.

«Встреча с открытой душой» - литературная встреча, посвященная дню рождения замечательного поэта, уроженца Вологодского района, Сергея Чухина (12. 10. 1945 – 16. 10. 1985), состоялась 11 октября в селе Кубенском. Об этом заметка сотрудника Вологодской районной библиотеки Марины Серовой.

В этот же день в Кубенском начал свою работу клуб детского чтения и творчества «Фонарик». Так же, «Фонарик», назвал свой новый рассказ Дмитрий Ермаков…

Свой юбилейный день рождения отпразднует 23 октября замечательный поэт, живущий в городе Никольске, Василий Мишенёв. Большую подборку его стихотворений читатели прочитают на последней полосе газеты.

Ольховая страна Василия Белова

Ольховая страна

Сегодня, чтобы из Вологды попасть в Тимониху, надо ехать до Харовска по хорошей асфальтовой дороге, потом ещё 70 км до деревни Белова – тоже вполне приличная (усилиями Василия Ивановича) дорога. Правда, в последние годы её разбили большегрузные лесовозы, и в межсезонье – осенью, весной – она снова трудно проходима для автобуса или легковушки.

Едешь, и чем дальше от города, тем гуще ольшаник вдоль дороги, тем выше и шире дома-хоромы в деревнях (жаль только, что многие из них уже пустые).

Промелькнула деревня, и снова ольховые стены вдоль дороги…

Ольха, пожалуй, самое «беловское» дерево, чаще всего упоминается в его произведениях – от ранних стихов до рассказов и романов.

Вот в самой первой книжке – сборнике стихов «Деревенька моя лесная» (1961  г.):

     ОЛЬХА У ДОРОГИ

     На земле неволожной

     От подзола и мха,

     Сиротой придорожной

     Притулилась ольха.

     И в жару, и в морозы

     Из ольховой страны

     Плыли мимо обозы

     Необъятной длины.

     Уезжая, скрипели

     От чувалов и фляг,

     Возвращались—гремели,

     Потому — порожняк.

     Днём и ночью колёса

     Рвали жилы корней

     И ольховые росы

     Обивали с ветвей.

     И любого возницу

     Угораздило тут

     Либо выломать вицу,

     Либо вырезать прут.

     И обидным и странным

     Мне казалось не раз,

     Что ольховые раны

     Заживали тотчас;

     Что недолго сочится,

     Не горька, не густа,

     Из коры сукровица

     На больные места.

     Только ветры обдуют,

     Ополощут дождём —

     Не узнать молодую

     Под зелёным огнём.

     Ей моё преклоненье,

     Восхищенье моё

     За такое терпенье,

     За живучесть её.

А уже в романе «Кануны» одна из деревень названа Ольховицей, конечно же, не случайно… Эта ольховая дорога  через всю жизнь Белова прошла, через все его книги.

«Ольховая страна» - родина Василия Белова… Вон и Тимониха прилегла на пологом угоре… Ныне – пять-шесть домов, в два из них приезжают летом (один дом – Беловых), постоянно не живёт никто. Когда-то в деревне было двадцать с лишним, отнюдь не пустых, домов.

Здесь, на берегу речки Сохты, разливающейся на излуке в озерцо, в заповедных этих местах деревенского лада (к сожалению и разлада), политых крестьянским потом и вдовьими слезами, и жили предки писателя.

В справочнике читаю: «Сохта – река в России, протекает в Харовском районе Вологодской области. Устье реки находится в 97 км по левому берегу реки Уфтюга. Длина реки составляет 10 км. Сохта вытекает с западной стороны озера Лесное, расположенного в 7 км к северо-западу от деревни Поповка (центра Азлецкого сельского поселения). Течёт на запад, крупных притоков не имеет. По берегам деревни Азлецкого сельского поселения: Вахруниха, Дружинино (левый берег); Тимониха, Лобаниха, Алферовская, Гридинская (правый берег). Сохта впадает в Уфтюгу (ту самую, в которой «зародился» Ёрш Ершович – Д. Е.) выше деревни Крутец».

И всего-то десять километров  длина речки, а шесть деревень на её берегах жили.

… Стоя на берегу Сохты, подумал я вот о чём: Белов, Гаврилин, Рубцов – все они с одного берега. Сохта впадает в Уфтюгу, та – в Кубенское озеро, на другой стороне которого жил с матерью Валера Гаврилин. С крыши детского дома (Воздвиженского храма), в котором работала его мать, Валера смотрел в голубую даль озера, где покачивался в волнах бело-розовый кораблик – островной Спасо-Каменный монастырь. Может, там, на берегу Кубенского озера, и услышал он детским сердечком свои «Перезвоны». А много-много лет спустя Белов будет писать повесть о нём «Голос, рождённый под Вологдой».  А из Кубенского озера вытекает Сухона, вбирающая в себя десятки притоков, среди них и река Толшма, на берегу которой стоит село Никольское, та самая «деревня Никола, где кончил начальную школу» Николай Рубцов…

Все с одного берега. У Белова и Гаврилина отцы погибли на фронте. Рубцов долго считал отца погибшим, и хотя он был жив, но так и остался для Николая Рубцова потерянным, позднейшая их встреча уже ничего не изменила… «Литературным отцом» и Белова, и Рубцова стал прошедший войну Александр Яшин.

А если посмотреть внимательно на карту – увидим, что и Яшин, и Ольга Фокина, и Романов, и Чухин с этих же берегов. И именно они стали той самой «вологодской школой».

Но это было потом, а до того – каждый в своей деревеньке, на берегу своей речки, в своё время жил и ещё не знал о будущей судьбе…

Ничего не знал и Вася Белов, он ещё лишь открывал для себя мир избы, двора, деревни, ольховой своей родины…

По данным археологов освоение территории нынешнего Харовского района людьми началось более восьми тысяч лет назад. И, между прочим, уже тогда люди изготавливали из кремня не только орудия охоты, но и топоры, тёсла, долота, стамески – инструменты очень знакомые и нынешним столярам и плотникам, героям «Плотницких рассказов» и других произведений Белова… А уж лодки-долблёнки, в которых плавали по Сохте, Уфтюге, Кубенскому озеру или Сухоне тысячу лет назад, наверняка, мало чем отличались от тех, в которых приходилось плавать Василию Белову и его землякам. Всё в мире взаимосвязано, время – неразрывная цепь, дёрни за один конец – отзовётся на другом…

Местность эта, берега речки Сохты, соседних рек и озёр, была освоены и заселена славянами, в те времена, когда новгородцы открывали водные пути встреч солнцу, древними волоками перебирались из Белого озера в Кубенское и далее шли по Сухоне, попутно осваивали притоки, поднимались к верховьям, ставили погосты, сближались с местной весью и чудью…

Просторная, в пологих, покрытых лесами холмах, с реками и озёрами земля досталась предкам Белова. Здесь-то и появилась деревенька Тимониха, каких сотни тысяч в России.

«По-видимому, потомки новгородских ушкуйников разжились по здешним лесам, расселились по озёрам и речкам, которые и по сей день текут в лощинах, вырытых ледниками. Скупая эта земля, пропитанная потом моих предков, понемногу утрачивала новгородское буйство. Мужики жили хоть и бедно, да вольно: жгли подсеки, пороли медведей, сеяли на гарях лён, ячмень и молились Николе. Тогда ещё не свернулась в жилах вольнолюбивая кровь: «в смутное время» ватажка голодных иноземцев, дошедшая сюда, погибла под топорами и кольями. Разбойники успели спалить церковь и разорить Тимониху, Вахруниху и ещё многие деревни», - писал Белов в «Раздумьях на родине».

«… Пичиха, Чичириха, Тимониха, Вахруниха, Лобаниха, Заозерье, Алфёровская, Гридинская, Помазиха. Они, девять этих селений, составляли когда-то Никольский приход или Сохотскую волость», - пишет Белов в «документальном рассказе» «Без вести пропавшие». Там же о судьбе Сохотской Никольской церкви: «Церковь над озером поляки спалили, но она была вновь выстроена в честь Николая Чудотворца… К тому же с приделами Успенья Богородицы и Симеона Богоприимца. В 1737 году, за двести лет до большевицких колхозов, «у попа Павла Александрова при церкви Николая Чудотворца на Сохте в девяти деревнях обретается 226 человек. Священнослужителей – 9… В 1862 году мои земляки освятили новый каменный храм о двух престолах. Одна церковь была тёплая, зимняя, другая летняя. Через шестьдесят лет коммунисты сперва закрыли, затем осквернили храм. Они сбросили и увезли куда-то колокола. Зимнюю церковь и колокольню разрушили, а в летнем храме устроили школу, где я и учился по две зимы…» Пройдут ещё годы и уже в 90-х годах 20 века Василий Белов, с помощью своих друзей Анатолия Заболоцкого и Валерия Страхова, восстановит то, что осталось от храма, впервые за много лет в нём зазвучат слова молитвы и зажгутся огоньки свечей…

В 1929 году (в «год великого перелома»), по найденным Беловым в архиве данным, в Тимонихе было: домов – 23, гумён – 14, амбаров – 12, бань – 16, сенных сараев около 20. Перед началом Великой Отечественной войны оставалось уже лишь 12 домов (и ни в один мужики с войны не вернулись), в 90-е годы – 6 домов…

«Судьба Тимонихи типична для многих тысяч русских деревень, для всего так называемого Нечерноземья. Там, где со времён Даниила Заточника звучали песни и бегали ребятишки, дымились трубы, мычали коровы, теперь одна трава и кусты», - с горечью говорил Белов о судьбе своей малой родины в 90-х годах 20 века.

Кружевное приданое (из "Кружевных сказок")

КРУЖЕВНОЕ ПРИДАНОЕ

- Вилюшку или там плетешок – это всякий сможет, если постарается. А вот насновку сделать хорошую – это уже надо настоящей мастерицей быть. Должна насновка быть ровной, твёрдой, как зерно… Я-то? Да что про меня говорить, сколько себя помню – всё с нитками да коклюшками. И сёстры плели, и мать, и бабка… Жили всяко – и добро, и не больно добро. А кружево всегда выручало.

Каждая деушка  приданое в сундуке копила – полотна куски, рубахи, дорожки тканые, кружево обязательно уж… И всё своими руками. Ой, как над приданым-то тряслись дак.

У меня тоже сундук был, как же, и приданое не хуже, чем у других…  А замуж бесприданой ушла!.. Как получилось-то?

А как… Колхозы-ти начались – сперва-то не больно в них пошли. Особенно бабы против были… Потом ничего: кого уговорами, кого как, почти всех в колхоз загнали. А мой папа упорной был, не знаю и пошто уж такой. Нет сказал, не пойду в колхоз. Ладно – сперва вроде ничего, живём, как жили. А жили не богато, но и не бедно. Детей-то – я восьмая была. Четыре брата, да четыре сестры нас дак. Все робили. Лошади у нас две были, коровы тоже две, да телята когда-дак, да овцы, да гуси, куры… Земля была, конечно. Овёс, ячмень, лён сеяли. Да огород у дома, да сад. Всё своё было. Работы всем хватало. Ну, вот мы-то, сёстры-ти, и кружева  ещё плели…  

Из сестёр я одна уж незамужняя оставалась. Да братья ещё двое неженатые. Один в Красной Армии служил. Тут и начинают нас кулачить. Всех, кто в колхоз-то не вступил.

Ой, что делалось-то. Всё забрали, и дом забрали… Только, говорят, спасло нас, что на Печёру-ти не сослали – это, что брат в армии служил. Выселили нас из нашего дома, сперва в баньку старую… Потом уж папа домик-развалюшку в соседней деревеньке купил или даром выпросил, не знаю… А мне помню ничего не жалко, а жалко сундука-то моего с приданым. Ведь и его взяли. Думала и с ума-то рехнусь. Спасибо матушке родной – выходила меня, ведь слегла я в горячке с горя такого…

Думала, всё – не приедет за мной суженый, тот, что на Рождество на санках катал.  Нет, приехал после Пасхи. Свататься.  Я тут сама и вылезла: нету, мол, никакого приданого у меня, так и езжай, дроля, отсюда, не позорь меня.

А он-то и говорит: «Добра мы вместе наживём, только выходи за меня!»

Вот и вышла я за него. К нему в соседнюю деревню уехала. Он колхозником был, так и я вступила. А отец с матерью – до чего упорные были, так и не пошли в колхоз. А братья-то вступили, как же… Хотя, сперва и не брали ещё – мол, кулаченые…

В колхози-ти? Да всем занималась, куда пошлют – и в поле на льне, и коров доила…  А кружева плела всегда – артель была, мастер ездил каждый месяц, собирал, новый заказ давал, деньги платил. Без кружевного-то промысла так не знаю, как бы и прожили… А я ещё и кроме заказа плела, да в сундук складывала, помнила, что у меня-то приданого не было. Дак складывала – думала, может, дочке пригодится…

Потом война была. Тут уж всех прировняло – кулаченых, не кулаченых, колхозников, единоличников… На всех одна беда.

Мой-то, слава Богу, вернулся…

Кружева-ти? А так всё и плела, и сдавала, и в сундук прибирала. Потом артель закрылась, мол, спрос упал. Да и те, что в сундук убирала – ни дочери не понадобились, ни внучке – не модно, мол…  А вот правнучка приехала, да и спрашивает: «Бабушка, покажи-ка мне кружева твои». Сундук-то открыла да и ахнула. «Это же, говорит, настоящее сокровище! В музей, - говорит, - надо». Ну, надо – так бери, пусть люди смотрят, пусть молодые кружевницы учатся – мне не жалко.

В Вологде, слышьте-ка, музей по кружеву открылся – пригодилось  моё кружевное приданое…

… Бабушке Кате почти сто лет. Многое помнит старая кружевница.

"Литературный маяк" - сентябрь 2018

Вышел сентябрьский номер газеты "Литературный маяк".
https://vk.com/doc320010262_475872030?hash=105952a108dbec1cd2&dl=eaefc46fb7567ce47f

Сентябрьский номер «Литературного маяка» по большей части посвящён проходившему в Вологде 12 – 14 сентября фестивалю «Рубцовская осень».

Открывает номер слово Сергея Багрова, известного русского писателя, друга Николая Рубцова – «Бескорыстный подарок», в котором Сергей Петрович рассуждает о том, кем был Рубцов для современников и кем стал для всего русского народа в наши дни.

«Пророк Рубцов и огненный Белов» - отчёт о не совсем обычной пресс-конференции перед началом «Рубцовской осени».

Шекснинец Артём Бабичев, недавно ставший лауреатом первой степени Международной премии «Филантроп», поделился своими впечатлениями о поездке в Москву в материале «Долгий путь к премии».

Стихи тарножанина Александра Силинского, посвящены деревне, природе, вере, написаны в русле рубцовской традиции.

Как всегда интересно исследование краеведа из Усть-Печеньги Александра Кузнецова «Кубинское или Кубенское».

«Дух поддержат поле и река» - эссе Виктора Тарасевича, публикуется в память о нём. Ветеран газеты «Маяк», талантливый журналист, поэт, прозаик, он ушёл из жизни в конце августа.

«Открытка из прошлого. Нежданный лист «Рубцовской осени» - маленькая литературная сенсация от Леонида Вересова. О том, как в последний день фестиваля явился миру ещё один, ранее неизвестный, автограф Николая Рубцова.

Пророк Рубцов и огненный Белов. Слово Александра Михайлова

Пророк Рубцов и огненный Белов. Слово Александра Михайлова

Обычно пресс-конференция – это скучное официальное мероприятие. Но не так было 12-го сентября на пресс-конференции фестиваля «Рубцовская осень». Заслуга в этом, конечно же, журналистки Ирины Цветковой – организатора и бессменной ведущей всех фестивалей (а ведь нынешний уже 21-й). Нет, были, конечно, и официальные лица, и их выступления, даже не слишком официальные… Хорошо и неофициально говорил профессор Виктор Бараков…

Но я начну с того, что вышел с гитарой наш замечательный бард Владимир Сергеев и запел «До конца, до тихого креста…»

И почётный гость фестиваля, народный артист России Александр Михайлов сначала внимательно слушал, а потом достал мобильный телефон и стал снимать, а потом ещё поинтересовался, где и как можно услышать записи Владимира…

И вот Александр Михайлов говорит:

- Я с волнением слушал эту песню… Всегда охватывает волнение, когда соприкасаешься с нашими велики поэтами: Есениным, Рубцовым, Пушкиным, Лермонтовым… Это счастье, что мы рождены в России, вместе с нашими многострадальными поэтами. Почти всегда их короткая жизнь заканчивалась трагически. Какая-то чудовищная закономерность в том, что они так мало живут…  Сегодня я был в музее-квартире Василия Белова и меня поразила одна деталь… Я не знал этого… Я был знаком с Василием Ивановичем, был и на последнем его творческом вечере, который проходил в храме Христа Спасителя. Там произошёл удивительный эпизод. Василий Иванович схватил за рукав политика Сергея Миронова. Белов тряс его за рукав и повторял: «Крым, когда Крым, Крым, Крым верните…»  Кто-то мог подумать, что это бред… Но ведь через какое-то время Крым вернулся к России. Такие люди, как Василий Белов, как наши поэты – это провидцы… Когда-то я прочитал стихотворение Николай Рубцова «Мне лошадь встретилась в кустах…», которое было написано лет шестьдесят назад, оно поразило меня своей провидческой силой. Я его прочитаю…

И Александр Яковлевич, без бумажки, по памяти, прочитал это стихотворение…

Мне лошадь встретилась в кустах

И вздрогнул я. А было поздно.

В любой воде таился страх,

В любом сарае сенокосном…

Зачем она в такой глуши

Явилась мне в такую пору?

Мы были две живых души,

Но неспособных к разговору.

Мы были разных два лица,

Хотя имели по два глаза.

Мы жутко так, не до конца,

Переглянулись по два раза.

И я спешил – признаюсь вам –

С одною мыслью к домочадцам:

Что лучше разным существам

В местах тревожных –

Не встречаться!

Это стихотворение «Вечернее происшествие», написанное Рубцовым в середине шестидесятых. Что же в нём увидел Александр Михайлов провидческого? Он не сказал, но ведь мы и так чувствуем, о чём предупреждал нас Рубцов, а чтобы объяснить, что чувствуем, надо, пожалуй, опять Рубцова же и прочитать…

Но вернусь к Александру Михайлову. Он продолжал:

- Вот откуда это у Рубцова?.. На своих выступлениях я прошу об одной маленькой детали, и если просьба не исполняется, мне бывает неудобно. Я прошу, чтобы на сцене была свеча. Любая. Чтобы был живой огонёк, это как мосток между зрителем и мной. И я начинаю со стихотворения «Русский огонёк»…

И он прочитал это стихотворение, которое я не буду здесь полностью приводить. Кое-где артист делал маленькие оговорки, может, и правда путал или забывал слова, а может даже так и задумано, но, с этими ошибками, заметными «знатокам» Рубцова, как-то ещё ближе становится и Михайлов, и Рубцов и то, что они говорят нам…

- Вот это беспокойство, вот этот огонёк, он, наверное, прослеживается по всему поэтическому ряду Николая Рубцова. Как всё обострено у него. Вот «Взбегу на холм…» - это же опять провидчество, о сегодняшнем дне. Я не исключаю, что скоро снова будет на Руси топот копыт и кровопролитие. Рубцов это чувствовал… Но есть пласт людей, которые не принимали Рубцова при жизни, и сегодня не принимают. Это русофобы. Их русофобия достигла таких размеров, что разъединила, поссорила уже целые народы. Такие люди как Рубцов – провидцы и пророки, их любовь к России, их тревога о её будущем – пронзительны, как стрела… Сегодня идёт атака на нашу молодежь, дебилизация нашей молодёжи. Море трупов и крови на экранах телевизоров, которые ведь выливаются и в жизнь… Даже на канале «Культура» очень редки поэтические вечера, а в основном – непонятные люди, которые работают на разрушение духовных основ. Нужно чтобы в нашу жизнь вернулись Пушкин, Тютчев, Рубцов…

Вот о чём говорил Александр Михайлов.

Я ещё попросил рассказать, что же, всё-таки, поразило его в музее-квартире Василия Белова.

- Меня поразил стол в его кабинете. На крышке стола  есть тёмное пятно, углубление. Оказывается, однажды, он прямо на столе стал жечь страницы рукописи, которые ему, видимо, не нравились… Конечно, его родные всё потушили, проветрили комнату… Но, представляете, какое отношение к слову! Белов – и языки пламени. Белов, жгущий свои страницы – это же образ, моментально показывающий человека!

Вот такой был разговор, за который я благодарен Александру Михайлову.

Добавлю, что в конце встречи председатель Вологодского регионального Союза писателей-краеведов Виктор Борисов вручил Александру Михайлову памятную медаль «Николай Рубцов».

Смещение (рассказ)

Написал рассказ...

Смещение

... А нынче уже и вековечные приметы не сбываются. Вон – черёмуха вовсю цветёт, а
никакого похолодания нет. Жара. Жара и дурманящий запах цветущей черёмухи… Что
ж, не удивительно – вчера прочитал (в интернете, конечно же), что земная ось за
последние годы сместилась на несколько сантиметров… Всё меняется, смещается… В
лучшую ли сторону?..

... А нынче уже и вековечные приметы не сбываются. Вон – черёмуха вовсю цветёт, а никакого похолодания нет. Жара. Жара и дурманящий запах цветущей черёмухи… Что ж, не удивительно – вчера прочитал (в интернете, конечно же), что земная ось за последние годы сместилась на несколько сантиметров… Всё меняется, смещается… В лучшую ли сторону?..

Примерно так думает высокий, подтянутый, в белой рубашке поло, в светло-серых идеально отглаженных брюках, в белых «мокасинах», мужчина лет около пятидесяти, с короткими, расчёсанными на косой пробор, начинающими седеть, волосами.  

 Он идёт по городской набережной к пешеходному мосту, ведущему в центр города. Идёт энергично, целеустремлённо, будто бы по какому-то важному делу. Но никакого дела у него сейчас нет. Зовут его Сергей Семёнович. Фамилия – Зуев.

Ещё издали он увидел, что у входа на мост что-то происходит. Преграждая дорогу, натянута полосатая лента, рядом стоит полицейский, на мосту копошатся мужики в оранжевых жилетках. Люди, подходя к мосту, идут дальше, в обход через следующий мост…

Подошёл:

- А что случилось? - спросил у полицейского. Тот, молодой, круглолицый, с ленцой взглянул на него и, промолчав, отвернулся.

 - Плита из моста выпала, прямо в реку, в интернете написано, - сказал какой-то парень, разворачивая свой уродливый низкий велосипедик.  - Он говорил это своему приятелю, сидевшему на таком же транспорте. Парни развернулись и поехали дальше по набережной. Зуев, услышав сказанное, покачал головой. Об аварийном состоянии моста  было известно давно. Всё собирались закрыть его на ремонт и вот – дождались. Ещё неделю назад Зуев первым узнал бы от экстренных служб о случившемся. В любое время бы доложили. А сейчас…

     А сейчас, как и все, двинул в обход. Потому что дело-то на том берегу у него всё-таки есть…

     Даже не «дело» - гораздо больше. В больнице лежит его тётушка, тётя Оля, бездетная сестра отца, практически заменившая когда-то ему мать. И он знает, что она умирает. Всё, что мог сделать для неё, он сделал: отдельная палата, лекарства, сиделка… Каждый день не надолго, но заходит к ней. Ну, а если что, то ему сразу же позвонят.

     Он идёт по набережной, по выщербленному местами асфальту тротуара, расцвеченного тенями кустов и пятнами света…

     Впрочем, пора уже и поближе познакомиться: Сергей Семёнович Зуев – многолетний чиновник. Последнее место службы – начальник социо-культурного отдела администрации города. А на данный момент он – «временно безработный».

     Зуев усмехнулся, потому что он и сам сейчас думал о том, что он безработный. Уже неделя как… Уже неделю молчит его телефон, уже неделю не едет он утром в администрацию, не сидит на совещаниях, не распекает подчинённых. Нет у него подчинённых. Но зато и сам он никому не подчинён. Удивительное чувство свободы, которое он испытывал, кажется, лишь в детстве во время каникул… И всё было бы даже хорошо, если бы не тётя Оля в больнице.

     Даже жена сказала: «Ну и ладно, отдыхай, жди предложения». Он и сам знает, что предложение будет, что «такие кадры на дороге не валяются». Знает, а и побаивается: а что как не будет предложения-то?..

     Идёт по мосту, забитому машинами, по узкому тротуару… Жара и бензинная вонь. Налетел от воды освежающий ветерок, и на мгновение стало легче…

     Зуев сразу решил, что будет ходить пешком – машину дочери отдал, пусть ездит в институт. Жена – заместитель директора городского Дома культуры – на своей ездит. Ну, а он пока что ходит пешком – надо держать себя в форме…

     Но продолжим знакомство. Родился и жил Зуев в посёлке неподалёку от областного  центра. Он запомнил большого и очень красивого человека, который был, а потом его не стало – это отец. Серёже пять лет. За столом сидело много людей, мама дала Серёже апельсин и отвела в другую комнату. На окне были ледяные потёки. Из желоба в деревянном подоконнике на пол капала вода. За стеной поминали его отца, но он ещё не понимал этого…

     Мать вскоре начала строить новую семейную жизнь. А Серёжа стал жить с тётей Олей (сестрой отца) в том же посёлке, и мама иногда приезжала к ним в гости из города…

     После окончания школы Сергей поступил в местный сельскохозяйственный институт на «зоотехнию и ветеринарию». Дело в том, что в их посёлке и окрестностях располагался известный на всю страну колхоз, занимавшийся, в основном, разведением кроликов.  

     Волна кролиководства прокатилась по стране одновременно с «кукурузизацией», вместе с ней же благополучно и схлынула. И только в их колхозе кролиководство осталось основной отраслью и статьёй доходов. Колхоз процветал. Два председателя, последовательно, стали Героями Социалистического труда… Нынешний председатель начинал тоже ещё при советской власти, но звёздочку Героя получить не успел – не стало Союза. Предприятие выстояло в годы перестройки и дикого первичного «рынка», и сегодня остаётся крепко стоящим на ногах сельхозкооперативом… Впрочем в то время, когда Сергей Зуев поступал учиться на ветеринара, ни о каком «рынке» не было и речи, социалистический строй казался незыблемым, а в колхозе молодым специалистам давали хорошие зарплаты и квартиры. Так что у него был серьёзный и долговременный план – выучиться и вернуться в колхоз, стать главным ветврачом, а там, глядишь, и председателем…  Тётя Оля его устремления одобряла…

     После первого курса он сходил в армию… Не очень хотелось, но понятия «откосить» тогда не было (во всяком случае – он такого слова не знал). Отслужил в погранвойсках и снова вернулся в институт. Начиналось новое время – перестройка. В это время он и сошёлся-подружился с комсоргом курса Игорем Судейкиным. Вскоре Судейкин возглавил весь институтский комсомол (Зуев был его замом), а потом, неожиданно, стал бизнесменом и владельцем кооперативного кафе в одном из институтских общежитий.

     Другой приятель Зуева, тоже активный комсомолец, в те же времена, Коля  Власов, «ушёл в церковь», оставил институт и поступил в открывшееся в городе Духовное училище.

     Время было такое: бывшие комсомольцы уходили или в бизнес или в церковь…

     Спустившись с моста,  Зуев зашёл в магазин. Тёте Оле нельзя, практически, ничего, но он покупает йогурт, фруктовое пюре, питьевую воду… И, ничего не поделаешь, вскоре входит в здание городской больницы, поднимается на нужный этаж, идёт по длинному коридору… Молодая санитарка кивает и, молча, выходит из палаты. Тётя Оля накрыта простынёй, голова на подушке иссохшая, в седом венчике. Одни глаза, глядящие уже за этот мир, и впадины щёк. Не сразу, но увидела она его, чуть дрогнуло лицо уголками губ.

     - Здравствуй, тётя Оля. Ну, как ты? Хочешь чего-нибудь?

     И услышал едва прошелестевшее: «Водички».

   Стакан с холодной кипячёной водой стоял тут же, прикрытый блюдцем. Зуев черпал воду чайной ложкой и подносил к сухим, обметанным синевой губам. Но почти вся вода стекала по щекам. Сергей Семёнович салфеткой вытер воду. Тётя Оля прошелестела: «Спасибо», - и прикрыла глаза пергаментными веками.

     Зуев осторожно коснулся её руки, желтоватой, сухой, так осторожно, чтобы не повредить готовую, кажется, порваться кожу, в синих прожилках вен. Веки чуть дрогнули.

   - Ну, до свидания, тётя Оля, я ещё зайду, - сказал он и поднялся…

И вдруг ему показалось, что она снова что-то сказала.

- Что, что?

Она что-то говорила, но он не мог понять.

- Я приду завтра, - сказал.

В палату вошла санитарка, а он поспешно вышел. Ему навстречу по коридору шёл давний знакомый заведующий отделением, неизменный оптимист-весельчак, в белом халате, плотно облегающем солидный живот. Сейчас он поспешно убрал с губ улыбку и протянул Зуеву пухлую ладонь.

    - Ну, что? - спросил Сергей Семёнович, пожимая руку, не ожидая ответа.

    Заведующий вздохнул.

     - Всё возможное делаем, но вы ведь понимаете, - и неожиданно улыбнулся.

     - Да-да…

     Зуев вышел в уличную жару. В больничном саду цвела черёмуха. От её запаха заболела голова.

     Он перешёл дорогу и вышел к реке, к церкви недавно отреставрированной и открытой. Это больничный храм. И в нём служит отец Николай Власов…

Зуев посмотрел в телефон – пропущенных звонков не было. Подошёл автобус, конечная остановка которого в его родном пригородном посёлке, в котором он мог бы, между прочим, и по сей день работать, например, главным зоотехником или ветеринаром… Зуев усмехнулся и, неожиданно, сел в автобус. Купил у толстой неповоротливой кондукторши билет и, впервые за много лет, поехал в общественном транспорте. Да и в родном посёлке он не бывал уже давно.

«Может, позвонить, Михалычу?» - подумал и решил не звонить. Михалыч, тот самый председатель колхоза, ныне кооператива. К нему и собирался в юности идти работать Зуев.

И всего-то двадцать минут – и вот автобус встал на площадке перед Домом культуры. Рядом и контора сельскохозяйственного кооператива. Зуев, не давая себе особо задумываться, сразу туда и пошёл…

Прошёл мимо приоткрытых дверей в кабинеты специалистов… В бухгалтерии гудит большой вентилятор… В приёмной тоже вентилятор.

Секретарь, женщина средних лет, на его вопрос кивнула. Смотрела она, явно, силясь узнать Зуева… Сергей Семёнович прошёл в кабинет.

Виктор Михайлович Павлов, увидев его, поднялся из-за стола, с дорогого кожаного кресла – всё такой же большой и могучий. На Зуева с удивлением глядел, протягивая ладонь размером с небольшую сковородку.

- Здравствуй,  Виктор Михалыч, - привычным чиновно-приветливым усреднённым голосом и манером, при этом, как равный с равным, заговорил Зуев.

- Ну, здравствуй, здравствуй, Сергей Семёнович. Какими судьбами к нам? Чего не позвонил? Я бы встретил. Садись, - указал на кресло у маленького круглого стола. - Коньячка выпьешь? Или за рулём?

- Не за рулём, - ответил Зуев.

Павлов достал фужеры, красивую коньячную бутылку, ещё снял трубку и попросил секретаршу принести им кофе…

Зуеву стало даже неудобно, что из-за него столько суеты. Превозмогая неудобство, он обвёл рукой кабинет, широкий, с большим окном, со стенами в деревянных панелях, на которых гравюры с изображениями кроликов разных пород, шутливо сказал:

- Другие нынче колхозы.

- Есть  возможность. Ну, мои предшественники тоже не прибеднялись. Время иное, иные и стандарты, - философски говорил Павлов, наливая в фужеры тёмно-янтарный, густой  коньяк. - Ну, за встречу…

- За встречу.

Секретарь принесла кофе, печенье.

- Меня пока нет, сказал её Павлов, - она кивнула и вышла.

- Ну, как дела-то? Ольга Степановна как поживает? Как переехала в город, с тех пор почти и не виделись…

- Ольга Степановна в больнице… - И неожиданно прямо добавил: - Умирает она…

- Вот как… Хороший человек… Вот и не родные вроде мы, да, а из одного села и уже и не чужие… Дак как у тебя-то дела? У вас там всё перемещения теперь, - сказал про ситуацию в городской администрации.

- Перемещения… А у меня смещение, - и сам улыбнулся невесёлому каламбуру. - Сократили мою должность. Так что – безработный, надеюсь, что временно…

Павлов покачал большой коротко стриженой головой…

- Давай… - Приподнял фужер.

Выпили.

- Да, там у вас всё политика, - покрутил ладонью председатель. - А у нас: вырастил мясо, сбыл – и ты живёшь, и ещё сотне семей жить даёшь…

- Да…

- Но мы тоже зависим от того, что вы, политики, там нарешаете…

- Да какие мы-то политики… Винтики в машине…

- Ну, без винтов-то и машина не поедет.

- Да я уж и не винт…

- Не переживай, Сергей Семёнович, позовут…

- Да я не переживаю, - вставил Зуев.

- Скоро позовут, ещё выше… - закончил Павлов. - Ещё? – приподнял бутылку.

- Нет, - ответил Зуев. Сейчас абсолютно точно понял, что совсем зря, ненужно сюда приехал, пришёл  к председателю. - И от этого сказал с ухмылкой: - Я ведь ветврач по образованию…

- Я помню…

- Так, может, мне к вам? – с развязностью какой-то в голосе выговорил.

- Ну, хороший специалист всегда нужен, - поддержал неуклюжую шутку Павлов. - Хочешь, давай на крольчатники съездим…

Зуев, улыбнулся:

- Пожалуй, нет, Виктор Михайлович, а то ещё заплачу… «Никогда не возвращайся в прошлые места», - вспомнил строчку из какого-то стихотворения. - Мы же все, все поселковые мальчишки-девчонки зайцев-то кормить бегали. Самое это было счастье, когда, пускали нас в крольчатник… Вот как не много надо-то было для счастья… Ладно, пойду, спасибо.

- И вам спасибо, Сергей Семёнович, что не забываете, - сказал, поднимаясь Павлов. - Когда там, - он указал пальцем вверх, - снова будете – нас уж не забудьте. В сельском хозяйстве без поддержки государства делать нечего…

Расстались. Зуев вышел на крыльце конторы. Ветерок подул со стороны кроличьих ферм, запахло – знакомо с детство – кисло и душно…

Сергей Зуев сел в подошедший автобус. Сев у окна, он зашёл через смартфон в интернет и сразу же увидел новость в ленте новостей. «Игорь Судейкин указом президента назначен исполняющим обязанности губернатора…»

Он вышел из автобуса на той же остановке. Хотел зайти в церковь. Он понял, что, скорее всего, тётя Оля просила позвать к ней священника… Но остановился на пороге – в его руке запел телефон.

- Сергей Семёнович, здравствуйте, меня зовут Елена, я помощница Игоря Александровича Судейкина, он приглашает вас на встречу завтра в десять часов…

Пока она говорила, кто-то пытался дозвониться.

Зуев перезвонил по незнакомому пропущенному номеру:

- Ольга Степановна умерла, приезжайте, - сказал в трубку женский голос.

Зуев растерянно стоял в дверях храма. Развернулся и пошёл в больницу. По пути позвонил жене…

Небо над городом затянули свинцовые тучи, резко похолодало. Как и должно быть в их краях во время цветения черёмухи…

Не стесняться быть русскими… вепсами, карелами

Не стесняться быть русскими… вепсами, карелами…

1. Снова Нюксеница

Случилось так, что за последние полгода в третий раз ехал в Нюксеницу – село на холмистом берегу красавицы и труженицы Сухоны. Был в Нюксенице ещё зимой, в конце февраля, потом уже в начале лета, и вот – в последние летние дни, 27 августа, еду туда же…

В полях кое-где работают зерноуборочные комбайны, чернеет поднятая зябь, рулоны соломы и сена раскиданы по стерне… А вот густо-густо молодые осинки, берёзки, а то и ольха – и понимаешь, что это бывшие поля, пастбища, сенокосы…

Всё ещё зелено – трава и листва, только пронзительно желтеют пряди берёз, да погасли свечи кипрея, подёрнулись пуховым пеплом…

Чем дальше от Вологды, тем выше угоры, тем шире распахиваются родные зелёные дали. И уже стоят кое-где по деревням старинные дома-богатыри…

Проплыли за окноми мачты с крестами тотемских церквей-кораблей...

Пролетают мимо деревни и речки, в названия которых глубокая древность… Но вот указатель на Нюксеницу. И вскоре мы въезжаем в посёлок: снова аккуратные домики в резных наличниках, огороды, палисады, новые дома… На угоре – гостиница, в которой нам предстоит ночевать… Но, у гостиницы мы не задерживаемся, едем дальше. Нас уже ждут в Центре традиционной народной культуры…

2. Здесь шьют и порют, и поют

Впрочем, пора уже и сказать, кто мы и с какой целью приехали сюда.

Мы – участники конференции «Этнотуризм как фактор развития территорий: опыт регионов России», из районов Вологодской области, Республики Карелия, Архангельской области, работники культуры и туризма. Организована эта конференция Департаментом культуры и туризма Вологодской области.

Под Центр отдано целое большое уютное деревянное здание, и с порога видно, что пустым оно не бывает: столько фотографий и рисунков на стенах, расписаний занятий кружков, и такие внимательные, доброжелательные люди встречают нас… С дороги. как положено, обед: простой и вкусный. А затем и экскурсия по центру, и участие в мастерклассах. Здесь, в этом Центре взрослые и дети могут изучать ткачество, берестоплетение, лоскутное шитьё, вышивку, роспись по дереву, гончарное дело, изготовление традиционных кукол и многое другое. Конечно, работа Центра – это не только кружки по интересам, это, прежде всего, сбор информации о традиционных ремёслах, сбор фольклорного материала. Здесь воссозданы уникальные образцы традиционного костюма. Действуют фольклорные ансамби «Волюшка» и «Боркунцы» (детский ансамбль)

А кроме того, Нюксенский ЦТНК проводит областные и районные фольклорные фестивали и праздники «Живая старина», «Традиционный костюм через века», «Нюкша – белая лебедь», «Покровская братчина», «Семейный уклад», «Сухонские напевы», «Родничок», календарные и деревенские праздники.

А направляет всю эту большую работу, решает хозяйственные и финансовые проблемы (а куда в «культуре» без них!), а ещё и проводит экскурсии для таких вот как мы гостей Татьяна Павловна Гоглева – директор Центра. Ей удалось главное – собрать коллектив единомышленников, потому и дело у них хорошо делается…

 

3. Конференция и Пожарище

Из ЦТНК переехали в здание администрации Нюксенского района. Здесь участников поприветствовал глава районной администрации Алексей Кочкин и главный специалист управления развития туризма и музейной деятельности Департамента культуры и туризма Вологодской области Анна Шалыгина.

А затем прозвучали доклады участников конференции: о работе музея усадьба Гальских в Череповце, о развитии этно-туризма в местах проживания вепсов в Бабаевском районе, о традиционном празднике в карельской деревне Киндасово; об использовании в туристической работе литературного героя – Сени Малины (Архангельская область)… Вообще, хорошо бы материалы этой конференции издать отдельной брошюрой. Или хотя бы выложить в интернете, например, на странице Департамента  культуры.

Уже вечером приехали в знаменитую деревню Пожарище (произносится с ударением на И)… Я-то думал, что это полностью музейная этно-деревня. Нет – деревня жива. И даже коровы рядом с ней пасутся. И люди живут в родовых домах – высоких, со светёлками и балкончиками. Несколько таких домов перевезены из Пожарищ и других деревень Нюксенского района в архитектурно-этнографический музей Семенково под Вологдой.

В доме, где расположен этнокультурный центр, нас ждали хозяева: Олег Коншин и участницы фольклорного ансамбля.  

Во дворе музея установлены щиты на которых рассказывает о пожарищинских семейных родах: с фотографий смотрят на нас бородатые мужики, женщины в традиционной одежде, солдаты Первой Мировой, колхозники, юноши и девушки… Вся жизнь деревни…

- Когда мы начинали это направление туризма, нам самим было интересно, как же люди будут реагировать на такие серьезные темы, - делился опытом работы Олег Коншин. – И оказалось, что очень многим интересны именно серьезные темы: что такое русская национальная культура, какие национальные «коды» скрыты в наших песнях, плясках, обрядах… Ведь те песни, которые вы сейчас услышите – это не песни, это способ вхождения в пограничное состояние, позволявший нашим предкам в выживать в тяжелейших условиях…

А затем зазвучали протяжные старинные песни, начались пляски. А потом к танцу присоединились и участницы конференции. И откуда что бралось – плыли «уточками», и шли подбоченясь, и «сеяли»… Видимо, и правда, открылись в них национальные «коды»…

Я вышел на улицу: в сумерках стояли громады старых домов, и виднелись силуэты новых уже современных домиков… Ко мне подошёл не совсем трезвый местный житель и сказал с гордостью, кивнув на дом, из которого слышались звуки песен и пляски: «Это мы тут всё начинали, с нас всё и тянется». То есть, местные жители не отделяют себя от этого культурного центра. И это хорошо, правильно.

Завершилась встреча в Пожарищах ужином из традиционных нюксенских блюд.

И лишь к ночи участники конференции приехали в гостиницу.

Традиции имеют право…

На следующий день, 28 августа, работа конференции началась в стенах Нюксенского ЦТНК семинаром-практикумом «Как превратить этнокультурные особенности территории в туристические преимущества», который провела Светлана Кольчурина, директор Ассоциации этнокультурных центров и организаций по сохранению наследия «ЭХО» (Республика Карелия).

Девиз этой организации: «Традиции имеют право на развитие».

Сразу скажу – очень интересный семинар!

И опять же – его бы опубликовать брошюрой, заснять на видео и выставить на сайте Департамента, например.

Здесь лишь пунктиром обозначу-то, что выделил как самое важное в семинаре.

Этнотуризм – это не панацея от всех болезней, очень часто он наносит вред коренному народу, а не благо. Очень важно то, как показывается туристу культура народа, проживающего на данной территории. Хорошо, если это делается аккуратно, бережно, с уважением. Плохо, если народ превращается в ряженых, клоунов (и делают это менеджеры в сфере культуры и туризма)…

У нас, если говорить о русском народе, бывают, например, случаи, когда частушки «с картинками» подаются, как главная традиция русской деревни…

Да, много туристов, прибыль – это хорошо, это нужно, если говорить о туризме как о бизнесе, но нужно учитывать мнение местного населения. Хотят ли они видеть у себя туристов, проводить для них праздники и т. д.  Повторюсь: мне кажется это крайне важным не вторгаться в жизнь людей со своим туризмом, пока людям, жителям данной территории, этот туризм не будет нужен.

Развитие этнотуризма – это и развитие ремесел, и даже развитие сельского хозяйства, а значит и развитие сельской территории.

В Карелии создана сеть этнокультурных центров, каждый из которых имеет свою стратегию: где-то музейная работа, где-то развитие ремесел, где-то проведение праздников, где-то – литературное краеведение («Фонд Ортье Степанова») и т. д.

Очень интересным показался мне опыт поморского села Нюхча, где поморы живут своей жизнью, в своей естественной среде (и даже были поначалу категорически против туристов), а приезжие туристы, просто живут какое-то время среди этих людей, видят их быт, слышат их речь. Никакого карнавала, никакой «клюквы»… И если туристу удастся хотя бы отчасти стать для них своим – вот тогда-то он и поймёт этих людей. Но это должен быть «умный турист»… Кому-то нужны и карнавалы, но им не сюда…

Прошла в рамках семинара и командная игра, заинтересовавшая всех, ведь она выявила профессионализм участников конференции в сфере туризма.

Не стесняться быть русскими

И заключительным «аккордом» конференции стало посещение деревни в соседнем Тарногском районе…

Переезд на автобусе из Нюксеницы был быстрый и… красивый: угоры, поля, деревни со старинными домами. У речки Маркуши свернули в деревню официально называемую Заречье, но сохранившую и народное, по названию реки, имя – Маркуша…

Деревня большая – центр сельсовета (сельского поселения по-нынешнему), есть школа, детский сад, музей, работающее сельхозпредприятие…

Когда-то деревня была селом. В конце 16 века преподобным Агапитом был здесь построен Никольский монастырь, который существовал до конца 18 века, церквоь оставалась до середины 20 века – к сожалению судьба её типична для храмов в то время, она полностью разрушена. Но остался родник святого Агапита на берегу речки Маркуши, к которому и по сей день идут и идут люди за исцелением и по вере своей получают его…

Встретила нас в Маркуше заместитель главы поселения Александра  Бурцева, одетая в традиционную местную одежду. И снова мы отведали блюда местной кухни – замечательный суп, пироги, студень… Затем побывали на святом источнике и в местном музее, где осмотрели экспозицию и поучаствовали в краеведческой игре.

Александра Ивановна Бурцева сказала очень важные слова: «Мы должны перестать стесняться быть русскими».

Очень правильно. Перестать стесняться быть русскими, вепсами, карелами, помнить свои  корни.  

Пора грибная

Пора грибная

«И вот пришла пора грибная!» - воскликнул  поэт. И я за ним восклицаю – «Пришла пора грибная!» На городских рынках и прямо на ступенях магазинов раскладывают продавцы свой лесной товар. Белые – с шляпами будто маслом помазанными, с жёлто-зелёной бархатной подложкой, с толстыми крепкими ногами; оранжевые, зовущие – подосиновики; скромняги – серые подберёзовики… Рано в этом году грибы пошли. А и хорошо! Пусть растут, радуют нас, ждут нас. Только бы вырваться из душного города к полю, к лесу, к мягкой лесной тропе, еловым ладаном надышаться…

«…Отныне, отдыха не зная,

Березняком да сосняком

С корзиною да посошком,

Как мирный леший, без пути

Иду – абы куда идти…»

И непременно свой царь-гриб найду!

«…И вот я бью челом грибу,

Благодаря свою судьбу.

Уколы ласковые хвои

Меня спасут от всякой хвори.

Иду по чаще прямиком;

Лес – мне, а лесу я знаком…»

Порой кажется, что это не Сергей Чухин, а я написал.

Нет, чужих ни стихов, ни грибов не надо…

Ну, грибов-то на всех хватит. А стихи Чухина – они же не чужие мне, если я дышу ими, если шепчу вместе с ним:

«… Глухими парками,

Потом лугами

Пойду один

Неведомо куда,

Пускай ромашки

Светят под ногами,

Пускай горит

Над головой звезда.

Пускай тропа моя

Течёт всё дальше

И не даёт

Нигде передохнуть…

Такая тишь!

И мне отрадно даже,

Что предстоит ещё

Обратный путь».

Дело, конечно, не в грибах, а в пути… Но и в грибах тоже.

Он ведь обязательно выскочит под ноги, когда уж выходишь из леса, дождавшийся тебя подосиновик…

А пока – набраться терпения и делать свою работу, в ожидании грибного и прочего летнего счастья…

Из рода Непеи (памяти Юрия Богословского)

18 августа ушёл из жизни удивительный человек и писатель Юрий Петрович Богословский.

Как написал на странице в «фейсбуке» Виктор Борисов: «Редким человеком среди пишущей
братии был Юрий Петрович. Не лизоблюдом, не прихлебателем и не подражателем.
Был он цельной самодостаточной личностью с твёрдым характером и оригинальным
литературным талантом… Вологда потеряла личность. Но даст Бог не потеряются его
книги и ещё увидят свет его неопубликованные романы, а их у него осталось «в
столе» не мало».

Несколько лет назад я писал достаточно большой очерк о жизни и книгах Юрия Богословского. Здесь приведу лишь выдержки...

Жизнь Юрия Богословского – не повесть, а роман. Роман с несколькими сюжетными линиями, роман психологический, роман приключенческий, и даже детективный… И если бы он написал этот роман своей жизни – это было бы интереснейшее чтение.

Но Юрий Петрович не любил рассказывать о себе.

И хотя, кое-что он мне рассказал, но предупредил: «Об этом не надо писать». Я и не буду. Приведу лишь самые общие факты его биографии…

Юрий Петрович Богословский принадлежит к знаменитому в Вологде роду Непеиных, ведущему своё происхождения от Осипа Непеи – Вологодского наместника и первого русского посла в Англии во времена правления Ивана Грозного.

Среди Непеиных и Богословских много священников и пишущих людей. Наиболее известен Сергей Александрович Непеин (1870 – 1911), вологодский священник, автор книги «Вологда прежде и теперь». Его сын Борис Сергеевич Непеин (1904 – 1982) – один из ведущих вологодских поэтов 1920-х годов...

Юрий Петрович Богословский 1934 года рождения.

- Все мои братья и сёстры получили высшее образование. И я получил высшее образование, в 43 года поступил в Педагогический институт и закончил его. А после института ещё и духовное
училище закончил.

Писать Юрий Богословский начал с 1977 года. Ему уже было 43. В том же году он в последний раз освободился, завязал и с алкоголем, и с «преступной идеологией». Если к 9-му классу он (по его же словам) был «законченным преступником», то нетрудно сосчитать, сколько лет было отдано «той» жизни… Кое-что мне рассказал Юрий Петрович – страшное дело! Но на этом и остановимся… Всё же судьба вывела его к книгам, а главное – к вере. «У меня это всё в крови. Священники были в роду постоянно…», - объясняет сам Богословский.

Всё же опыт «той», до нравственного переворота, жизни отразился в некоторых рассказах Юрия Богословского. Мне запомнились ещё в начале 90-х «Казачий штос» и «Орфей на пересылке». Были и другие рассказы…

Но самыми важными, значительными своими произведениями Ю. П. Богословский считает две большие повести «Непея» и «Франсуа Вийон», которые он выпустил сам, за свои деньги.

- Десять лет копил деньги, и издал первую книгу про Непею. А со второй как-то быстрее, легче получилась…

- Ну, почему Непея – понятно. А почему Франсуа Вийон? Да ещё и подзаголовок к повести о нём «повесть о свободе и благодати»…

-  Потому что это книга обо мне. Если хотите узнать всё обо мне – прочтите эту книгу, - отвечает Юрий Богословский.

Повествование о Вийоне начинается со стихотворения Франсуа, в котором есть такие строчки:

«… Со школьных дней я воровал,

Мне домом был притон.

Стихов никто так не писал,

Как Франсуа Вийон…

… Что делать мне, куда пойти?

Я на земле – в аду.

Писать стихи и воровать

                   

Нет блага никому».

Вот как пишет о Франсуа автор (образчик стиля): «… Когда удавалось с кого-нибудь рвануть клок, Вийон не жадничал, сорил деньгами, считая, что лучше их профинтить, чем они попадут в карманы тюремщиков, этих подлых и бессовестных лопашников».

Ещё: Франсуа Вийон и его друзья преступники «… презирали армейскую службу, считали ниже своего достоинства убивать ближнего ради чьего бы то ни было прославления, даже самого короля. Все они убийцы, что естественно для их деклассированного  состояния, но убивать по убеждению они бы не стали».

Ещё: смотря на своего «секретаря» Фермена (связывал его с издателями, с заказчиками стихов и т. п.), Вийон думает: «Фермену никогда не «отвернуть с концами» ни мясной туши, ни бочки вина. Почему? Потому что он любит вещи и посредством этой любви связан с владельцем тех вещей, которые намеревается украсть… Франсуа возьмёт легко – но с тем, чтобы сразу же растранжирить, ничего не оставив себе. Таков истинный блатняк и ему смешно смотреть на дураков, которые, ничего не понимая, гребут под себя, но, как правило, всё впустую. Слышал ли кто-нибудь, чтобы в кармане Франсуа Вийона звенели золотые или серебряные монеты? Никто не слышал… Поскольку он хоть и вор, но выше монет».

Да разве это о Вийоне? – это о нём, о Богословском. Это он, хоть и был вором, но был выше монет. И перестав быть вором, остался выше монет…

Одна из главных жизненных идей Юрия Богословского – нестяжательство. И имя Нила Сорского неслучайно одно из заветных для Юрия Петровича…

«Тюрьма…, что она делает с людьми, никому не ведомо, иной раз подводит к такой черте, что вчерашний преступник умирает и нарождается новый человек, но уже честный, глубоко переживающий о том, что было им совершено ранее…» И вот такой переворот происходит с Вийоном, он решил «завязать». «Если… перетряхнуть его беспорядочную жизнь, то станет ясно, что ни о какой свободе воли в его жалком прошлом нельзя вести и речи – он раб, самый настоящий раб своих страстей, которые его уже погубили». Как быть тому, кто хочет изменить свою жизнь? – встаёт вопрос перед Фрасуа Вийоном. А отвечает на этот вопрос Юрий Богословский: «Уповать на милость Божию, на чудо». Ибо человеческих сил зачастую не хватает на то, чтобы, ступив на новый жизненный путь, не оступиться вновь.

Высший идеал – свобода. Но без закона, данного Богом истинная свобода не достижима. Истинная свобода – благодать Божия, только прими. «Из всех этих открытий, которые сделал для себя Франсуа Вийон, неизбежно проистекало, что состояние закона и благодати Христовой – истина вдвойне, поскольку принадлежат душе, твёрдо стоящей на пути выхода из греховного тупика».

Опыт жизни (трудный и даже страшный) Юрия Богословского – это опыт возрождения души.

Теперь уж он точно «на воле». Да упокоит его Господь в селениях праведных!

       

А мы будем помнить и читать его книги.

Очевидные истины  (некоторые мысли о детской литературе)

Несколько не новых, но, как мне кажется, не потерявших актуальность мыслей о детской литературе…

От того, что истины всем известны, они не теряют своей истинности. И банальная фраза «всё начинается с детства» - всё же истинная истина. Что будет заложено в человека в детстве, чем напитается душа его – таким он и вырастет, таким и по жизни пойдёт. «Закладывает» же и «питает», во многом, именно литература.

Разумеется, любовь к книге, к чтению закладывается в детстве. Не читающего с детства подростка или взрослого, приучить к серьёзному чтению (а не потреблению информации или удовольствий в виде печатной продукции) практически невозможно. Не читающий человек (и, шире, - народ) – обречен на отупение и деградацию…

Всё это, повторюсь, истины безусловные. Так почему же многое в нашей жизни, литературе делается вопреки этим истинам?

Очевидно, что детская литература (как и вообще литература) - в загоне.

Издательства – частные коммерческие предприятия. И, в силу этого, должны приносить частную коммерческую выгоду. Что в книгоиздании приносит скорейшую выгоду? Опять очевидная истина – лёгкое чтиво (фэнтези, детектив, любовный роман). Всё это со взрослого книгоиздания проецируется и на детское. Те же «ужастики», детективы, «повести для девочек» и т. д.

Что ещё приносит выгоду издательствам? Проверенная классика (как взрослая, так и детская). Но, наверное, это для издательства не самый выигрышный вариант. Здесь и «авторские права», принадлежащие родственникам советских писателей, да и читатель всё же ждёт и новую литературу, с реалиями нашего дня…

Вот казалась бы та дверь в мир книгоиздания для современного серьёзного автора – потребность читателей в современной литературе… Но слишком уж мала эта «дверь»… Пока писатель её найдёт, да в неё войдёт… Издательство уже потоком гонит «ужастики», и детективы.

И что в этой ситуации делать современному серьёзному автору (хоть «взрослому», хоть «детскому»)? Вливаться в поток детективщины? Отталкивая конкурентов пролезать в махонькие «двери»? Игнорируя «двери», головой пробивать стены издательств?..

Ну, так и происходит. Единицы, не свернув себе шею, пробиваются к читателю книгами.

А ведь писатель ещё и человек, у него даже, порой, семья есть, которая хочет есть, которой некогда ждать – пробьётся ли папа (или мама) со своими писаниями в издательский бизнес…

Вот и видим, что нет у нас новых Гайдаров и Носовых… Хотя на самом деле они есть, но или не издаются, или тиражи их книг многократно уступают тиражам коммерческого чтива.

И это всё очевидные истины, все это понимают. Понимают и то, что это неправильно, плохо.

Что нужно для того, чтобы поправить ситуацию? Опять же очевидные истины: конечно, государственная программа поддержки писателей и издателей. Для писателей, собственно, прежде всего, нужен закон о творческих союзах. Закон, гарантирующий профессиональный статус писателя, гарантирующий публикации, достойные гонорары, пенсию и т. д.

Для издателей, наверное, нужны какие-то гарантии того, что, публикуя некоммерческую литературу, они не понесут убытков.

Но если раскупается именно чтиво?.. И кто определит – вот это «настоящая» литература, а это коммерческая?..

Не вывод, но опять же истина – писатели, как бы ни было трудно, должны писать хорошие книжки (особенно для детей). Издатели должны издавать эти хорошие книжки. Потому что читатели, особенно дети, ждут именно такие хорошие, добрые, интересные, красивые книжки. Их (книжек) должно быть много (как в нашем советском детстве), они должны быть доступны (как, опять же, в нашем детстве). И тогда, самая серьезная, настоящая литература станет выгодной и издателям, и писателям, а, пройдёт время, самое лучшее из этой настоящей литературы станет и классикой.

Государство (то есть все мы), должно быть заинтересовано в воспитании хороших людей, а значит и в издании хороших книг. А значит нужно максимально приблизить хорошего писателя к хорошему издателю. Сделать их совместный труд взаимовыгодным на радость читателю. Если тут нужна государственная поддержка – оказать её (может быть и нужно дать какие-то льготы детским издательствам, а писателям, повторюсь, нужен закон о творческих союзах).

Всё это очевидные, прописные истины. Давайте же все – писатели, издатели, государственные деятели постараемся сделать так, чтобы эти истины стали нормой жизни, а не мечтой.

Горькая книга («Дети Хиросимы»)

Горькая книга («Дети Хиросимы»)

Эту книгу подарила мне её переводчица Мария Кириченко. Оригинальный язык книги – японский. Автор – Осада Арата (отныне это имя для меня в ряду самых уважаемых мною японцев: Рюноскэ Акутагава, Дзигоро Кано, Акира Куросава…).

Называется книга: «Дети Хиросимы (воззвание мальчиков и девочек Хиросимы)». Это рассказы японских школьников (из 104 рассказов для русского издания было отобрано 44) и студентов, переживших атомную бомбардировку Хиросимы американскими военными 6 августа 1945 года. Собрал рассказы, прокомментировал их и издал профессор Осада Арата – философ и педагог, основоположник «мирной педагогики». Впервые книга увидела свет в 1951 году, с тех пор многократно переиздавалась и была переведена на многие языки мира. Переведена на русский  язык и издана в России в 2009 году (ООО «Печатные традиции»).

В предисловии к русскому изданию А. А. Кириченко, старший научный сотрудник Института востоковедения РАН, пишет: «Профессор Осада Арата, лично на себе ощутивший «атомный подарок» Трумэна и чудом выживший после радиоактивного облучения, как истинный гуманист, не мог обойти своим вниманием эту трагедию всего человечества. Он целеустремленно и настойчиво, соблюдая присущие японцам такт и деликатность, собрал бесценные для людей воспоминания маленьких детей Хиросимы, которые стали прямыми жертвами американской атомной бомбардировки, были ранены, страдали от радиоактивного облучения, на их руках умирали близкие и друзья… Пережившие атомную бомбардировку японские дети стали самыми убежденными противниками войны …, а профессор Осада – фактическим руководителем движения против атомной и водородной бомб, которое поддержало все сознательное человечество…»

Достойным продолжателем дела отца стал Осада Горо, почетный профессор Йокогамского муниципального университета. Именно он дал разрешение на издание книги отца в России и написал к ней послесловие.

Атомные бомбардировки Хиросимы (6 августа 1945 г.) и Нагасаки (9 августа 1945 г.) – одна из страшнейших, трагичнейших страниц в истории человечества. Свидетельства об этой трагедии детей – самых чистых и честных людей – документ огромной силы, предупреждение…

Но уже после трагедий блокадного Ленинграда, сожженных Хиросимы и Нагасаки напалмом сжигались вьетнамские деревни, гибли мирные люди в десятках «локальных конфликтов» по всему миру, рушились от разрывов натовских «подарков» древнейшие монастыри Сербии. Сегодня  в огне и крови родная нам, русским, Украина. И как всегда страдают и погибают дети. Ни в чем не виноватые наши дети.

Вот лишь два детских голоса из Хиросимы…

Вакаса Икуко, ученица пятого класса начальной школы: «Я ужасно ненавижу заниматься размышлениями о войне и воспоминаниями о том дне, когда упала атомная бомба… Как раз, когда я посмотрела на небо, неожиданно вспыхнул белый свет, и деревья, зеленеющие вокруг, увиделись мне вдруг засохшими. Я заорала:

- Папочка!..

Пылал огонь. Повсюду стоял запах гари. Меня посетило зловещее и тоскливое чувство, что все люди в мире умерли… С тех пор я возненавидела выходить из дома на улицу…

Полгода назад одна девочка, которой вот-вот должно было исполнится десять лет, заболела лучевой болезнью: у нее вылезли все волосы на голове, голова стала совершенно лысой, и, хотя врач изо всех сил старался оказать ей помощь, ее стало рвать кровью, и примерно через двадцать дней она все-таки умерла. Прошло уже шесть лет, как окончилась война, но, как только подумаешь, что до сих пор такие вот смерти напоминают о том дне, мороз пробегает по коже».

Сэкимото Юкио, ученик пятого класса начальной школы: «Что-то сверкнуло, как раз когда я играл на улице. Ворота и наш дом в одно мгновение сгорели дотла… Все люди, встречавшиеся нам по дороге к мосту, были обожжены, и вид у них был умирающий. Мне было горько…»

Также горько сегодня многим детям  в мире взрослых людей…

"Литературный маяк" - июль 2018

https://vk.com/doc320010262_471305701?hash=c9a1f058c90e52d734&dl=9e67e9edea90d62b42

Июльский номер «Литературного маяка» открывает рассказ Дмитрия Ермакова «Утро Пасхи», посвященный памяти семьи последнего русского Царя.

Продолжают номер стихи Татьяны Кудряшовой из Сокола, недавно ставшей призёром областного конкурса «Заветное слово» и вологжанина Евгения Некрасова, уже хорошо известного читателям «ЛМ»

Известный вологодский прозаик Сергей Багров вспоминает о писателе Александре Чурбанове, когда яркой звездочкой мелькнувшем на литературном небосклоне Вологодчины. Ламова посвящены памяти Ивана Полуянова и размышлениям о русской природе и истории.

Родина (документальный рассказ)

Родина

В селе Куркино я бывал много раз. Много раз обходил вокруг большого усадебного дома и заходил внутрь… Поэтому сейчас, снова оказавшись в этом селе по газетной работе и своему хотению, поняв, что приехал рано и решив прогуляться, не стал задерживаться у дома, а сразу пошёл через парк, к прудам и речке.

На скамейке над прудом, рядом с родником, даже сейчас, в ранний воскресный час, сидела тёплая компания местных мужиков. Пруды с зелёной цветущей водой, берега обложены крупными булыжниками. Наверное, скоро здесь будет красиво и чисто…

По недавно сделанным мосткам и тропе я прохожу мимо верхнего и нижнего прудов на плотину через речку Спасовку.

«Спасовка» она только на картах, все называют речку «Дери-нога», видимо, от финно-угорского названия («Дернога» или что-то подобное), приспособленного к славянскому звучанию. В этом народном названии – отголоски давних времён, когда жила здесь легендарная и летописная весь, а рядом с весью селились славяне, русские, выходцы из Новгородских и Ростовских земель…

Шум воды на стоке плотины завораживает и успокаивает… Утка и её уже подросшие утята, как поплавки, покачиваются, не уплывают…

Перед плотиной река разлилась в озерцо, за плотиной – это ручей высоких берегах. И если выключить из зрения приметы нынешнего времени, то можно представить какой была речка и её берега в те древние времена…

Я перешёл на другой берег. Здесь сараи и погреба с двускатными крышами. За сараями луг и лес… Говорят, что именно тут и был «оленник». Будто бы в этом лесу владельцы усадьбы, дворяне Резановы, заводили оленей…

Тихо, и уже жарко, и большой шмель перелает с цветущего лопуха на иван-чай, коричневая бабочка недвижно сидит на ромашке…

Жаль, что я не знаю названия всех трав и цветов. Ведь в каждой травине, в каждом названии – мой язык, моя родина. «Лопух», «ромашка» - кто так назвал их и почему?..

Я возвращаюсь через реку и мимо прудов в парк… Старые деревья, запах земли, солнечно-зелёные пятна на траве… В этом парке всегда хорошо…

Пожилой мужчина с ведром в руке нагоняет меня со стороны прудов и родника. Я поздоровался и спросил:

- За водой ходили?

- Нет, в сарайку, скотину кормить…

- А какая скотина?

- Да куры, - усмехнулся.

Разговорились, познакомились.

Николай Николаевич Павлов местный житель, родился в деревне Слобода, которая была в трёх километрах от села. Её давно уже нет.

- Всё мелиораторы запахали. Оставались ещё вековые берёзы, сами погибли потом, - вспоминает он.

Николай Николаевич с 1941 года рождения. Его отец воевал, пропал в 1942 году без вести на Ленинградском фронте. Первые четыре класса учился Коля Павлов в школе в деревне Анчутино, с 5-го класса – здесь, в Куркино. Работать начал в 1957 году, после окончания семилетки. Работал до армии в совхозе «Остахово» …

… Мы стоим рядом «музыкантским павильоном». Здесь жили барские музыканты. Это даже сейчас, без всяких балконов и веранд, которые были раньше (на фотографиях видно)– красивое здание, хоть уже и пустое, запущенное. Оно красиво своей соразмерностью и простотой. И особенно хорошо смотрится на фоне старых деревьев, и стоящего рядом главного усадебного дома. Хороший архитектор был у Резановых…

- А там вон стоял ещё флигель – двухэтажный, деревянный, - кивает Павлов на пустое место. - Недавно и сгорел-то…

Да, флигель сгорел несколько лет назад. Так, уже на наших глазах, распадается, исчезает чудом сохранившийся усадебный ансамбль…

- А после армии, где работали? - возвращаю я разговор к его биографии.

- После армии, в шестьдесят третьем году, я сюда и пришёл работать, в Куркино. Тогда предприятие называлось «Вологодская государственная селекционная станция». Тут было два даже директора: директор по науке и второй – по производству. По науке директор был – Федотов Фёдор Яковлевич, по производству – не помню… Потом был директор Сахаров… Парк-то недавно привели в порядок, а то было тут запущено, задичало по неуходу. А раньше-то, когда предприятие работало, за парком следили, наводили порядок… И дом и парк содержали – всё было совхозное. В парке выкашивали траву и всю вывозили на силос. В парке проводились праздники: на окончание посевной, например. Там сцена была, танцплощадка… Пруды тоже в семидесятых годах ещё чистили, содержали в порядке… Все мы очень жалеем, что такое крепкое хозяйство нарушили. И никто не виноват как будто.

Николай Николаевич работал здесь 40 лет, механизатор 1-го класса. Как же не жалеть-то ему и таким же, как он, труженикам, что уникальное хозяйство уничтожено, обанкрочено…

- Хозяйство было племенное, нетелей и быков по всей стране от нас увозили. И элитным семеноводством занимались… А потом всё на спад пошло. Мы-то ещё дольше всех держались, когда в девяностые вокруг уже всё рушилось…

- А церковь старую помните?

- Церковь помню, конечно. Я в школу ходил (старая деревянная школа была на месте нынешнего стадиона) – мы ещё туда бегали, баловались. Дак помню, что там вверху даже роспись стен сохранилась. Там ещё раньше была тракторная ремонтная мастерская. Потом удобрения хранили. А когда новую школу построили году в семидесятом, церковь через несколько лет и снесли, она совсем рядом со школой была – вот и решили снести. Коммунисты сказали – это не дело, тогда ведь была борьба с религией. А зачем это было красоту такую губить… В куполе внутри вся роспись оставалась до самого разрушения – как вчера нарисовано. - Николай Николаевич вздохнул, помолчал…

- Церковь сломать не могли, пока не пригнали два танка. Тросами в руку толщиной разрывали стены… Кирпичом потом некоторые ямы в погребах обкладывали, битым – дорогу подсыпали…

- Что новую церковь построили – хорошо?

- Безусловно! Я всецело за! Но мы с детства к церкви были не приучены. Ну, креститься умеем. А молитв не знаем… Да на тракторе не до молитв и постов… Да и не знали ничего… Но, пусть я человек неверующий, но как колокол зазвенит, в душе-то отзывается. Если бы не была церковь нарушена, если бы не запрещалось – и мы бы, конечно, были другие… Народ бы другим был. Ведь, вспомните, в девяностых народ как бесноватый стал!.. - снова помолчал. Мы шли по дорожке от парка к пятиэтажным домам, и все прохожие здоровались с нами…

- Раньше такого не было, хоть и не верили, - продолжил бывший механизатор Павлов. - Помогали друг другу, доброжелательнее были. Потом озлобились из-за денег, а ведь это как плохо… Раньше жили не богато, но хлеб и всё необходимое своё было, никто и не рвался до колбасы, покупали только одежду да чай с сахаром… Масло даже своё было. А сейчас и масла нет… Я на рынке иду: вижу там подсолнечное масло, конопляное, льняное… Меня заинтересовало, я спрашиваю: это у вас масло льняное? Она говорит – да. Я говорю – нет, я знаю какое льняное масло бывает, у вас не льняное. Так она сразу мне: иди, иди отсюда… Раньше-то везде у нас лён выращивали. Тут рядом колхоз был «Север» (это Рождество, Несвойское, Андроново), у меня там мама работала. Колхоз миллионер! Это на льне они миллионерами стали. Мама на трудодни льняного масла по эмалированному ведру получала…

Память вернула его в совсем давние годы…

- Вот, скажем, собрали урожай: на госпоставку семена, на посев, в страхфонд, а с остатком чего будем делать?. Всё правлением колхоза решалось. А правление было из рабочих. Вот решат – давайте масло сделаем, а потом на трудодни выдавали. Ни споров, ни ругани не было – сколько заработал, столько и получил. Денег не было, но были свои огороды… Комиссия сельсоветкая ходила, контролировала: вот маму спросили – по какое место у тебя огород? Вот по это, вот тут я кошу еще. Так у тебя тут побольше маленько двадцати пяти соток. Ну, побольше так я не буду тут… А ей: да ладно мы тебе запишем двадцать пять, вот и всё. А ведь ещё налоги были. Помню, когда я маленький был – скотины-то много держали, так надо было семьдесят килограммов мясопоставки свести живого веса, каждый год, осенью обычно. А если не хочешь мясо сдавать – плати деньгами. А если больше семидесяти принесёшь, девяносто, например, тебе уже в следующем году меньше надо будет платить. Всему учет был…

Мы неторопливо подошли к подъезду панельной пятиэтажки.

- Живу здесь с женой Натальей Михайловной, дочь в Вологде. Пятиэтажки эти построили в конце шестидесятых, а до них на этом месте был сад селекционной станции. Вон яблоня, ещё от сада осталась. Пробовал яблоки – кислые, выродилась…

Тут ударил на колокольне колокол… И мы, пожав руки, расстались. Я один пошёл к церкви…

Когда я вошёл, батюшка объяснял немногим прихожанам значение евангельского рассказа об исцелении Иисусом бесноватого…

… Потом я ехал домой по дороге на протяжении трёх километров обсаженной с обеих сторон яблонями… Потом автобус выехал на широкую трассу, и за окном поплыли поля, дома, деревья, травяные луга, речки… Родина…

Святые люди ( К столетию убийства Царской семьи в ночь с 16 на 17 июля 1918 года)

Святые люди
( К столетию убийства Царской семьи в ночь с 16 на 17 июля 1918 года)

1.
… Юровский поднялся на второй этаж дома, мимо часового-венгра (из бывших военнопленных) прошёл в комнату, где спал лейб-медик Евгений Боткин.
Евгений Сергеевич спал чутко, сам проснулся, услышав шаги:
- Что? - спросил, увидев в дверном проёме фигуру коменданта.
- Поднимайте всех, необходимо перейти в нижний этаж. В городе неспокойно.
Боткин разбудил спавших в соседнем помещении Труппа и Харитонова. Затем, Николая Александровича…
В это время внизу Юровский давал последние указания… Через полчаса он снова поднялся наверх.
- Все готовы?
- Да, - ответил Николай. Все уже собрались в одной комнате. Александра Фёдоровна, Ольга и Анна Демидова держали в руках диванные подушки, Татьяна, Мария и Анастасия взяли собачек. Остальные вещи оставили на своих местах.
Юровский поморщился, увидев собачонок, но ничего не сказал на их счёт, махнул рукой:
- Следуйте за мной, - и, выйдя из комнаты, пошёл вниз по лестнице.
Николай взял на руки четырнадцатилетнего сына (у Алексея обострилась болезнь, и он не мог сам идти), пошёл вслед за комендантом здания, за ним жена, четыре дочери, комнатная девушка Анна Степановна Демидова, повар Иван Михайлович Харитонов, камердинер Алексей Егорович Трупп, врач Евгений Сергеевич Боткин. Замыкал шествие часовой-венгр с винтовкой на плече.
Внизу, где-то за чередой комнат и приоткрытых дверей горел электрический свет и все шли на него. В окнах – черно. Слышен, и всё ближе, звук работающего автомобильного мотора.
Николай прислушивается – не слышны ли выстрелы, если их переводят в подвальное помещение, возможно, в городе идёт бой. Но выстрелов не слыхать.
Прошли череду коридоров и дверей. Вошли в небольшую, совершенно без мебели комнату с одним небольшим подпотолочным оконцем, через которое ещё сильнее стал слышен звук работающего мотора. В комнате горела голая, без абажура, электрическая лампа, заливавшая всё мёртвенным светом.
- Встаньте здесь, - указал Юровский стену напротив окошка.
- Что же, и стульев нет? - спросила Императрица.
- Принеси стулья, - велел Юровский, и часовой вышел в соседнюю комнату, принёс, захватив одной рукой за спинки два стула, второй рукой придерживал съезжавшую с плеча винтовку.
Николай усадил на стул сына, на второй села Александра Фёдоровна. Остальные встали рядом с ними – будто для фотографирования…
Юровский оглянулся на дверь соседней комнаты, которая уже приоткрылась, и видны были люди… Достал из кармана тужурки листок, развернул. Николай шагнул к нему, будто что-то понял, Юровский остановил его движением ладони и быстро, картавя и запинаясь, произнёс: «Ваши сторонники и родственники пытались вас спасти, но это им не удалось. По постановлению Уральского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов вы будете расстреляны». В это же мгновение дверь из смежной комнаты распахнулась, и вошли несколько человек с револьверами в руках. Николай ещё шагнул к Юровскому: «Что, что?..» Обернулся к родным… Загремели выстрелы. Комната наполнилась пороховым дымом. Слышались крики и стоны. Кто-то вырвал из рук оторопевшего часового винтовку и добивал штыком. Двух собачонок, поднявших визг, пристрелили…
Потом трупы убитых людей увезли в кузове машины за город, сжигали, поливали серной кислотой, зарывали в каком-то болоте…

Впоследствии трое из расстрельщиков – Юровский, Медведев и Ермаков – оспаривали право называться цареубийцами, утверждая, что именно они стреляли в Николая… Выступали на радио, встречались с молодёжью, их именами назывались улицы и станции метро…
Признаюсь, мне неприятно, что один из убийц – мой однофамилец.

2.
Во времена моей учёбы в школе на уроках истории не рассказывали о судьбе Царской семьи. Что-то мы узнавали из книг, фильмов…
Я не помню – откуда, но знал, что Царя и его сына убили (про остальных тогда не знал). Мне было понятно, что Царь – плохой, угнетал бедных людей и т. д. (Даже поэт Николай Рубцов обмолвился: «… не жаль мне растоптанной царской короны». Ах, если бы только короны!) А вот мальчика-то за что убили? Мальчик-то разве виноват?.. Не находил я ответа…
Постепенно мы, наше поколение, узнавали всё больше о тех событиях. Хотя и по сей день в точности неизвестно, как всё происходило (участники расстрела, те, что делились воспоминаниями, в основном-то, думается, не врали – но они и сами не всё знали, не всё помнили, что-то и привирали, наверное).
Факт, что семья Николая II и четверо слуг были убиты. Спустя десятилетия – семья и Евгений Боткин причислены к лику святых Русской православной церкви…
Но ведь в те годы пострадали тысячи, тысячи тысяч людей, волны террора «красного» и «белого» катились по России и поглощали бессчетные жертвы… «И в чём же святость Романовых?» - спрашивает кто-то. «Да не из-за Николая ли всё и началось?» - добавляют другие, при этом называя его и «кровавым» и «безвольным»… А я скажу о нём, что, во-первых: он был очень красивый человек. Посмотрите на фотографии, на кадры кинохроники… Красивый и благородный. Во-вторых: он был внук и сын Царей, и сам – Царь, Император. В этом было его предназначение. Воистину – «хозяин Земли Русской». Но при этом и просто человек, и просто семьянин. Да, возможно, совершал ошибки во время правления, да, ошибки людей такого уровня власти дорого стоят… Да, была «хотынка», да, было поражение в русско-японской войне, да, было «кровавое воскресенье», да, была революция 1905 – 1906 годов с военно-полевыми судами, да, всё же были потом уступки в виде конституции и Государственной Думы…
Не буду перечислять все его «ошибки», как не буду и приводить опровержения этих ошибок. Всё это можно прочитать во многочисленной исторической и публицистической литературе… Напомню только о росте промышленного производства в России, о росте народонаселения, о том что именно наш Царь первым в мировой истории выступил за всеобщее разоружение, он же достаточно успешно возглавлял армию в Первую мировую, и, скорее всего, привёл бы её к победе…
В, так сказать, «человеческом плане» был он человек, безусловно, добрый, честный, требовательный к себе и снисходительный к другим, детей воспитывал так, как и требовалось. Сына, хоть и тяжело больного, готовил к бремени государственной власти, брал с собой в ставку и на фронт…
Главный же упрёк Николаю – отрёкся от престола за себя и за сына. Хотя многие говорят, что не отрекался. Что текст отречения – фальшивка, а если не фальшивка, то, всё равно, мол, не имел юридической силы…
Я думаю, что отречение было, и оно, всё-таки, возымело юридическую и политическую силу… Но это было отречение в силу тяжелейшего стечения обстоятельств, когда, (наверное, ошибочно), Николай убедился (дал убедить себя) в том, что отречение его станет благом для России и её народа. Но отрёкся он, всё-таки, в пользу своего брата Михаила (а уже тот оставил вопрос вступления и или не вступления на Царство на усмотрение учредительного собрания). И, да, наверное, написал это отречение по человеческое слабости… Но он был помазан на Царство, над ним было совершено таинство венчания… А вот это уже никакими нашими, человеческими, документами не отменяется. И по закону Небесному – Николай Александрович Романов – был и остаётся Русским Царём…
Все его земные грехи, «ошибки», искуплены подвигом сознательного мученичества. Ведь не торговался он за свою жизнь и за жизнь своей семьи (хотя, по-человечески, наверное, рассчитывал на сострадание к жене и детям) ни с временным правительством, ни с большевиками. Сознательно пошёл на жертву и мужественно, с достоинством прошёл этот путь до конца…
И стал страстотерпцем и мучеником. Святым. Молитвенником за Русь.

Жена его – Александра Фёдоровна, немецкая принцесса – это, пожалуй, и самый главный её «грех» в глазах критиков Царской семьи. Но это ведь и её подвиг: приняв православие уже взрослой, перед венчанием с Николаем, она стала воистину православной Царицей, она воспитала в православии и любви к России своих детей, она была рядом с мужем и русским народом во все самые трудные времена, она до конца прошла путь мученичества…

Что уж говорить об их детях: о четырёх чистых Царевнах, до самоотречения любивших своих родителей и брата, своих слуг. Во время войны исполнявших вместе с матерью служение сестёр милосердия в солдатском госпитале…

Алексей, Царевич – мученик и при жизни, мученик и в кончине своей… Светлый, как лучик, мальчик, сказавший в наивном детстве: «Когда я буду Царём, я сделаю так, чтобы не было бедных и несчастных», по-детски непосредственно, любивший солдат и ежедневно снимавший пробу с солдатского котла. Когда они уже были под арестом и солдаты, опьянённые «свободой» вздумали посмеяться над «бывшими», четырнадцатилетний Алексей сказал: «Как же вы теперь без Царя-то будете…», и словами этими, болью заложенной в них, как вспоминают, ввёл распоясавшихся солдат в смущение… А когда уже догадывались о предстоящей участи сказал: «Если будут убивать, то хотя бы не мучили». Да ведь само понимание, что будут убивать – уже мучение! Мучением были все последние месяцы их жизни, мучительной была и смерть. Царевич в той страшной комнате умер не сразу…
У Церкви свои каноны, по которым людей прославляют как Святых…
Но и просто, по-человечески: они мученики, они страстотерпцы. Они святы.

3.
Вместе с Царской семьёй мученическую смерть приняли и четверо слуг, до конца оставшиеся верными своему долгу. Это Анна Степановна Демидова (14 января 1878, Череповец – 17 июля 1918, Екатеринбург) – комнатная девушка императрицы Александры Фёдоровны. Она была ученицей школы при знаменитом Леушинском (ныне затопленном водами Рыбинского водохранилища) монастыре. Императрица заинтересовалась её рукодельем на выставке в Ярославле, и таким образом Анна попала на службу при Царской семье в 1901 году. Первые выстрелы в подвале дома Ипатьева не смогли убить её. Один из убийц, А. Кабанов, вспоминал: «Фрельна лежала на полу ещё живая. Когда я вбежал в помещение казни, я крикнул, чтобы немедленно прекратили стрельбу, а живых докончили штыками, но к этому времени в живых остались только Алексей и фрельна. Один из товарищей в грудь фрельны стал вонзать штык американской винтовки «Винчестер». Штык вроде кинжала, но тупой, и грудь не пронзал, а фрельна ухватилась обеими руками за штык и стала кричать, но потом её и царских собак добили»…
Иван Михайлович Харитонов (2 июня 1870 года – 17 июля 1918 года) – повар семьи Николая II. Алексей Егорович Трупп (Алоиз Лаурус Труупс), полковник Русской императорской армии, камердинер Николая II. Латыш, католик. В 1918 году в числе других лиц сопровождал цесаревича Алексея и его сестёр Ольгу, Татьяну и Анастасию, которых везли на пароходе из Тобольска в Тюмень, а оттуда на поезде в Екатеринбург. По прибытии, 24 мая 1918 года, заменил в доме Ипатьева заболевшего и отправленного в тюремную больницу камердинера Чемодурова. Евгений Сергеевич Боткин (27 мая 1865 – 17 июля), русский врач, лейб-медик семьи Николая II.
Все они имели возможность покинуть Царскую семью сразу после ареста, могли не ехать в Тобольск, могли, в конце концов просить о пощаде, когда уже были в Екатеринбурге и понимали, чем всё кончится…
3 февраля 2016 года Архиерейским собором РПЦ было принято решение об общецерковном прославлении страстотерпца праведного Евгения врача.
Остальные слуги, как святые не прославлены… Может, ещё не пришло время, может, есть какие-то канонические препятствия… Но, простите меня, если я скажу не правильно: по-человечески, по-людски, они совершили подвиг самопожертвования, остались верными до конца, приняли мученическую смерть… А значит, и они святы…
Всему своё время.

… Это не историческое исследование. Я пользовался самыми доступными сведениями, возможно ошибся в каких-то фактах… Но, пусть это будет моё личное покаяние. Может, кто-то к нему присоединится…

Святые Царственные страстотерпцы, молите Бога о нас!

Янгосорские страницы Флегонта Арсеньева

Янгосорские страницы Флегонта Арсеньева

Интереснейшая книга попалась недавно мне – «Крестьянские игры и свадьбы в Янгосоре Вологодского уезда», изданная в 1879 году в типографии Вологодского губернского правления. Автор этого, как обозначено в подзаголовке «бытового этюда» – Флегонт Арсеньевич Арсеньев.

Мне и раньше встречалось это имя, даже что-то и читал из  краеведческих очерков Арсеньева. Про Янгосорь мне показалось особенно интересно для нашей газеты и читателей. Ведь кроме литературного интереса – тут и краеведческий, и бытовой даже интерес – узнать, как люди жили… Жили там, где сегодня уже мало кто живет…

Попытался я что-то узнать и об авторе – интересная личность!

Родился Флегонт Арсеньев  2 апреля 1832 года в селе Красном Моложского уезда Ярославской губернии. По одним данным он «незаконнорожденный сын небогатого помещика и крепостной. Фамилию и отчество получил от крёстного — уездного исправника Арсения. Был оставлен в доме родителя и воспитывался как барчонок», по другим: «родился в семье Моложского уездного исправника». С 1844 по 1857 год с перерывами обучался в различных учебных заведениях Ярославской губернии. Один год в частном пансионе в Пошехонье, а в 1849–51 году в Романово–Борисоглебском уездном училище. В 1854–1857 годах обучался в Демидовском лицее, который также не окончил. Сдав экзамены, с 1858 по 1862 год работал учителем русского языка в Усть-Сысольском (Усть-Сысольск – ныне Сыктывкар) уездном училище, а в 1862–1867 годах преподавал тот же предмет в Вологодском уездном училище. Назначенный в 1867 году секретарем Вологодского статистического комитета, работал в этой должности до 1882 года. С 1882 года – чиновник по крестьянским делам Усть-Сысольского уезда, а с 1885 году избирается почетным мировым судьей по Усть-Сысоевскому и Яренскому уездам.

Свою литературную деятельность Арсеньев начал в 1856 году «Очерками Шекснинской природы», опубликованными в «Ярославских губернских ведомостях». Позднее его рассказы печатались в журналах «Отечественные записки», «Журнал охоты», «Вестник Промышленности», «Вестник Естественных наук», в «Сборнике Ярославского Статистического Комитета» и др. Особое влияние на творческую деятельность Арсеньева оказал С.Т.Аксаков, с которым он был знаком и состоял в переписке. Под влиянием Аксакова в конце 50-х – начале 60-х годов были написаны и опубликованы статьи «Из воспоминаний охотника» (1858 г.), «Прилетные птицы», «Метлицы на Шексне», «Рыбные ловли на Шексне» (1860–1861 гг.) и др. Под редакцией Арсеньева в 1863 году печатаются неофициальная часть «Вологодских губернских ведомостей», а в 1870-е годы сборники и памятные книжки Вологодского статистического комитета, в которых были опубликованы статьи: «Кубенский край», «История зырян», «О движении населения за десятилетний период», «Водная система Герцога Александра Виртенбергского», «Молочное дело в Вологодской губернии». В 1880-е годы его работы публикуются в изданиях: «Нива», «Журнал Коневодства и Охоты», «Вестник Промышленности», «Журнал Московского Общества охоты», «Пчела», «Журнал охоты» …

Умер Ф. А. Арсеньев в 1889 году, похоронен в Усть-Сысольске (Сыктывкаре).

Как видно и из названий – в литературно-краеведческом наследии Арсеньева немало произведений, непосредственно касающихся наших мест. Возможно, мы еще обратимся к ним. А сегодня, с незначительными сокращениями, публикуем один очерк из книжки «Крестьянские игры и свадьбы в Янгосоре Вологодского уезда». При публикации по возможности сохранена орфография и пунктуация подлинника.

Флегонт Арсеньев

Заянька

Деревня Лебедка стоит на крутом берегу речки Землянки. По какой причине деревня называется Лебедкой – объясняют разно: говорят, будто, на месте ея в недавнее время был пустырь, на котором барской властью, когда она еще была могучая и всесильная, поселен был и обкрестьянен дворовый человек, гнев на себя навлекший и в гневе обвенчанный тою же несокрушимой властью на желательной особе барина, красивой и пышной – что тебе лебедь белая. В минуты сластолюбивой нежности лебедкой звал ее барин… И поселок от ея прозвища стали называть Лебедкой. Говорят и другое: поселил гневный барин пару своих дворовых на пустыре; не родился в первые годы на этом пустыре хлеб, а глушила его все лебеда, оттуда и деревня Лебедка.

А речка? Что за речка Землянка? Откуда это ей такое название, совсем не подходящее, не сообразное? Объясняют разно: говорят – по береговым скатам этой речки, в густой траве, много растет землянки, крупной и сочной – оттого и речка Землянка. Говорят и другое: в весенние разливы, когда речка наполнится водой от бегущих в нее ручьев и потоков, с необыкновенною быстротою несет она свои волны, бушует и пенится, сильными прибоями хлещет в береговые отсыпи и вывертывает в них глубокия пазухи, как бы на подобие пещер, или копаных землянок, потому и речка слывет в народе Землянкой.

Преинтересная эта речка: местами течет она в крутых обрывах, местами разбегается по широкому лугу и вертится вправо и влево, и взад и вперед, вырезывая мысы, излучины и косы. То журчит она по камышкам, нежно их лаская, вечно напевая им однообразную, мелодическую  песню; то покойно уляжется в глубокий черный омут, обросший около берегов высоким ситовником, затянутый широколиственными лопухами. И хранят мрачную тишину этого омута старыя ракиты и кужлявыя березы, низко, по самую воду, свесившия свои косматыя ветви. Привольно и безопасно жируют в этих омутах крупные головли и щуки. Рыбиста, дюжо рыбиста речка Землянка, даром, что неизвестна не только в русской географии, но не значится и на уездной карте.

Деревня Лебедка ныне домов около десятка будет, и живут в них мужички исправно: хлеб уже не глушится лебедой, а родится на удобренных полях хорошо; лен на подсеках сеется в значительном количестве; сена накашивается много с богатых лугов по мысам Землянки; выгоны изрядные: много крестьяне коров держат, много бабы молока таскают на соседний сырный завод; одно скверно, что очень уж оне заразились этим промыслом: молочишка ребятишкам ничего не оставляют: голодает безштанная мелюзга на одном сухоедении.

И что это за красивые места около Лебедки; вырисовывает перед ней Землянка такие затейливые ландшафты, что не налюбуешься ими вдосталь: то отвесною стеною поднимется над речкою береговая отсыпь, как скала, то постепенным склоном сбегает к ней угор, и по этому угору, как мерлушка, кудрявится ракитник; местами глубокие овраги разсекают берег на отдельныя холмистыя части, поросшия частеньким леском; а там, ниже, долиина ровная, травянистая; в двадцати разных местах серебрится вьющаяся по ней речка. За долиною снова высокий крутояр, а на нем большое торговое село с двумя каменными церквами.

Один из таких холмов, как раз против Лебедки, за речкою, называется «Волчьим Лбом». Расчудесное это место: на самом взлобке – площадка; видна с нея неоглядная даль на безконечное пространство; сереют в этом пространстве села и деревни, белеют храмы Божии, зеленеют луга и поля, а под глубоким горизонтом черною массою расстилается дремучий лес. По скатам холма – мелкий лесок, такой тенистый, такой укромный и молчаливый притом: ни шепотом листьев, ни шелестом ветвей не выдаст тайн, совершающихся в его чащах.

По воскресеньям и праздникам, начиная с теплых майских дней, устраиваются на «Волчьем Лбе» крестьянские гулянки, которыя и продолжаются до начала сенокоса. Часов около пяти пополудни сбираются окольными путями, по лесным дорожкам и тропам, деревенские молодцы, игровые парни. Разодеты они что ни наесть в лучшую одежду: сибирки, визитки, пальта, жилеты со стеклянными блестящими пуговками, сапоги с кисточками и с напуском, в калошах,  картузы с пряжками на околышах, у богатых – часы с бронзовыми цепочками – составляют в костюмах современной крестьянской молодежи форс первый сорт. Почти у каждого гармоника. Соберутся парни на Волчий Лоб и грянут под звуки народного инструмента какую-нибудь разудалую песню.

Слышите ли вы, красные девицы? Слушайте, слушайте!

- Разухаживал, ухорашивал,

От серого волка, от лютого зверя

Оборанивал.

Кого люблю – погулять зову,

Кого не люблю – не зову,

Кому тошно по нас,

Тот не бегает от нас,

Кому не тошно,

Идти не пошто…

И вот видишь – замелькали там и сям белые, красные, зеленые платочки; потянулись из разных мест теми же окольными тропами девушки, то по две, то и толпою на призывные голоса…

Один из самых игровых парней, неизменно посещающих Волчий Лоб, был Ванюха из Лебедки, Наумов сын, парень ражий, кровь с молоком, мастер на всякие песни, великий искусник водить «заяньку».

Одна из самых видных девушек – Даша, бобылкина дочка из той же деревни; девушка бедная, но красавица: росту и дородства в ней много; цветущая, розовая молодость так и пышет в ея лице и осанке: Волга-девка!

Ванюха и Даша давно любы друг другу; давно говорятся между ними ласковыя слова и нежныя речи.

Собрались парни, поздоровались с девушками за руку: новый обычай, заимствованный крестьянством из цивилизованной среды. Тоже заимствование видно и в костюмах: девушки в Янгосаре уже не носят сарафанов: платья и кофты взошли между ними во всеобщее употребление, хотя вовсе не согласуются с их лишенными стройности фигурами.

До начала игры девушки расхаживают по зеленому лужку парами с парнями…

Пока проветривались парочки прогулкою, подошло еще несколько девушек. Снова сошлись все вместе.

- Пора заяньку начинать! - закричал кто-то из толпы. – Заводи, Дашуха!

Запела красавица Даша и поплыла павой; парни с девушками, ставши в круг, подхватили:

- Ах ты млад соловей,

Соловейко!

Не летай, соловей,

Не летай, молодой,

На край долины;

Ты не вей гнезда,

Не совей гнезда

На осине.

Ты совей, соловей,

Ты совей, молодой,

При тереме!..

Во время пения участвующие в игре выделывают разные фигуры, в роде французской кадрили; кружатся, вертятся и затем после каждой песни целуются. Гармоника не умолкает.

Ванюха Наумов выплясывает с Дашей, откалывая самыя бойкия колена, самыя трудныя фигуры…

- Зайка беленький,

Ушки долгонькия,

Ножки коротенькия;

Зайка в сторону вскочил,

Хмелю-солоду купил.

Он в другую вскочил –

И глаза искосил:

Там река глубока,

Река тиновата

И рябиновата.

Что рябинушка часта

Целуй девушку в уста.

Целуются.

- Посеяли девки лен,

Посеявши пололи,

Ходи браво – пололи;

Белы ручки кололи,

Кололи, кололи!

Повадился вор в ленок,

В длинный, тонкий во ленок;

Иванушка паренек,

Белый парень паренек;

Весь длинный лен притоптал,

Ходи браво – притоптал.

Со льну цветы сорывал,

Цветы рвал – сорывал:

Венок себе совивал,

На головку надевал,

Красну девку целовал,

Ходи браво – целовал!

… Солнце склонилось к западу; вот оно утонуло за холмом; ярким полымем разлилась заря. Густая мгла стала ложиться по долам и оврагам.

Господи, что за чудный ароматический вечер! Какая в нем тишина, какая нега! Смолистый запах от молодых листов березы тонко разливается в воздухе; пар клубится над Землянкою; густая роса на широкое пространство осела на луга; и не видать их под этою росою, точно затопило их разливом воды. Чу! Где-то зычно крикнула сова, и ея дикий голос зловеще простонал по лесу. Коростеля неумолкаемо дергают в разных сторонах. Откуда-то издалека слышится кукование кукушки. Посвистывая и похоркивая, мерно тянет вальдшнеп чрез лесные лужайки и долочки. Чу! Хватил соловей; и что за соловей: постановка колен, стройность – редкостныя; вся песня истинно-нотная. Вот он вдруг тарарахнул на весь лес, да как наддал-то, да какою закатистою трелью разсыпался он в ночной тиши, какую дробь залихватскую пустил, – услада душевная, да и только!

Потухла заря; лишь узенькая полоска ея еще сверкает на западе.

Кончилось гулянье. Парни с девушками разошлись по кустам парочками. Не слышно звуков гармоники; не поются песни; а чуть-чуть откуда-то, точно из воздуха, надносится шепот такой нежный, ласковый; а то, может, и не шепот, а просто листочки пошевеливаются на деревьях от легкого ветерка.

Ванюха с Дашей  тоже уединились. Они спустились с Волчьего Лба, сбежали в овраг, обросший кустарником и сели на траву под ольхой…

Эх, вы, леса-лесочки,

Майския ночки!..

Слово Ганичева

8 июля ушёл из жизни Валерий Николаевич Ганичев. Писатель, публицист, он возглавлял Союз писателей России в самые трудные для страны и писательского сообщества годы. Пусть здесь ещё раз прозвучит его в слово...

Валерий Ганичев, председатель правления Союза писателей России, заместитель Главы
Всемирного Русского Народного Собора

Русское слово – национальное достояние

(выступление на заседании Совета по межнациональным отношениям при Президенте РФ 19 февраля 2013 года)

Последние выступления  Главы государства: в Сталинграде-Волгограде, на семейном форуме в Колонном Зале и сегодня – подчеркивают государственный характер проблем русского языка, русской культуры и литературы. Ясно, что это уже не носит второстепенный, необязательный характер. Это вопрос нашей духовной безопасности. Важны, конечно, нефтепроводы, железные дороги, но именно русский язык и есть самая мощная и необходимая, духовная скрепа нашего государства.

Таким наш язык стал не из-за имперских амбиций русских людей, не из-за стремления навязать свой национальный дух, державную суть, а по причине того, что без глубинных, объединяющих, общих смыслов, без его высочайшего устроения, без его культуры он и не стал бы таким. Пора всем понять, что Русский язык — это величайший дар, дарованный нам свыше.

Да и юридически международным он стал после победы под Сталинградом, сражения под Курском, взятия Берлина… Русский язык – язык победы.

Русскому языку выпала миссия языка объединителя по причине того, что с первых времен своего развития, а главное, от письменной традиции Кирилла и Мефодия, от Киевской Руси, он стал языком древнерусского, а затем и русского народа, языком высочайшей в мире культуры и литературы, науки и дипломатии, языком Ломоносова, Державина, Пушкина, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Толстого, Чехова, Есенина, Шолохова, Солженицына, Распутина, Белова, Рубцова, десятков величайших искуснейших поэтов и прозаиков, не знать который, искажать который есть невежество, позор и бесчестие для человека, живущего в России. Сейчас уже ясно, что беспорядок в языке, его сокращение, замена многих русских слов ведут не только к невежеству, но и смуте в обществе.

Но мы не можем только посыпать голову пеплом, отчаиваться… Вспомним хотя бы Год русского языка и последующие события. Мы смогли провести собрания, конференции, выставки, организовали Всероссийскую встречу русистов и писателей, установили памятник Русскому слову в Белгороде, русской учительнице в Дагестане… Но предстоит сделать еще больше. Надо «встряхнуть» общество, высмеять невежество многих людей в плохом знании русского, надо делать модой хорошее знание русского языка. Это не требует громадных затрат, но требует проявления гражданского чувства и совести.

Средства массовой информации  обязаны вести свои передачи грамотным, литературным, свободным от сквернословия, без проанглийской интонации дикторов, языком – это и есть следование профессии и народным началам.

Мы поддерживаем выдвинутое на местах предложение о проведении периодических экзаменов-опросов по русскому языку для всех государственных служащих. Это ведь те работники, которые ежедневно общаются с миллионами людей…

Мы обязаны возобновить, создать курсы, школы, кружки, группы по изучению русскому языку. Ничего зазорного в этом нет. Это важно и представителям других национальностей, ибо двуязычие – это расширение их кругозора, культуры, профессионализма.

Очень важно широко проводить Дни русского языка 6 июня, в день рождения А.С. Пушкина. В 2000 году, когда ещё шли бои в Чечне, мы, писатели, привезли туда 200 томов Пушкина. Чеченская учительница сказала: «Пушкина привезли, значит, война кончается». Так и случилось.

Несколько лет назад известный ученый Н.Н.Скатов из Пушкинского Дома в С.-Петербурге заявил о необходимости создания движения, общероссийской массовой организации «Русское слово». К сожалению, не нашлось организаторов, лидеров, меценатов, чтобы сделать это движение широким. Предложение зависло, нужно его восстановить.

Союз писателей России, Всемирный Русский Собор решили установить премию «За чистоту и красоту русского языка». И сегодня можно назвать настоящих кудесников слова. Это: Валентин Распутин из Иркутска, Юрий Лощиц и Владимир Костров из Москвы, Ольга Фокина из Вологды, архангелогородец Владимир Личутин, Ирина Семёнова из Орла, краснодарец Виктор Лихоносов, петербуржец Глеб Горбовский…  

Многие сегодняшние издатели считают литературой наспех сколоченные детективы, пошлые, насыщенные вульгарной речью постельные мелодрамы. Они, изгнав редакторов и корректоров из издательств, плодят безграмотность и бескультурье. С этим нужно бороться.

Слово – наш духовный строительный материал, только в отличие от кирпича и бетона, оно часто имеет необъяснимо сложную структуру, иногда хрупкую и в то же время прочную в веках, если это настоящее из души народа идущее слово.

Мы все видим, чувствуем, что Россия, граждане России, после десятилетий растерянности, приходят в себя, сбрасывают с себя иго информационных фантомов. Приходит, возвращается понимание того, что русское слово, русский язык – наше главное национальное достояние.

Отголосили "Голоса"... Нет - отзвучали

В Вологде закончился международный театральный фестиваль «Голоса истории».

Невозможно одному увидеть всё. Поэтому, буду отталкиваться от того, что сумел увидеть я, не претендуя на всеохватность. При этом, не являясь театральным критиком, буду высказывать своё мнение, как мнение обычного зрителя, и как человека, иногда задумывающегося даже и о театре…

Я посмотрел четыре спектакля. Два из них мне совсем не понравились, и я не буду их называть.

Вообще-то, когда-то фестиваль задумывался, именно как исторический, для спектаклей вне театральной сцены, в естественной городской среде. И я помню, как смотрел в начале 90-х спектакли на территории Вологодского кремля, и это было здорово. Постепенно фестиваль всё больше переходит под крышу, в театры. На нынешнем фестивале лишь 4 спектакля проходили в кремле, остальные в театрах.

Да и историческими можно назвать очень немногие из них…

Особенность нынешнего фестиваля стала специальная внеконкурсная программа для театров кукол.

Я и начну с кукольного театра. Со знакомого каждому вологжанину с детства «Теремка»… Я рекомендую всем взрослым и занятым людям, когда наступает состояние, которое принято называть «внутреннее выгарание», никому ничего не говоря, отключить телефон и на сорок минут зайти в «Теремок»… Даже и не важно какой спектакль... Посмотреть на детей, на зверей в маленьком зверинце, на кукол по стенам в зале… А потом гаснет свет, и начинается сказка…

Спасибо артистам из театра «Трио» болгарского Бургаса, они не разрушили во мне ощущение сказки. «Оттуда и отсюда» (режиссёр Христина Арсенова, художник – Емелиана Тотева) - весёлое кукольно-музыкальное путешествие по странам Европы, сыгранное с задором и юмором Александрой и Ивайло Еневыми. Я не очень понял – взрослый спектакль или детский, нечто среднее и очень простое по форме – спектакль-концерт. Мне было интересно наблюдать и за происходящим на сцене, и за моими соседями-зрителями. Захотелось ещё прийти в «Теремок» - побыть в сказке…

«Несовременный концерт» театра-студии «Июльансамбль» (Москва, режиссёр Виктор Рыжаков, художник – Ольга Никитина) – это действительно концерт. Но ещё это и спектакль-документ. Или так скажем – документальный спектакль. Шёл он в Вологодском драматическом театре.

Перед началом к сцене вышел режиссер, взял микрофон и объяснил, что сейчас увидит зритель: студентам театрального ВУЗа было дано задание – взять интервью у стариков, самых разных, с целью, так сказать, познания жизни. Вот эти рассказы разных стариков и увидели-услышали зрители… «Мы все умиляемся детьми, когда они рассказывают нам что-то, но почему-то не умиляемся стариками, - говорил режиссёр, - мы хотим показать стариков – с их болезнями, с их памятью. Всех нас ждёт старость…»

Надо сказать, что такой спектакль (а больше, всё-таки, концерт) – беспроигрышный вариант. При условии, конечно, хорошей игры актёров. Актёры играли хорошо, прекрасно пели и плясали. Они моментально перевоплощались из молодых людей в старичков, верно копировали особенности голоса стариков, походку и т. д. К счастью не скатились в карикатуру. Слушая рассказы о жизни, вспоминал я и тех стариков, что рассказывали мне свои истории – всё очень похоже… Во время и между этих рассказов на экране идут кадры кинохроники, звучат старые, известные всем в нашей стране фильмы, разыгрываются сценки из советской киноклассики… Надо ли говорить, что практически все женщины в зале рыдали… Да и мужчины-то… И в этой череде комических, ностальгических, трагических сценок звучат, например, и такие слова: «Ведь кого-то из нас завтра не будет… А кого-то и сегодня…» Это в лицо залу… Да-да, именно так. Кого-то не будет уже сегодня, а мы живём так, будто и не собираемся умирать никогда.

Но чего-то мне хватило. Не хватило мне именно драматургии. Не хватило выстроенности, отобранности воспоминаний. Не хватило, собственно, пьесы. Вот хорошо бы, по-моему, чтобы не надо было режиссёру в начале объяснять, почему и зачем такой спектакль, а чтобы зритель сам это увидел и понял из текста и игры актёров. И не хватило-то, может, чуть-чуть… Заканчивается спектакль зажигательным, с элементами акробатики рок-н-роллом, и я всё ждал, что будет что-то и после этой неистовой скачки в исполнении полутора десятка молодых замечательных актёров. Не дождался. Может, и правда, не надо было ничего объяснять. Но вывод-то уж больно простенький напрашивается – все мы были молодыми. Но ведь даже не в каждой молодости был рок-н-ролл – отвечаю я на этот вывод… И вот, в результате, ничего серьёзного не получилось, а получился, как я уже говорил, беспроигрышный ностальгический концерт… Но ведь и это неплохо.

Вообще, у меня складывается впечатление, что театр наш (сейчас я говорю не только о нашем фестивале) отходит от традиций русского театра с его серьезностью тем, глубиной драматургии, в сторону балагана, чуть ли уже не цирка. Ну, почему я должен верить, что люди на сцене – в джинсах и майках, это герои пьесы из 16-го века? И неужели режиссёры до сих пор считают, что зрителю интересны именно пошлые (да еще и с уклоном в извращение) намёки, что без этого уже и никак в «современном театре»? Нет же – именно это и скучно. Надоело. Именно от этих намёков и клонит в сон (разбирайтесь вы сами там со своей «ориентацией»). Эти слова я пишу, к сожалению по впечатлению от спектаклей, увиденных в Вологде…

Мне кажется (и не только мне), что режиссёрам то ли лень поставить нормальную пьесу, то ли они и не могут это сделать: ставят концерты, мюзиклы, обращают в драматургию прозаические тексты (иногда талантливо). И ладно, когда автор романа или повести сам разрешил делать постановку по его прозе, а если нет?

На фестивале были спектакли по прозе Виктора Астафьева и Валентина Распутина. Я не видел эти спектакли, и не буду рассуждать об их достоинствах или недостатках (по отзывам – хорошие спектакли). Но я не могу не думать о том, что сказал бы об этом Астафьев. Он-то писал повесть… Или Распутин… Мало что ли пьес у нас? Берите и ставьте. Вот почему-то нет в Вологде спектакля по Василию Белову, хотя он-то пьесы писал. И уж «Александр Невский» точно вписался бы в архитектуру Вологодского кремля…

Но это мои – не театрала и не критика – размышления, которые пора уже и закончить. И назвать всё-таки победителей.

Лауреатом фестиваля за спектакль в традиционном театральном помещении стал режиссер Евгений Гельфонд за спектакль «К тебе, земля обетованная» Нового художественного театра, Челябинск.
Лауреатом премии имени Александра Петровича Свободина «За наиболее яркое раскрытие средствами театра исторического события» в номинации «Спектакли в традиционных театральных помещениях, отображающие исторические события и исторических персонажей» стал режиссер, заслуженный деятель искусств Российской Федерации Григорий Козлов за спектакль «Живи и помни» Санкт-Петербургского государственного театра «Мастерская».
Лауреатом премии имени Алексея Васильевича Семенова «За наиболее успешное освоение средствами театра историко-архитектурного пространства» в номинации «Спектакли, подготовленные театрами для исполнения в историко-архитектурной среде» стал спектакль «Макбет» Пермского театра «У Моста». Режиссер – заслуженный артист Российской Федерации Сергей Федотов.

В Вологде закончился международный театральный фестиваль «Голоса истории». Напрашивается – «отголосил» фестиваль «Голоса…» Но он не только голосил, фестиваль – плясал, пел, разговаривал со зрителями, оценивал спектакли и реакцию на них зрителей, фестиваль аплодировал и возмущался, потому что фестиваль – это театры, зрители, актёры, режиссёры, журналисты, город со всеми домами и рекой… И вот фестиваль закончен. «Голоса» отзвучали. Жюри объявило победителей, театры и артисты уехали, город и зрители остались. До следующего, через два года, 15-го фестиваля «Голоса истории».

Они защищают Родину

 24 июня я побывал в двух отдалённых территориях Вологодского района: на Вотче, и на Красном береге. Вотча сегодня: группа деревень, обанкроченный совхоз им. Клубова, крестьянско-фермерское хозяйство Александра Механикова… Туда ведет хорошая асфальтовая дорога – около 20 км от села Новленского.
Пригласил меня в поездку старый знакомый – Константин Михайлович Советов. Едем. В Вотче заехали на кладбище – помянули родных и знакомых. Здесь, на смиренном сельском кладбище тихо стоит храм Рождества Пресвятой Богородицы, радует, что взялись за его восстановление…
А мы едем дальше (ещё около десяти километров), на Красный берег - почти отрезанный от мира, когда-то густо населённый край. На обширных землях в петле реки Большая Ельма (впадает в Кубенское озеро) жили когда-то около 2 тысяч человек. Ныне – 7 человек в трёх деревнях…
Дорога поначалу неплохая, дальше всё больше разбитая, но проезжая. Ещё два года назад за полтора километра от деревни Яруново машины приходилось оставлять и идти пешком. Нынче, пусть и по не слишком хорошей дороге – доезжаем прямо до места. Между двух деревень Яруново и Беглово поставлен три года назад памятник погибшим на войне красносёлам (так называют жителей Красного берега). 164 человека не вернулись с войны в эти места. Среди них и дважды Герой Советского Союза лётчик-ас Александр Клубов, родившийся в деревне Окороково (ныне не существующей)…
Здесь мы тоже съездили на кладбище. Увидел там и могилу Александра Ивановича Кезимова, о котором писал ещё два года назад…
Два года назад ставили мы на месте разрушенного храма и поклонный крест. Крест стоит, но нет уже в живых замечательного человека Сергея Леонидовича Белякова, главного инициатора установки креста…
Мы возвращаемся к памятнику погибшим. Там вскоре начнётся поминальная служба в честь всех не вернувшихся с войны. Отец Александр, настоятель храма св. архистратига Михаила в селе Новленском уже готовится к молебну. Собираются и люди – местные жители, приезжие из Вотчи, Новленского, Вологды. Из Новленского под руководством учителей приехали школьники…
Отец Александр – молодой настоятель молодого храма сказал простые слова. Он напомнил, что в каждой русской семье, помнят своих предков погибших, пропавших без вести, умерших от ран и голода. «Главное, что мы, живые, можем сделать для наших умерших – помнить. Лучшая память – это молитвенная память. Давайте помолимся…»
И зазвучали слова молитвы.
После молебна отец Александр пригласил всех в новый Новленский храм (случилось чудо – там где никогда не было церкви, «с нуля», уже практически построена новая церковь) и ещё посетил место разрушенного храма, помолился у поклонного креста.
Мне ещё довелось побывать в гостях у замечательных людей поесть пирогов из печи, попить молока от «личной» коровы…
Надо сказать, что на Красном береге на семь жителей – 4 коровы, около двух десятков овец, козы, свиньи, гуси, куры... Не сдаются красносёла! Пусть дорога к ним и от них плохая, пусть не проведено до сих пор на Красный берег электричество… Не сдаются. Электричество получают от генератора, работающего на солярке (приобретение и доставка солярки – эпопея отдельная), столбы линии электропередачи от генератора к деревне недавно сами вкопали. Повторюсь: четыре старика взяли и сами поменяли старые электрические столбы на новые. Один из них после этого попал в больницу (к счастью, он уже дома)... Не сдаются!
Когда-то их отцы и деды защитили большую Родину от страшного врага. Сегодня они, своим стоянием защищают свою малую родину, а значит, и нашу общую большую Родину.

"Литературный маяк" - июнь 2018

Вышел из печати июньский номер «Литературного маяка», посвящённый подведению итогов областного литературного конкурса «Заветное слово».

https://vk.com/doc320010262_468180103?hash=ece9951952240f658b&dl=0f812a6466bd003225

Попутного ветра в паруса творчества пожелал победителям и участникам председатель жюри конкурса известный русский писатель Сергей Петрович Багров.  «Смелым, дерзким и задушевным пожелаю и впредь замахнуться на то, чтобы стать в своем деле первым. Ты можешь всё! – внушаю колеблющимся и робким. Рискни – и ты   победишь.   Главное – это решиться», - сказал он в своём приветственном слове.

В номере  опубликованы ранее не публиковавшиеся работы победителей и участников конкурса: проза шекснинца Юрия Кутьина, вологжанки Светланы Чернышёвой, жителя села Куркино Вологодского района Николая Соколова; стихи Нины Липиной из посёлка Надеево Вологодского района, Татьяны Ермаковой из Белозерска и Татьяны Трубаковой из Кадникова.

«С января до середины мая поступали в адрес редакции «Маяка» работы из самых разных уголков Вологодчины и даже из-за её пределов. Авторам из-за пределов области приходилось отказывать – конкурс пока областной. 83 автора из 23 городов и районов области приняли участие в конкурсе.

"Трудный рассказ" Сергея Багрова

6 июня в Вологде подвели итоги областного литературного конкурса «Заветное слово», в котором приняли участие более 80 авторов из большинства городов и районов области. Прежде чем представить работы лауреатов и участников конкурса, представлю председателя жюри – это известный русский писатель Сергей Петрович Багров. Этот его рассказ о жизни был записан несколько лет назад…

Сергей Багров один из самых известных и ярких представителей «вологодской литературной школы». В его творческом активе около двадцати книг, изданных в различных издательствах страны. Сергей Багров автор книги, пожалуй, самых интересных воспоминаний о Николае Рубцове. За книгу «Россия, Родина, Рубцов» он удостоен Всероссийской литературной премии «Звезда полей» имени Николая Рубцова. И сейчас, в весьма солидном возрасте, Сергей Петрович находится в отличной творческой форме. Об этом говорят и его постоянные публикации в журнале "Лад вологодский".

Сергей Багров

Трудный рассказ

Для меня это самое трудное – рассказывать о себе. Поэтому, я почти никогда и не рассказываю. Биография моя состоит из многих событий, из многих фактов, из многих даже противоречий. Я и сам-то с трудом представляю, что такое – я.

Родился я в Тотьме «благодаря» трагическим обстоятельствам. Моя мама была замужем за тотемским служащим, бухгалтером леспромхоза Дмитрием Михайловичем Рябковым, но его в 1932-м году арестовали за связь, якобы, с кубанскими переселенцами, которых везли в трюме баржи по Сухоне через Тотьму. Кто-то донес на него. Его увезли в вологодскую тюрьму. Там вели следствие настолько рьяно, что Дмитрий Михайлович тяжело заболел и умер.

Моя мама, Любовь Геннадьевна, в двадцать шесть лет осталась вдовой с двумя детьми на руках. А в тридцать пятом году приехал в Тотьму ссыльный, Петр Сергеевич Багров, ставший вскоре моим отцом. В те времена, некоторых неблагонадежных, не обязательно сажали в тюрьму, а высылали в отдаленные места, без права проживания в крупных городах. Я отца почти не познал. Мне не было еще и года, когда его отправили в Архангельск, потом – в Вологду, оттуда – в Ярославль, а там – в Казахстан – сначала под надзором, а затем и под конвоем.  Он получил десять лет, из которых отсидел девять.

Дед мой по материнской линии, Геннадий Андреевич Коляда, за срыв сплава на реке Еденьге, был объявлен вредителем и осужден на ссылку в Сибирь, где вместе с четырьмя десятками таких же как он арестантов, заживо сожжен в артельном сеновале.

Второй дед, по линии отца, Сергей Петрович Багров, был священником. Но после разгрома в 1917 году семейного имения, многие годы, вплоть до самой своей смерти, скитался по деревням в качестве бродячего (черного) попа. Его три сына и дочь, дабы спастись от преследования властей, вынуждены были разъехаться по разным городам и весям страны.

Одним словом, мужчины в моем воспитании не участвовали. Только мама. И все-таки что-то, полагаю, мне передалось от отца и дедов. Что именно – не смею предполагать.

У мамы было кроме меня еще двое детей. Это надо представить, какова была жизнь женщины с детьми в войну. Главным нашим врагом был голод. Я был свидетелем, как люди в Тотьме и в соседних деревнях умирали один за другим. Как сейчас вижу санки, на которых родственники отвозили гробы за деревню Пономарево, где был городской погост. Умерли и наши соседи учителя Талашовы.

В Тотьме была и есть школа-десятилетка. Стоит она на берегу Сухоны. Я закончил в ней семь классов и пошел учиться в лесной техникум только потому, что там выдавали стипендию. Там я и познакомился с Колей Рубцовым. Он покинул техникум раньше меня. Я же закончил его. После техникума работал по специальности – мастером лесовозных дорог в Белозерском леспромхозе. Однако, работал не долго. Понял, что мастером быть – не для меня. Когда тебе девятнадцать-двадцать лет – нужны  горизонты. Пришлось даже обмануть свою маму – написал ей, что устроился на престижную работу в Вологду. Сам же поехал не в Вологду, куда меня, само собой, никто не приглашал, - а в Москву.

Цель – съездить на юг – посмотреть на отца. Но денег до Алма-Аты не хватало и я, чтобы заработать, поехал в Московскую область, в шахтерский городок Сокольники. Хотел устроиться на шахту. Однако кадровик, когда подошла моя очередь, был куда-то срочно вызван, и долго не появлялся. Ждать его я не стал. В этот же день записался в стройуправление, которое строило дома для шахтеров.  Буквально на пятый день: авария на шахте, похороны шахтеров. Среди лежавших в гробах, я узнал тех молодых ребят, которые стояли вместе со мной в очереди к инспектору по кадрам.

Здесь, в Сокольниках, в рабочем клубе впервые прикоснулся я к культурной жизни московской элиты. Впервые увидел знаменитого киноактера Самойлова, изображавшего сценки из только что выпущенного кинофильма. Здесь же слушал и Гелену Великанову. Пела она плохо. И ее освистали.

Работал я разнорабочим. Со мной в комнате общежития – трое молодых ребят. Всё не мог понять: ночью гляжу – никого нет, утром они все спят, и на работу не торопятся. А питаются хорошо: хлеб, колбаса, жареные цыплята. И меня угощают. Потом сообразил, что по ночам уходили они на обследование колхозных угодий. Напоследок кто-то из них ухитрился заглянуть в мой чемодан. И в день моего отъезда, когда я получил расчет и собрался ехать к отцу, уже у кассы, раскрыв чемодан, обнаружил в нем вместо двух кошельков – один. В одном из них хранил я дорогие мне фотографии, в другом – деньги. Воришка, видимо, торопился, и по ошибке вместо денег забрал фотографии.

Вскоре я оказался в Алма-Ате. Встреча с отцом не взволновала меня. Наоборот, удручила. Отец был женат. И вникать в чужую семейную жизнь было невыносимо. Я понял: отец для меня, коли он предал мою маму, стал чужим. Начал искать такую работу, которая бы меня избавила от проживания рядом с ним.

Нашел ее в  проектном институте Академии наук Казахстана. Минералогический полевой отряд, куда меня взяли в качестве возчика вьючных лошадей, занимался исследованием полезных ископаемых в отрогах Тянь-Шаня. Впечатления от предгорий и гор, от самой работы, от встречь с профессиональными геологами, от знакомства с дикой флорой и фауной – были яркими, запомнились мне навсегда. Ала-Тау, Тургень, Или, Чин-Тургень, Сыры-Тау – во всех этих местах проходил путь нашего маленького отряда, состоявшего из начальника, двух коллекторов, проводника и двух рабочих.

Поначалу я оконфузился. За поселком Или казахи для нас вылавливали из табуна лошадей. Одну из них, причем одноглазую, дали мне, как человеку бывалому, каковым я естественно не был. Дело в том, что при поступлении на работу меня спросили, умею ли я обращаться с вьючными лошадьми? Скажи бы, что не умею, и в отряд бы не взяли. Потому и пошел на обман, который раскрылся около табуна. Каким-то образом я залез на свою одноглазую. Поехал вместе со всеми. Правлю двумя руками. А надо одной, и обязательно левой. Это уж издревле, правая рука всегда свободна, чтобы взять в нее в нужный момент копье или саблю. Ничего этого я не знал. Начальник отряда сидела в машине, и, увидев, как лошадь меня занесла на изгородь, возмутилась: "Он меня обманул! Придется гнать его из отряда!" Но гнать было поздно. И мы отправились в путь. Нас верховых было трое. Кроме меня студент Вова Шляхов и пожилой, плечистый мужик – некто Жуков, знавший местные горы, как собственный сад и двор. Проскакали мы где-то около ста километров. И этого расстояния было достаточно, чтобы я почувствовал себя на коне уверенно.

Мне шел двадцать первый год. Все вокруг было так притягательно! Железная лестница, по которой спускались мы в шурф за образцами пород. Подъем с гружеными лошадьми на снежные горы, где геологи заранее приготовили для нас прикопки и канавы с залежами пирита, галенита и малахита – железных, свинцовых и медных с примесью серы руд. Переходы по каменным рекам. Ущелья. Встречи с медведем, сурками и кабанами… Наверное, за все предыдущие двадцать лет жизни, я не получил столько впечатлений, сколько за те полгода в нашем отряде.  Кстати, я об этом хотел что-то написать, но написал всего лишь один рассказ «Красивая местность». Больше пока ничего. Откладываю на потом, мол, успею.

С отцом больше не встречался. У него другая семья. Другая жизнь. И я от него уехал. Не в Тотьму. Что думал, мне в Тотьме делать? Направился в Пермь, где жил мой дядя Николай Геннадьевич Коляда. Сначала я поработал станочником на одном из заводов. Но эта работа мне показалась не интересной, и я оттуда ушел. Мне повезло. Узнал, что в проектный институт «Ураллеспром» требуются на работу геодезисты. Меня сразу взяли. Стал ездить по экспедициям. За четыре года побывал почти во всех уголках Пермской области. Бывал и в Свердловской, и в Коми-Пермяцком национальном округе. Работал техником отряда – с мерной лентой, теодолитом и нивелиром. Там впервые начал писать. Сначала дневниковые записи. А потом взялся и за рассказ. Его даже опубликовали в одной из районных газет.

Продолжая ездить по экспедициям, поступил на заочное отделение филологического факультета Пермского университета. На съемочных работах по изысканию лесовозных и межрайонных дорог работали с нами в основном бывшие уголовники.  После зоны деваться им было некуда, на работу не принимали, в экспедициях же рабочих, как правило, не хватало, они и устраивались туда. Между прочим, среди этой категории людей в большинстве своем встречал я людей мужественных и добрых. Но встречались и негодяи из негодяев, которым обязательно надо оскорбить и унизить достоинство человека. Такие людишки благоденствуют в своем жалком мирке, заносятся, я, мол, способен на всё, захочу посмеюсь над тобой, захочу и побью. Однако, это у них до первого серьезного столкновения. Первая же опасность превращает их в боязливых особ, готовых к предательству и трусливому бегству. Тем не менее, они всегда коварны и беспощадны. Мне не раз приходилось бывать в униженном положении. И понял я: чтобы чувствовать себя в любых обстоятельствах независимо и свободно, нужна большая физическая сила. И вот, зимой, когда не было поездок в экспедиции,  записался в секцию самбо, которой руководил Герой Советского Союза капитан Горин. Не скажу, чтобы были у меня какие-то высокие результаты. Да мне это было не так и важно. Главное, подготовиться к отпору, когда над тобой начинают глумиться. Человек не должен бояться, особенно тех, кто выставляет себя как агрессивную силу. Необходимо ставить таких агрессоров на положенное для них место. Чем я время от времени и занимался, считая, что физическая подготовка необходима всегда, благо – она закаляет тебя как личность. Одновременно она укрепляет в тебе характер и волю.

Позднее я написал две повести: "Порадуйся, мама!" и "Последняя стоянка". Это кусочки моей биографии. И эти кусочки сидят во мне, как корни огромного дерева, чья крона шумит и поныне. Потому и улавливает душа все то, что когда-то происходило, и все то, что когда-то произойдет. Собственно оба произведения повествуют о жизни геодезистов, оказавшихся в экстремальных условиях обитания, которые выдержать могут не все. Время действия – 1958 год. Место действия – Пермская область.

В Пермской области, заканчивая заочно учебу в университете, я поработал в двух районных газетах. Однако тянуло на родину. И вот возвратился в Тотьму. Стал сотрудничать в газете "Ленинское знамя". Много ездил по колхозам и лесопунктам. Главным в этих поездках для меня был не газетный материал. Он мне доставался всегда легко. Притягивали меня мои земляки. С ними я и встречался. С русоволосыми былинного вида богатырями. С участниками войны. Со слепыми. Боже мой! Какая у них биография, какая живая речь! Ведь им приходится с помощью только своего воображения рассказать все, что когда-то они  перечувствовали, перенесли и пережили. Это были люди, богатые на объемное русское слово, вынесенное из глубин вологодского средневековья. Я и в дальнейшем встречался с подобными самородками,  записывал их рассказы на протяжении двадцати, а может и более лет. Брал командировку на пять на шесть, а то и на десять дней, ходил по бесчисленным вологодским проселкам. Быстро выполнив редакционное задание,  искал рассказчиков из народа, тех, кому было что сказать, не только о себе, но и своем времени.

Я и первые свои рассказы писал в основном о пожилых. О молодых, тем более о себе – оставлял на будущий день.  Основу первой моей книга "Колесом дорога" составили поэтому фрагменты из жизни бывалых людей. Очень жалко, что сейчас носителей старопрежней речи, устной поэтики, почти не осталось. У меня от тех 60-х-70-х годов сохранилось более ста записных книжек. Рассказы моих героев, встреченных мною на вологодских проселках, время от времени переношу в повести и рассказы.

Писательская судьба всегда неповторима. Вхождение в литературу у каждого свое… В Тотьме я женился. Вскоре после свадьбы переехал с женой в Вологду, стал работать в молодежной газете "Вологодский комсомолец", куда пригласили меня журналист Иван Королев с редактором Аркадием Николаевичем Шороховым. Месяц спустя из Тотьмы в обком партии за подписью редактора районной газеты пришел донос, дескать, Багров ни одного дня в комсомоле не был, а устроился в комсомольскую газету – давайте его назад. от моего бывшего редактора, дескать, Багров ни одного дня в комсомоле не был, а устроился в комсомольскую газету – давайте его назад. Не буду называть этого человека: он редкое исключение из всех прекрасных редакторов, под началом которых мне приходилось работать. Вызвали меня в обком, в сектор печати, и начали прорабатывать! Поставили условие – езжай обратно в Тотьму, квартиры здесь у тебя нет, и никогда не будет!

Я отказался поехать в Тотьму. Продолжал сотрудничать в «Вологодском комсомольце», где квартиру мне, действительно, так и не дали. Лишь несколько лет спустя, когда перешел в "Красный север", стал обладателем собственного жилья. Кроме газет, примерно год поработал я в  Доме народного творчества. Работа здесь прельщала возможностью ездить в поисках хранителей нашего фольклора. Встречался с частушечниками, гармонистами, плясунами, талантливыми рассказчиками и удивительными певуньями, которые помнили песни еще от своих прабабушек, живших в середине и конце 18-го столетия.

Все эти поездки работали на фактуру мои рассказов. Что ни поездка, то и события. Богатейшая пища для размышлений! Как я уже говорил, в Северо-Западном книжном издательстве у меня вышла книжка "Колесом дорога", Стал регулярно публиковать мои рассказы, очерки и повести журнал "Север". Время от времени останавливался в своих раздумьях на переломных моментах нашего бытия. Постоянно записывал для себя маленькие рассказы. Эти миниатюры не могли написаться в комнате за столом, потому что они рождались стихийно – там, где они застигали меня в пору тревожного настроения, при котором душа, дух и тело объединялись порывом познания мира, а также любви ко всему, что видят глаза, и даже не видят. И потому болотная кочка, ворота сарая, бегущий автобус, лесная тропинка, берег ручья и стремнина реки стали теми местами, где состоялась встреча с неведомым, приготовленным для рассказа. После чего оставалось не главное – сесть за стол и на чистом листе разместить открывшиеся слова. В конце концов, большинство из этих миниатюр я поместил в отдельную книгу, назвав ее "До свидания, Родина". Книга эта о странностях смутного времени, о тревогах, нависших как тучи, над нашей землей, и еще о русской душе, не умеющей быть расчетливой и циничной, потому что в основе ее – пощада, жертвенность и любовь, перешедшие к нам от родителей в наследство.

В 1981 году меня приняли в члены Союза писателей. В то время, благодаря работе бюро пропаганды художественной литературы (умели партийные органы не только распекать, но и поддержать), у писателей была прекрасная возможность выступать перед народом. Я часто ездил на такие выступления с Сергеем Чухиным, Николаем Дружининским, Юрием Ледневым, Виктором Коротаевым…  Писателей ждали везде, не только в Вологде и Череповце, но и во всех районах. Мы обязательно выступали для аппарата райкома партии, почти во всех трудовых коллективах, техникумах, вузах и школах. Выступления наши оплачивались, и писатели могли безболезненно преодолевать материальные затруднения.  В этом отношении те минувшие годы были для нас успешными, не сравнимы с теперешними, где каждый труженик литературы остался один на один с изменчивым временем, которое нас, как правило, ни в чем не щадит.

Забыты многие добрые традиции. Раньше у писателя была возможность и с читателями встречаться, и книгу издать. Сейчас, чтобы вырустить книгу – надо быть очень талантливым попрошайкой, умудриться кому-то понравиться, кому-то удачливо угодить.

В 70-е, 80-е годы в Вологде сложилась очень сильная писательская организация, это была та творческая среда, которая поддерживала в желании писать и писать. Ежегодно друг для друга мы устраивали творческие отчеты, вкратце делясь, что написали за год, какие планы у нас, где и что от нас ждут. Василий Иванович Белов был в расцвете своего таланта. Виктор Петрович Астафьев поражал воображение новыми рассказами и повестями.  Удивлял своими шедеврами Иван Дмитриевич Полуянов. Отлично начинал Александр Чурбанов, но так как книг его не издавали, вынужден был уехать от нас, сменив профессию писателя на профессию автомобилиста. Вениамин Шарыпов, Анатолий Петухов, Глеб Текотев, Василий Елесин, Иван Бодрёнков… Сколько неповторимых имен!

А как мощна была поэтическая колонна! Сергей Чухин, Николай Дружининский – оба приблизились к уровню Николая Рубцова. Если сравнивать их с поэтами того времени, то рядом можно поставить Александра Романова, человека просторной русской души, мудреца, мыслителя и пророка. Превосходные стихи писали Лидия Теплова, Михаил Карачёв, Юрий Леднев. Был ожидаем буквально на всех литературных вечерах Виктор Коротаев. Блистал короткими остроумными стихами Александр Швецов. Убедительно раскрывали в своих рассказах духовные поиски вологжан два Владимира – Шириков и Степанов. Об  Ольге Фокиной я уж не говорю. Она во все времена несла высокую планку классического поэта. Под стать и дочка ее – Инга Чурбанова, поэтесса от Бога.

В те времена многообещающе показали себя первыми книгами Роберт Балакшин, Александр Цыганов, Василий Мишенёв. Богата писательская братия Вологды на таланты. Были, понятно, и противоречия, и споры, и несогласия друг с другом. Но никогда это не выливалось наружу, не переходило в скандалы и сплетни.

Если говорить о сегодняшнем дне, то о нем можно судить по публикациям в журнале «Лад вологодский».  Через журнал мы встречаемся с оригинальными, очень смелыми работами Виктора Плотникова, Дмитрия Ермакова, Роберта Балакшина, Владислава Кокорина, Анатолия Мартюкова. Мне очень нравятся широкомасштабные, пахнущие православной Русью публикации Александра Грязева. Привлекательна и проза Александра Цыганова, постоянно ищущего в нашем противоречивом мире ответы на поставленные им мировые вопросы.

Злободневны и рассказы Станислава Мишнева. Он очень резко выделяется из всех пишущих о деревне. Он знает и вчерашний, и сегодняшний ее день. Обращает на себя внимание и проза Николая Толстикова – писатель искусно владеет наипестрейшим многообразием городского говора. О городе так правдиво, щемяще и горько, на мой взгляд, никто еще не писал.

Работа писателя всегда связана с риском: будут тебя читать или не будут? Здесь все зависит от индивидуальных качеств. И еще от смелости пишущего. Смелость писателю нужна повседневно. Это не зависит от возраста и времени, в каком ты пребываешь и действуешь. Писатель, я думаю, никогда ничего не должен остерегаться. Если для тебя существуют условности, то все труды твои будут напрасны. Если ты не считаешь, что именно ты лучше всех напишешь произведение, то, взгляни в глаза правде – не пиши. Усредненной литературой завалены все наши прилавки. Зачем еще одна серая книга, если уровень ее письма не самый предельный? Думаю, что тоже самое имел ввиду Василий Белов, когда говорил, что писатель должен ставить перед собой сверхзадачу. Я лично не ставлю перед собой сверхзадачу. Я просто сажусь и пишу о том, о чем, на первый взгляд, написать невозможно. А вдруг получится? Именно это лихое "а вдруг" и дает определенную дерзость, с которой не страшен сам черт.

В начале 2006 года Петровская академия наук и искусств рассмотрела мои основные книги: "Сорочье поле", "Живем только раз", "Портреты", "Рябчики на завтрак", "Никогда ничего не бойся", "Сыновья и гости", "За родом род". Рассмотрела и детские для младшего школьного возраста: "Посреди Вселенной", "Белые сени", "Воробьиное утро", "Соленый мальчик". Единогласно был избран членом-корреспондентом академии. На полученном мной Дипломе слова Михаила Васильевича Ломоносова: "Я видеть Российскую Академию из сынов Российских состоящею желаю… сего польза и слава Отечества… требуют". Что ни говори, слова высокие. Высокого и отношения они к себе требуют. И конечно, усердного и честного служения родному Отечеству.

В последние годы занимает меня тема национальной живучести. Почему мы до сих пор живы, и даже бодры, и все наши помыслы устремлены к созиданию и устроительству нормальной жизни? Ведь столько против нас выстроилось кощунственных сил. Буквально во все времена. Пора бы нам и погибнуть. Но нет! Русский человек велик мужественным стоянием. Я попытался ответить на этот тревожный вопрос через историческую повесть "Беглец". Продолжил эту неисчерпаемую тему в повестях "Доброволец" и "Граница", где пересекаются судьбы гонителей и гонимых. Ту же тему рассматриваю в "Крайней мере", повести о продотрядах, комбедах, осведомителях, палачах и тех, кто обречен бежать из родного дома. 1918 год. Год дрожания ленинского режима, который, хотя и выстоял, дав голодному городу хлеб, но ударил, как смерч, по русской деревне, и стон ее на многие годы вперед поглотила земля.

Упорство крестьянина перед натиском сил, направляемых точной рукой из Кремля, не имело поддержки, и ему предстояло надеяться лишь на себя. И еще задумываться над тем: кто из своих, когда тебя настигают, захлопнет двери перед тобой?

Живут в деревне с виду обычные люди. Необычное в них разве то, что разделились они на две враждующих артели. Одна, хоть и малая, но преследует другую. Вторая, хоть и большая, но вынуждена спасаться. И не только спасаться, но и спасать.

Наша история, начиная с 1917 года, извращена. Всё в ней поставлено с ног на голову. Маститые писатели минувшего соцреализма были не только осторожны в своих работах, но и малодушны. И очень, очень фальшивы. Не так было в жизни, как они описывают в своих романах и эпопеях. Взять хотя бы ключевой вопрос о хлебе насущном. Как он достается городу, армии? На заре Советского государства положительно решил эту проблему товарищ Ленин. Без ее незамедлительного решения не устояла бы советская власть. Но решил вождь мировой революции этот вопрос с позиции палача, с помощь продотрядом, комбедов,  продразверстки и продналога. С помощью расстрелов несогласных с его политикой жителей деревень. А Сталин эту задачу упростил в масштабах целой страны. Брать хлеб не с каждого конкретного двора, а с коллектива, с деревни или группы деревень, объединенных в колхоз. Певцы колхозной деревни опоэтизировали рабский труд, воспев восхождение крестьянина на Голгофу.

Политика дикой эксплуатации крестьянина продолжалась и в послевоенные годы. Выбора не было у людей. Как жить – диктовали райкомы и обкомы партии. Потому  и лишилась деревня истинных хлеборобов..

Самыми же окаянными оказались 80-е-90-е годы, когда основными жителями села стали пьяницы, инвалиды и те, кто отучился работать на родимой земле.

Понятно же всем: не газом и нефтью, не варварской распродажей леса – это все временно – землей и тружеником на земле спасется Россия.

Сегодня деревня приходит в себя после длительного застоя. Она оживает. Но не за счет коренного населения, которому, в основном, уже за восемьдесят, а за счет тех людей, что родились в деревнях, пожили в городах и теперь возвращаются к дому детства. А также за счет дачников-горожан, у которых есть в деревне изба, огород и притягательная работа.

К таким дачникам-горожанам принадлежу и я. Притягивает к себе земля, где можно применить свои силы, ум, сообразительность и сноровку. Мне нравится не удваивать и утраивать, а, прямо скажем, удесятерять урожаи картофеля. Нравится собирать корзинами леонтьевские абрикосы, а вместе с ними – орехи, вишни и сливы. Нравится прививать и яблони, и обязательно так, чтобы яблоки вырастали на них уже в следующем году. Одним словом, жить с удовольствием, сердце в сердце с трудящимися людьми, с накоплением крупной энергии, с какой в предстоящую зиму ты опять окунешься в упорный писательский труд, обещающий самую главную повесть. Повесть, в недрах которой, продираясь сквозь время, будут смотреть на тебя, как совесть, ожидающие глаза.

Рассказ Сергея Багрова помог записать Дмитрий Ермаков.

Мальчик и Слово

Мальчик и Слово

Позволю себе представить здесь отзыв на роман «Быт слова». Мой роман. Не опубликованный. Хотя некоторые его части и главы публиковались достаточно широко…

Pro scriptum

Ну что же, решила все-таки что-то написать. "Что-то" - потому что еще не знаю, что из этого получится. Как просто в школе... Был "анализ текста", был "отзыв", были планы, что за чем писать. И главное, не предполагалось критической оценки со стороны ученика. Вернее, заранее предполагалось, что оценка будет непременно положительной, ибо "ну что они могут в этом понимать, а книга не зря же в программу включена". Конечно, нужно было и размышлять, и спорить, и анализировать, но, в конечном счете, от нас требовалось одно: объяснить, почему это хорошо. Возможно, поэтому у многих из нас сформировалась привычка хвалить, или наоборот - ругать всех и вся (это у тех, кому до отрыжки надоело), возможно, поэтому мне трудно говорить, все, что думаю, в лицо. Даже если не думаю ничего страшного. А раз не могу сказать, значит, "напишу все Вам в лицо".

Scriptum

Итак, вот передо мной «Жизнь Ершова. Жизнеописание в повестях и рассказах».  Приятно и волнительно держать книгу, когда она еще не переплетена, не одета в обложку, не прочитана многими и многими – а значит, и не оценена ни хорошо, ни плохо.

Когда я читала «Ершова», мне не хотелось, чтобы он заканчивался, хотелось продолжать и продолжать. Думаете, это лучшая похвала автору? Но все совсем не так просто, совсем не так… Ведь следует признаться, я читала не про Юрия Ершова, а про Дмитрия Ермакова, и про остальных реальных людей, которых я так или иначе знаю, которых узнавала за нехитрыми псевдонимами. Интересно было заглянуть в их жизнь – пусть и чужими глазами, еще интереснее на следующий день после чтения встретить их в жизни, посмотреть на них иначе, подумать…И вроде бы понятно, что они – во многом «художественный вымысел», но такой ли уж вымысел, когда к середине книги переплетаются, окончательно перепутываются Юрий Ершов и Дмитрий Ермаков…Но это я, это мое, я не «среднестатистический читатель», которому, думаю,  все равно, кто в кого врос или кто из кого вырос. Я читала (куда деваться) про Ермакова, а с читателями на протяжении всей книги будет Ершов. И даже когда «откроется правда», возможно, кто-то решит, что «Ермаков в романе» - всего лишь художественный прием Ершова…И поэтому я так долго молчала, ждала, пока для меня героем книги тоже станет Юрий Ершов. А будет ли его жизнь интересна тому, кто впервые с нею знакомится?

Итак, передо мной новорожденная книга. Что же это все-таки: «Жизнь Ершова» или «Быт слова»? В недавнем нашем разговоре автор как-то смущенно предложил «Быт слова» - «или слишком громко?».  Тогда мне тоже показалось, что слишком громко, а сейчас, спустя всего несколько часов, уже не представляется никакого другого названия (хотя, пардон, это дело автора и только автора). А уж как гладко на него ложится видоизмененный подзаголовок – «Жизнь в повестях и рассказах», точнее и не скажешь про Ершова.  Громко? Пускай. Не вечно же нам шуршать тихонько, как вологодские березки на летнем ветерке, хотя, может быть, такой шаблонной литературы кто-то и ждет от нас…

Быт слова… Вначале было Слово, теперь слово вручено человеку. И вот человек  живет рука об руку со словом, до поры до времени не зная, что будет оно ему лучшим и единственным другом. Да и кажется поначалу, что не до слова Юрию Ершову, он еще захвачен беспокойной жизнью – но, конечно, кажется это, кажется…Ведь что-то уже диктует в это время автору, заставляет глядеть внутрь себя, задавать себе вопрос – кто я, кто я? В первой части книги этот вопрос звучит постоянно, даже когда не озвучивается напрямую. Кто я? Ты – слово. Этот ответ ждет впереди – нет, пока не Ершова, а Ермакова, но он его еще только предчувствует, ищет, ищет…Оттого и неуютно ему в красивом и доступном мире, оттого и не находит он там себя… (Опять пардон. Автору, конечно же, виднее и все такое, но если есть авторский вымысел, значит, равноправен ему и вымысел читательский). Да, не могу я никак разъединить автора и героя – а может, и не нужно это?

Во второй части слово становится ближе, захватывает еще большую часть жизни Ершова. Хотя куда уж больше – ведь, когда только рождался Ершов, Ермаков уже писал и не мог не писать. Но теперь настойчивее вмешивается оно в жизнь внешнюю. Меняется круг героев, теперь среди них больше «приближенных слова», оно все время рядом: когда Юрий Ершов работает, когда занимается с детьми – слово услужливо становится любимой игрушкой, оно уже начинает бытовать рядом с Ершовым, чтобы скоро захватить его жизнь почти целиком. Районная газета. Слово становится рабочим инструментом. Оно внутри – и снаружи, в какой уголок жизни Ершова мы ни заглянем – всюду оно. И хотя не говорится ничего об этом, а все же задумываешься, а как распоряжается он словом, ценнейшим даром, сильнейшим оружием, непреходящим богатством…И читателю невдумчивому, возможно, покажется – да никак! Да, умеет, да работает слово его, но спрятано оно в крошечную незначительную  газету, а сюда, в книгу, очерки Ершова-Ермакова были поставлены в надежде, что хоть здесь их кто-то увидит, оценит, похвалит – и как знать, может быть, их скромный автор при жизни получит заслуженную награду за труд? Вот прямо сейчас, уже прямо нет сил терпеть! Разбежались…Получит, уйдет наверх, да здравствует хеппи-энд? А что останется читателям районной газеты? Да, могут они – опять же, на первый взгляд – и не ощутить так остро потери, могут даже сказать, что не нужно это уже никому…Но вот это не нам решать. Богатство можно скопить, пользуясь словом, но Слову – только служат, Слово – это послушание, когда отказываешься от своей воли, когда, возможно, отказываешься от больших дел ради малого, но уже не тебе решать, что малое, а что – большое. И, видно, не поставил еще Господь крест на своих крестьянах, раз распорядился, чтобы в их крошечной и бессильной (по общепринятому мнению) газете звучало сильное, живое, чистое, высокое слово – и не об одном Ершове речь, каждый из малых сих…Награда… Не всем она на земле положена. Дорастет служение до послушания Слову – и думать о ней перестанешь, может и так статься… А пока о другом думается Ершову (или Ермакову?) – что все уже не то, что нужно что-то большее, а тут все, все, все… Порой и о том, что недалеко до молчания – не до монашеского, а, наоборот, опустошенного, и держит на месте пока что все, что угодно, но не слово, не оно…Вот только если это большее придет, но придет без слова? Сможет ли без него человек, за несколько лет привыкший начинать с ним день и жить со словом, в слове… Не сможет, нет… Ходят, ходят снова и снова в редакцию когда-то жившие словом, а ныне почти бессловесные – и не могут иначе. Приносят какие-то листки с несвоевременными, усталыми словами, словами, которые больше не подчиняются… Все, хватит. Читательский вымысел зашел слишком далеко. Жизнь сама расставляет нас по местам. И не к тому это я, что держаться нужно за какую-то там редакцию и не стремиться никуда – нет; служить слову и не желать лучшей доли – а это и так о Ершове.

Быт слова – быть словом… Все когда-то достигает высшей точки, и у каждого она своя, эта вершина. После слова – молчание. Рано или поздно замолкают слуги слова. Лучшее молчание –молитва, и только этим молчанием можно оправдать все, сказанное когда-то между делом. Сколько слов мы говорим, какой тяжкий грех – слово…И дар этот, который дан каждому из нас в разной степени, как знать, должен в конце жизни привести к молитвенному молчанию. Должен…Слабые и ленивые, к концу жизни мы чаще приходим к молчанию твари бессловесной; нет, мы не теряем речь, мы говорим, говорим, но все это жалкая тень былого Слова.  Осуди меня за эти слова, любезный читатель, и вряд ли тебя утешит, что если я на кого и пеняю, то только на себя… И все же не могу я не думать, что высшей милостью становится «преждевременная» гибель человека посередине его речи… И, может быть, так возлюбил Господь своего Патриарха Слова, что на исходе жизни освободил его от необходимости выбирать между двумя молчаниями…

А что же Ершов...Он тоже оставлен в тот момент, когда для него еще не пришло время выбирать, чем быть дальше. Авторы, как правило, не имеют такой роскоши, они не могут остановиться «на самом интересном месте» и идут, идут, идут…

Post Scriptum

Сначала я прочитала одну только первую часть книги – «Мальчик» - и сказала, что все время не покидало меня одно ощущение... Автор, не зная, о чем я, пообещал, что оно непременно исчезнет. Не исчезло. Не знаю, слова ли так сложились, или просто мой возраст-пол-и-прочее… Может быть, не думал об этом автор, совсем не имел этого в виду…Но, читая книгу, я все время видела, как рядом с Юрием Ершовым идет его отец. Не только в «детских»  главах, нет…Он не покидает его ни на минуту и ни на минуту не покидает героя горечь потери (простите, автор). И даже рядом со спящими своими детьми стоит Юрий не один, а с отцом. И потому в каждой букве он – мальчик, тот самый, из первой части, и с ним – непоправимое. И поэтому «Звонкая речка» стоит на своем месте в книге, без всяких объяснений и примечаний…

Александра Смирнова, журналист.

Костёр Николая Фокина

Костёр Николая Фокина

«… жгут костры
Мои ушедшие друзья…»
Василий Мишенёв

За почти уже пятьдесят лет своей жизни я до этого года ни разу не бывал в Нюксенице – так уж случилось. Впервые был в марте 2018 года. Провёл по приглашению районной библиотеки две встречи с читателями: в библиотеке и в школе. Набродился тогда по обледенелым нюксенским угорам, надышался чистым бодрящим воздухом, наслушался тишины…

И когда в мае меня снова позвали в Нюксеницу – согласился сразу. Потому что полюбился мне это тихое гостеприимное село на берегу Сухоны, потому что пригласили меня уже знакомые замечательные женщины: Татьяна Шитова заведующая районной библиотекой и Ирина Селивановская учитель литературы, создатель музейной комнаты, посвящённой поэту Николаю Фокину в местной школе.

Нюксеница вся на угорах (так здесь называют холмы). Сосны – толстоствольные, разлапистые, мощные, цепко держатся корнями за склоны. Поперёк угоров – улицы с аккуратными, в красивой резьбе, домиками, с дворами, палисадниками, огородами, банями на задах.

Нюксеница на берегах двух рек: большой Сухоны и впадающей в неё узкой, но крутобережной Нюксеницы. Название речки и села, говорят, происходит, от финноугорского слова – «нюкса» - лебедь.

Лебединая речка, лебединое село на угорах – красиво!

Наверное, эта красота (а к ней, допускаю, и хмельное дружество) заставила сойти на этот берег в 1983 году высокого, широкоплечего парня, с гривой волос, с непокорным спадающим на глаза чубом, которого тогда никто иначе как Коля Фокин и не называл.

К тому моменту жизнь уже изрядно потёрла его шершавой  не сильно ласковой ладонью: полусиротское детство в посёлке Котельниково Вологодского района (с 1961 года – Можайское), когда к родной маме в город Сокол «в гости» ездил. Служба в ракетных войсках в Архангельской области, работа проводником поезда, жизнь Краснодарском крае… Всё это размашисто, крупно…

В Котельникове – Можайском он жил с бабушкой и тётей в доме, принадлежавшем когда-то знаменитому  создателю первого летательного аппарата А. Ф. Можайскому, теперь там музей, а тогда были коммунальные квартиры. Коммунальное детство, в котором было и счастье (какое же детство без счастья) и горе, и обиды, и радости. Жизнь в таком доме – с богатой историей, с неизбежными легендами, с трудным интересным настоящим – тоже формировала характер. А неподалёку и урочище Кирики-Улиты – место, где стояла когда-то церковь святых Кирика и Иулиты, там в 1917 году Сергей Есенин венчался с Зинаидой Райх. Конечно же, слышал и Коля Фокин эту историю и, если тянулся к поэзии, не могло и это не повлиять. А ведь тянулся – это же ясно. Поэты начинаются рано…

А ещё с детства (и, видимо, всю жизнь) он любил играть в  футбол, и не любил, когда его команда проигрывала.

… Я думаю об этом, в конце мая 2018 года, стоя на берегу Сухоны. Передо мной сбегающий по скату к воде огород – гряды, теплицы, за ним – тёмная, бликующая вода. Высокий противоположный берег в рыжых, серых, чёрных полосах  почвы – видимых следах столетий, венчаемый еловым лесом. Холодный, с промельком дождя ветер…

Жизнь постепенно сводила меня с поэтом Фокиным – впервые услышал его имя в писательских-читательских разговорах в 1993- 1994 годах, были две или три случайные встречи в Союзе писателей и в редакции газеты «Красный север», книжка «Посошок» и два стихотворения,  выписанные из неё в тетрадь с заветными строчками любимых поэтов. В 2008 году я пришёл работать в районную газету «Маяк», тогда-то и узнал, что Фокин родился и жил в Вологодском районе. И, не помню в каком году, написал очерк о нём «И закатилось в запредельный мир…», публиковавшийся в «Литературном маяке».  И вот в 2018-м приглашён на фестиваль, посвящённый Фокину, и завтра, 30 мая, буду слушать доклады участников конференции и сам что-то говорить…

Я возвращаюсь в дом… Дом этот (комнату и кухню в нём) предоставила мне для житья на эти два дня И. Н. Селивановская, здесь же в соседней комнате живёт и библиотекарь из Можайского О. И. Бубнова, которая тоже будет выступать на конференции…

Я читаю стихи Фокина… Думаю о его да и о своей судьбе…

*   *   *

Убегу в вечернюю зарю

Через жёлто-белые поляны…

За цветы, за росы, за туманы,

Край родной, тебя благодарю!

А ещё тебя благодарю

За твою врачующую нежность,

Что приносишь чувственную свежесть

В бедовую голову мою.

Не прожить мне мирно в городах:

Сколько нежеланных потрясений

Я несу в душе своей весенней

С суетой людскою не в ладах.

И подчас мне кажется, что я

Не принадлежу к людскому роду –

Лучше б родила меня природа

Тополем у тихого ручья.

Вы представляете – «лучше бы тополем…» А ведь так никто ещё не сказал…

Я думаю о том, что обычно поэт идёт в своём творчестве и жизни от малой родины к большой. Фокин же наоборот, побродив по свету, нашёл крохотную Нюксеницу. И стал для неё своим родным, а она для него. Здесь «людей хороших повстречал»… Здесь любовь нашёл, семью создал…

Фокин – «самый вологодский» из русских поэтов. «Русь моя – вологодские дали». Стихи его рассыпаны по Вологодчине:

Районным газетам

На ответное чувство надеясь,

На страницы районных газет

Изливает мой песенный месяц

Свой спокойный умеренный свет.

И от Вытегры до Никольска,

Пересилив осенний настрой,

Опускается песня негромко

Рядом с чьей-то глубинной судьбой.

Будь то рядом пастух ли, доярка

Или бабушки древней портрет,

Всё равно кто-то, стиснув цигарку,

Скажет заворожено: "По-эт!"

Русь моя! Вологодские дали!

Слышу с волока зов земляков,

Что меня в лихолетье спасали

И в спасённого верили вновь.

И, почуя, что им нынче жарко,

Я на зов отвечаю строкой.

Может, где-то простая свинарка

Потолкует в газете со мной.

Напряжённая звезда

Живу в потрясённом районном покое,

Хожу по земле, не балован судьбой,

Но, Господи, что это с телом такое:

Хожу и не чую земли под собой!

На пустошах сельских, на вырубках леса,

На пашнях заросших, и в дождь, и в жару –

Не чую в себе человечьего веса,

Как будто не завтра – сегодня умру.

И сердце заходится в горестном дыме,

Как будто по вещему знаку извне,

Я должен ответить за всё, что другими

С лихвой изведёно в родной стороне.

И солнце – не солнце! И ветер – не ветер!..

Всё чаще смотрю я часами туда,

Где всходит в закатном космическом свете

Моя напряжённая жизни звезда!

Теперь «звёздами» называют всех кого ни попадя… А звёзды – это такие люди, как Николай Фокин – они сжимают своё время, проживая за короткую жизнь несколько жизней, сгорают, но и согревают…

… Утром за  мной и Ольгой Бубновой зашла Т. Н. Шитова, и с улицы Присухонской мы выходим на улицу Советскую и идём в центр села, в библиотеку. Опять мимо домиков и огородов… О милосердный районный покой!..

Вот и двухэтажный длинный дом, в котором и расположены библиотека и музыкальная школа (достойные лучшего здания). В большом зале библиотеки сегодня состоится районная краеведческая конференция «Напряжённая жизни звезда», посвящённая Н. Фокину. Уже вторая конференция, между прочим.

А недавно здесь же проходила конференция, посвящённая известному русскому писателю Ивану Полуянову, тоже уроженцу Нюксенского района. Между прочим, уже пятая конференция. А по итогам первых четырёх выпущен сборник лучших работ… Ещё раз скажу: молодцы, нюксяне, помнят своих писателей. Думаю, что со временем появится  сборник по материалам и «фокинских» конференций.

 А выступления были очень интересные, я здесь лишь назову имена докладчиков И. Н. Селивановская, Екатерина Никитинская (Игмасская школа, 8 класс), Теребова Эльвира (Нюксенская школа, 8 класс), Мальцева Диана (Нюксенская школа, 8 класс), Метлев Константин и Болотова Анжела (Лесютинская школа, 6 класс), Н. Ю. Пудова (библиотекарь Уфтюгского филиала), В. Д. Мозжелина (библиотекарь Берёзовослободского филиала), В. М. Жукова (ветеран педагогического труда), Л. В. Меледина (учитель русского языка и литературы Игмасской школы), О. И. Бубнова (библиотекарь Можайского филиала Вологодской районной библиотеки).

Как говорится, «стар и млад» выступили с докладами, и школьники, и учителя, и библиотекари, и знавшие Фокина лично, и не знавшие… Обсуждались и стихи, и проза (оказывается, и прозу писал) Николая Фокина, вспоминали, каким он был в жизни…

А каким он был? И для меня, почти не видевшего его в жизни-то, он открывался из этих докладов: добрым, беспокойным, отзывчивым, заступником за правду, доверчивым, открытым, беззаветно любящим Россию… Таким он и из стихов своих видится. Я ещё дополню сам себя – страдающим. Да-да, ничего с этим не поделаешь: без страдания и сострадания истинного поэта нет.

А ведь в сочетании с его медведеподобной фигурой –  это образ русского богатыря. Николай Фокин – русский поэт-богатырь.

По окончании конференции была у меня ещё и поездка в один из сельских библиотечных филиалов (и еще раз спасибо Татьяне Николаевне Шитовой). По дороге, порой напоминающей горный серпантин (всё горки да повороты), наша «Нива», предоставленная администрацией района, выехала из посёлка на трассу ведущую в Великий Устюг. Дождь ненадолго прекратился, выглянуло солнце. Радовала свежая зелень листвы и травы, радовали дружные всходы на обработанном поле. Не радовали зарастающие дурнолесьем бывшие поля…

Ещё накануне вечером мне попал в руки выпуск районной газеты «Новый день». На первой странице материал: «Посевная в разгаре»… Материал под таким же заголовком за моим авторством только что вышел и в газете Вологодского рай   она «Маяк».

Интересуюсь и насчитываю всего лишь четыре сеющих сельхозпредприятия в Нюксенском районе (против почти 20 в Вологодском). О площадях сева даже говорить неудобно – в десятки раз больше сеется в Вологодском районе… Есть о чём подумать. Между прочим, места эти – по берегам Сухоны, Тарноги, Кокшеньги, Уфтюги – в 16 - 17 веках были «хлебной житницей Руси», уступая в то время разве что Владимирским землям. Да и в 20 веке земли  эти не пустовали, и молочно-товарные фермы не пугали чёрными пробоями окон… Сейчас сжимается жизнь на русской земле, к большим дорогам и городам жмётся. Потому-то в Вологодском районе больше пашется и доится, что в него из Никольского да Кичгородецкого районов перебираются крестьяне, оставшиеся без работы…

Мы сворачиваем на лесную дорогу и вскоре выезжаем на берег Сухоны, и всё плохое отступаем, будто относится холодным заречным ветром. Какой простор! Воля!..

А на угоре покойно и вольно лежит посёлок Матвеево… Дома с просторными огородами, и даже стадион, и, видимо, школа… На улице пасутся козы и даже несколько коров.

Мы подъезжаем к большому деревянному зданию, в котором и почтовое отделение, и клуб, и библиотека. Широкое деревянное крыльцо обращено на Сухону. И хочется стоять здесь, смотреть в бесконечную заречную даль, и никуда не спешить, не уходить…  

До встречи с читателями ещё было немного времени, и я пошёл прогуляться по посёлку… По тропке вдоль стадиона шла бабушка – маленькая, седенькая, катила за собой сумку-тележку на двух колёсиках.

Я поздоровался.

- Здравствуйте, - ответила она. - Почему-то я вас не знаю…

- Потому что я только приехал, - ответил я.

Разговорились. Узнал я, что зовут эту женщину – Лидия Ивановна Селянина, что она живёт здесь с 1944 года – с момента основания этого посёлка (изначально лесозаготовительного), что на днях ей исполнилось 90 лет, и что к ней сюда приезжали 51 гость…

- Всяко пожила – и плохо, и хорошо… - говорит старушка. И я думаю, что надо жить так, чтобы однажды на твой юбилей приехали с полсотни гостей… Честно надо жить, трудиться, любить людей…

Лидия Иванова пошла в свою сторону (дай Бог ей здоровья!), а я в свою – в библиотеку, где уже собралось около тридцати человек детей и взрослых. И я рассказывал им о себе и о своих книгах, отвечал на вопросы… Хотя таких встреч с читателями у меня уже было много десятков, если не сотен, я опять волнуюсь, и опять удивляюсь, что людям интересно что-то услышать от меня. «Вы расспросите Лидию Ивановну, как она тут жила на вашей земле, что помнит…» - хочется сказать мне… Но мне задают вопрос: «Как вы думаете, у русской деревни есть перспектива?» Я отвечаю, что, конечно, есть, но тут же сам и сбиваюсь в пояснениях и поправках, потому что и сам не знаю ответа на этот вопрос.

Сейчас я отвечу так: перспектива у русской деревни должна быть, иначе нет перспективы и у России (а я хочу, чтобы у моих детей и внуков была перспектива). Но «ту» деревню, уже гениально отпели Белов и Распутин, «той» деревни – с избами, печами, со скотиной во дворе и т. д., наверное, уже не будет. Не будет уже и той деревни, которую я застал в своём детстве… Так и детство ведь тоже не повторяется. Наша тоска по деревне – это же, во многом, тоска по детству… Но я ведь знаю, что деревня живёт и сегодня. Формы жизни изменились. Лишь бы не изменилась суть – жизнь на земле, любовь к земле. Земля – во главе всего. А в избах жить или в коттеджах пусть те, кто на этой земле работают, и решают. Будет земля в трудовых, а не ростовщических, руках – будет и жизнь на земле, а значит и перспектива…

Думал об этом и Николай Фокин…

Снова лил дождь, ветер гнул деревья, потом выглядывало солнце. А затем снова дождь… Мы возвращались в Нюксеницу…

Утром я вышел на крыльцо. Было холодно, а в воздухе летали то ли лепестки черемухового цвета, то ли пух… А это был снег…

И это был день рождения Николая Фокина. И всего-то было бы Николаю Васильевичу 65 лет. А уже 23 года, как нет его на этом свете…

Кладбище на угоре, заросшем соснами. Неподалеку и церковь. Она построена недавно.

«Не пора ли строить божий храм,

Мужики, на нашем побережье!?»  - спрашивал Николай в стихотворении – и вот он стоит. А мы стоит над могилой поэта: школьники и взрослые – снова вспоминаем его, читаем стихи. Кружится снег, ветер порывистый, ледяной… И вдруг выглянуло солнце и сразу потеплело…

Подъехал микроавтобус, в нём почитател творчества Николая Фокина из соседнего Тарногского Городка, члены литературного объединения «Родники». И снова стихи и воспоминания…

«Поэты долго не живут» - много раз звучали эти слова в эти два дня. Это в нашей, обычной, земной жизни, да и то бывает по-разному.

Но живут – пока читают их стихи, поют песни на их стихи. Живут и силой своего таланта, преодолевающего время и саму смерть, помогают жить нам…

И ещё был литературный праздник в актовом зале музыкальной школы – звучали песни, стихи, награждались юные поэты…  Всё как и должно быть в день рождения настоящего и любимого поэта.

… Я поставил точку, и тут раздался телефонный звонок. Поэт Василий Мишенёв позвонил мне из Никольска: «Знаю, что ты был в Нюксенице, у Коли Фокина. У меня есть стихотворение посвящённое ему…»

Василий Мишенёв

Костры

Памяти Николая Фокина

С годами к сердцу

Чаще тянется рука,

А раньше нам жилось

Уверенней и проще,

Но поредела,

Поредела наша роща,

Хотя всё той же

Видится издалека!..

Такая жизнь!

В ней быть расслабленным нельзя!

Когда весь мир во мгле,

Без света и без веры,

И я опять

Так ясно вижу скорбный берег,

Где жгут костры

Мои ушедшие друзья!..

"И закатилось в запредельный мир..." (памяти Николая Фокина)

Вспоминая Николая Фокина (1953 - 1995 г. г.) 31 мая русскому поэту Николаю Фокину исполнилось бы 65 лет. Очерк написан 5 лет назад.

"И закатилось в запредельный мир…"

Я знаю –

Буду критиком наказан

За мой неброский,

Вспыльчивый язык.

Но этим языком

Я был помазан,

Пел языком,

К которому привык.

Николай Фокин

1.

6 декабря в Музее им. Можайского состоялся литературный вечер памяти поэта Николая Васильевича Фокина…

Николая Фокина я видел, кажется, один раз. Помню, как шумно ворвался он в помещение Вологодского отделения Союза писателей России, которое располагалось тогда в трех смежных кабинетах в административном здании на Ленина-2. Высокий, большой, бородатый, в овчинном тулупе нараспашку, он сразу заполнил собой, своей энергией, голосом все помещение. Будто вместе с ним ворвался в городской кабинет ветер-снеговей, что носил его по земле в поисках поэтического слова и воли. Не помню, о чем тогда говорили…  Было это, как оказалось, незадолго до его смерти. Помню чувство… растерянности, да, прежде всего растерянности среди писателей от известия об уходе Николая Фокина… С тех же пор помню его стихотворение «Посошок», давшее название первому и единственному при жизни «самодеятельному» сборнику, но по которому он, между прочим, был принят в Союз писателей России на Всероссийском совещании молодых писателей в Москве, вместе с замечательным (и тоже ведь ненадолго пережившим Фокина) прозаиком Михаилом Жаравиным. Я напомню это стихотворение, наверное, не лучшее в его творческом багаже, но, что называется, «программное»…

Посошок

У меня в руках котомица

Дивной вышивкой украшена.

Я шагаю по околице

Незаросшей тропкой Яшина.

Кто он был – поэт, крестьянин ли?

Где он жил – в Москве ли в Вологде?

Этот чудный северянин,

Что стихами околдовывал.

А расшитую котомицу,

Посошок, резьбой украшенный,

Поднял я у той околицы,

Проходя тропинкой Яшина.

И раздвинулась околица,

Поклонилась мне и молвила:

«Если взял ты, брат, котомицу –

Спой мне так, чтоб слушать стоило.

Собираясь в Можайское, на вечер памяти Николая Фокина, я решил поговорить о нем с Александром Цыгановым, хорошо знавшим Фокина. Вот что он рассказал…

- Познакомились мы с Колей Фокиным на одном из областных семинаров для молодых авторов. Он, конечно, сразу обратил на себя внимание колоритной внешностью – крупный, видный, в кирзовых сапогах. Стихи читал тоном безапелляционным – так будто все это уже признанное. Тогда, в молодости нашей, еще чувствовалась в его стихах некоторая художественная приблизительность, но все это искупалось его чтением своих стихов – напористостью, стремительностью, какой-то уже решенностью. Он пытался свою неуемную энергию вместить в стихотворную строку, но тогда ему еще не хватало ни мастерства, ни опыта. Но он не был позером, когда читал свои стихи, он будто из души их выкидывал. Потом, с каждым семинаром, его стихи становились интереснее.

- Когда я уже служил в колонии, - продолжал свой рассказ Александр Цыганов, - и мне дали комнатку – ко мне ходили местные жители, ребята. И один из них мне как-то сказал, что он жил в Вологде и в  общежитии какого-то завода он познакомился с поэтом Николаем Фокиным, и Фокин читал стихи, которые забирали за душу…Да, Коля брал своей энергетикой. Своим присутствием. Его стихи были неразделимы с самим Фокиным… Помню, однажды он приехал в Вологду, пришел в отделение Союза писателей на Ленина-2, это был год, примерно, 87 или 88, со своей женой Валентиной, видно было, что она готова за ним в огонь и в воду, вообще, они были похожи друг на друга, каким-то внутренним единением. И он сказал тогда: «Мы тут сидим по деревням, а Цыганов написал рассказ «Картошка». И прочитал стихотворение «Картошка», мне посвященное. Потом в своем сборнике он это посвящение снял. Думаю это связано с тем, что однажды, уже позже, он принес мне и прочитал свою поэму. Она была очень «сырая». Я ему честно сказал, что поэма слабая, с ней надо работать. Он промолчал, ничего не сказал на это, он, иногда, умел себя сдерживать. Но некая обида, видимо, осталась и выразилась в том, что он снял посвящение. Но я снова вспоминаю, как он пришел в Союз с женой, в тот момент в кабинет вошел Виктор Коротаев, все обрадовались. Виктор Вениаминович тоже обрадовался, он Фокина любил, да Фокина все любили. Он везде заходил, говорил: «Я Фокин», и часто думали, что он родня Ольге Александровне Фокиной. Он, насколько я знаю, сам пришел к ней на знакомство, ворвался как ураган, читал Ольге Александровне свои стихи… Он, вообще, был компанейский. Со всеми себя чувствовал запанибрата, не деликатничал особо. Но в этом ничего плохого не было – такой характер у него. Он не умещался в рамки, заполнял все своим присутствием. Все это было для него очень естественно. И вот мы в тот раз пошли в гости к Виктору Коротаеву. Они сошлись по духу – два деятеля, неуёмных, стремительных, чем-то похожих по своей неудержимости. Мы там хорошо посидели. Меня удивляло все это – вроде бы знакомство, беседа, ни к чему не обязывающие, вдруг все перерастает в какой-то ураган, неуемную дружбу… Вот Коля этим и запоминался.

- Уже, в более позднее время, когда он Сокол сменил на Нюксеницу, вышла у него самодеятельная книжечка «Посошок». Я книжку почитал, полистал, мне стало немножко грустновато и по факту издания, и по подбору материала, очень беспорядочному, стихам нужен был, конечно же, редактор, с ними бы поработать - книга была бы намного интересней. Но в то же время на правлении Вологодского отделения Союза писателей встал вопрос, кого отправить из молодых авторов на семинар в Москву. И я предложил Фокина. Это был девяносто четвертый год. На тот же семинар в Москву поехал тогда и прозаик Михаил Жаравин. И мне сказали, зная его неуемный характер: «Ну, смотри. Ты отвечаешь за Фокина» Вокруг него всегда возникали какие-то эксцессы. Но я настоял. Он на этот семинар поехал, и там его приняли в Союз писателей. Оттуда он вернулся, как это ни странно звучит, пешком. Он где-то сошел с поезда, то ли потерял сапоги, то ли что… босиком пришел в Вологду. Здесь опять был какой-то конфликт. Мне укор был, что в Москве из-за Фокина шум-гам был. «Но ведь его приняли в Союз писателей», - отвечал я.

И он уехал к себе в Нюксеницу. Коля любил писать письма, в которых обычно и новые стихи озвучивал. Однажды мне пришло от него письмо, которое меня очень обеспокоило. Он писал, что в Нюксенице в милиции его сильно избили, что он решил переехать в Можайское, просил помочь деньгами. Я нашел денег, пошел на почту, чтобы отправить ему, и тут мне попались по дороге писатели Александр Грязев и Виктор Плотников. «Ты куда?», - спрашивают. Вот, говорю, так и так… Тут же все скинулись. Я послал ему этот перевод, написал: «Коля, береги себя, посылаем деньги, не тяни, переезжай». Он в тот раз не переехал, хотя чувствовалось, что он не шутит и, действительно, готов переехать. В это время из Москвы прислали его писательский билет, и мы положили билет в сейф, чтобы при первой же возможности вручить билет Николаю, сообщили ему об этом в письме. То есть у него уже начиналась профессиональная творческая жизнь. И вскоре пришла весть из Нюксеницы, о том, что его не стало… Конечно, какие-то нехорошие предчувствия по поводу Николая были – он всегда шел по какой-то невидимой грани, которая невольно пугала. Когда мне об этом сообщили – было очень тяжело, горько. И даже сразу не поверилось. Но, к сожалению, это подтвердилось... Многие его проблемы были от его характера – не злого, а… широкого. Он был готов со всеми дружить, помогать, куда-то бежать в любое время… После гибели Коли, в Нюксенице местная общественность стала собирать деньги на памятник и на книгу. Обратились к Ольге Фокиной, она собрала и отредактировала книгу, которая называлась «Стихи», была отпечатана в областной типографии, хорошее было издание. Жители Нюксеницы чтят его, как своего земляка, это ведь о многом говорит. И в Можайском его помнят и любят. Он везде был нужен. Такие люди, как Николай Фокин, в чем-то опережают свое время. Он как будто подзаряжал людей. Его стихи были включены в альманах «Литературная Вологда» и «Вологодский собор». Я думаю, дай Бог вот такой незамутненной творческой судьбы всем бы писателям.

2.

С Марией Ивановной Теребовой мы встретились и тут же познакомились на крыльце Вологодского отделения Союза Писателей и литературного музея на Герцена-36. Сюда должна была подъехать машина, на которой мы и поехали в Можайское на вечер памяти Николая Фокина.

- Я из Нюксеницы, - рассказывала Мария Ивановна, - возглавляю комитет по увековечиванию памяти Николая Васильевича Фокина. У нас в школе уже давно, с 2002 года действует музей Николая Фокина. В 2002 году на средства почитателей его творчества была издана Книга «Стихи».То есть, была объявлена подписка, люди давали деньги на один, два экземпляра… И книга была издана тиражом тысяча экземпляров, под редакцией Ольги Фокиной. Я приехала сюда не только для того, чтобы рассказать, что мы сделали по увековечиванию памяти Фокина, но и обговорить вопрос об издании новой книги, потому что найдены его не публиковавшиеся рукописи. Нынче, к его юбилею, мы издали диск песен на его стихи. И диск песен на его стихи выпущен в Соколе, он ведь и там жил…

- Как к нему относились люди-то в Нюксенице? Я знаю, что он часто попадал в какие-то переделки… - спросил я.

- Люди к нему относились хорошо, он человек доброжелательный был. Николай Васильевич не очень любил власть за отношение к простым людям и откровенно об этом говорил и писал, и это, конечно, не всем нравилось. Но люди его очень уважали. Работал он и в редакции, и в мелиорации, при Доме культуры работал... Он так тонко чувствовал и знал природу. В стихах это все проявлялось. Однажды я позвонила ему и попросила написать стихотворное поздравление для сына. Он спросил, сколько исполняется лет и в каком месяце день рождения, и положил трубку. Через пять минут звонит и диктует:

Июль туманом застилает

подкошенных ромашек цвет,

А жизнь лишь только начинает цветенье

В восемнадцать лет.

И этот день счастливой даты,

Как первый стог среди полей,

Не предвещает пусть утраты тебе,

Наш дорогой Сергей.

… Тут подъехала «Газель», а в ней уже были Ольга Александровна Фокина и Татьяна Георгиевна Короткова. Присоединились к нам девушки – сотрудницы литературного музея, и покатила машина в недалекое село Можайское…

3.

Я впервые оказался в этом старинном здании, в котором когда-то жил знаменитый естествоиспытатель Можайский, а потом, гораздо позже, провел детские годы и поэт Николай Фокин.

По асфальтовой дорожке я пошел вкруг усадьбы и за домом, где на покато сбегающем к дороге склоне растут сосны, да грустные в это время, без листвы, кусты сирени, увидел красногрудого снегиря. Он сидел  на мокрой ветке, как фонарик… Будь я поэтом, таким, как Николай Фокин, я бы написал об этом живом фонарике, осветившем грустный осенний день. Да, Фокин бы смог, природу он, действительно, чувствовал, и жизнь свою, судьбу, душу, через отношение к природе показывал. Вот, например, его стихотворение, посвященное Юрию Ледневу:

У ручья

За молодой лесочек

Уйду своей тропой.

Соловушка – звоночек,

По следу мне запой.

Нам занимать не надо

Мелодию ничью –

Здесь прогонял я стадо

К гремячему ручью.

Нас ручеек свободный

Прохладой привечал.

Водицею холодной

В лучах зари журчал.

Стояло долго стадо

Над светлою водой…

О той былой прохладе,

Соловушка, не пой!

В источник первородный

Гляжусь сегодня я –

Улыбка та же вроде –

Да радость не моя.

Посмотрел я и скромную музейную экспозицию, посвященную Николаю Фокину, альбомы с фотографиями… И сам вечер прошел трогательно.

Надежда Александровна Садокова, директор музея рассказывала:

- Родился он здесь, тогда еще в «сельце Котельниково», как всегда он уточнял, здесь в этом доме прошло, его детство. В то время это был еще жилой дом. Но и позже он часто сюда наведывался. У нас сохранились в рукописях его стихи. Он в своих стихах многое предсказал…

Людмила  Ивановна Хомякова, преподаватель русского языка и литературы из Непотяговской школы, рассказала о работе со школьниками по изучению творчества поэта-земляка:

- Творчеством Николая Фокина мы начали заниматься, примерно, восемь лет назад. У нас в руках была единственная книга «Посошок». С ребятами на уроках краеведения мы анализировали стихи, потом Женя Волкова написана исследовательскую работу, которая была оценена очень высоко, заняла в районе первое место. Встречались с родственниками, с его любимой тетей Тамарой Никандровной, которая его воспитывала, выясняли детали его биографии, установили связь с Нюксенским районом, где тоже ведется большая работа по изучению и сохранению творческого наследия Николая Фокина. К пятидесятипятилетию мы с ребятами при помощи Дома культуры поселка Непотягово подготовили литературно-музыкальную композицию.

Школьники – большие и маленькие, читали стихи Николая Фокина, исполнители из Дома культуры пели песни…

Ну, разве может не тронуть душу, например, такое:

О светлый день, о резвое начало!

Поток забав, лавина звонких игр.

Мячом по лугу детство простучало,

И закатилось в запредельный мир.

Но и оттуда озаряет душу

Оно своим задиристым лучом.

И я иду опять деревья слушать,

К которым наши годы не причем.

Татьяна Георгиевна Короткова, не только прочитала стихи и исполнила песни, но и сказала хорошо:

- Я начала читать книжку «Посошок» и не могла остановиться, пока последняя страница не была прочтена. Я его душу представила, мятущуюся, израненную, так глубоко чувствующую, каждый лютик, каждую рытвину в земле. Как он душей приникал ко всему, что больно было… «И я вот думаю напрасно, я смуту пестую в груди, ведь даже в самой страшной сказке конец хороший впереди». Вот и соединилось страшное в конце его жизни, и то, что мы сейчас все вместе будем хранить память о нем.

Поделилась своими воспоминаниями и мыслями о творчестве и Ольга Александровна Фокина:

- Я чувствую большое волнение, потому что оказалась в гостях у Николая Васильевича, в доме, где он родился. Сам он у меня в Вологде бывал неоднократно, пивали мы с ним чаи, разговаривали о жизни. Я, бывало, по-матерински давала ему советы, которым он не очень следовал, потому что у него была своя концепция жизни. Я до сих пор помню первое наше знакомство. Это было то ли в Соколе, то ли где-то еще. После выступления ко мне подошел молодой человек, немножко робея, представился, назвав мою фамилию. Я вздрогнула – вдруг родственник, оказалось, что однофамилец. Но, говорят, что когда он бывал в Вологде в больнице, он выдавал себя за моего родственника, возможно, чтобы к нему лучше относились доктора, и я была бы рада, если ему это, действительно помогло. У меня к нему, и правда, очень родственное отношение. Я полистала музейные  альбомы и увидела, что Никандр Фокин, дедушка Николая девятьсот первого года рождения и в сорок втором году его не стало, а мой отец тоже девятьсот первого года рождения и в сорок третьем году его не стало. То есть и здесь какое-то совпадение. Кроме того, у меня был старший брат Николай, не задолго до появления на моем горизонте Коли Фокина, брат умер. И мне как-то даже казалось, будто брат мой пришел, пусть и моложе… Еще один момент, моя дочка Инга Чурбанова училась в Москве в аспирантуре, а в это время Николая Фокина приняли в Союз писателей и нужно было получить членский билет. У Коли, наверное, не было денег, чтобы поехать туда, и билет его взяла Инга и привезла. Потом билет его лежал в Вологодском отделении Союза писателей. Но, к сожалению, Коля его в руках так и не подержал. Было очень горькое известие о его смерти. Потом я узнала, что в Нюксенице энтузиасты, поклонники таланта готовят его книгу. Они приехали в Вологду и стали просить меня, быть редактором этой книги. Я никогда не редактировала никого, поэтому мне было очень трудно согласиться, но сказали – только вы и никто. И мне пришлось углубиться в массу привезенных черновиков… Конечно, у всех у нас полно не совершенных строк… Коля многого не успел, многое недоделал… Я взяла на себя смелость даже дописать некоторые строки, что-то поправить. Но я знаю, что он бы не обиделся, потому что наши музы родственны, он человек того же направления, сельский парень, который любит все живое, он чувствовал трепет каждой травинки, каждой живой души, ему понятны были все сельские занятия. И я думаю, что я не испортила его  стихотворения тем, что где-то делала свои связочки… И в результате стараниями подписчиков, энтузиастов, книга была издана. Я была в Нюксенице на презентации этой книги. Стояла у его могилы, познакомилась с прекрасными людьми, которые там занимаются сохранением памяти о нем. Я низко кланяюсь за то, что жители Нюксеницы так тепло, так по доброму относятся к этому человеку. Я помню еще трогательное отношение к нему Лидии Тепловой одной из лучших вологодским поэтесс. На одном из совещаний молодых авторов, один из столичных гостей, известный поэт Виктор Кочетков, покритиковал Колю за позицию, как ему показалась легковесную по отношению к женщинам, он начал его учить жить. И тут Лида Теплова, не убоявшись седовласого Виктора Кочеткова, с дрожащим голосом кинулась на защиту Коли. Убеждая, какой Коля замечательный человек и поэт…То что стихи его помнят, читают и поют, говорит о том, что этот человек не зря пришел на Землю, творчество его останется, и спасибо вам за память о нем.

Затем Мария Ивановна Теребова передала привет от поклонников творчества Николая Фокина из Нюксеницы и пригласила к сотрудничеству по изданию новой книги поэта.

Узнал я, что именем Николая Фокина названы улицы в селе Можайское и в Нюксенице. Как тут не повторишь, вслед за Александром Цыгановым: «…дай Бог вот такой незамутненной творческой судьбы всем бы писателям».

Горько отзывается в сердце стихотворение Николая Васильевича Фокина:

«На золотом крыльце сидели», -

Слышу под шепот весенней капели

Детской считалки родной говорок:

- Кто ты?

- Царевич!

- Поди за порог!

Вышли «цари», «короли» из игры,

Остановив свою жизнь до поры.

Водкою горькой ли, острым ножом

Судьбы оборваны – лихо живем!

Тихо ступаю погостной тропой.

Те, кто считались, - лежат подо мной.

Молча стою в поминальном кругу.

Очередь чья? Сосчитать не могу!

"Литературный маяк" - май 2018

Вышел из печати майский номер «Литературного маяка».

https://vk.com/doc320010262_466083955?hash=6557d4cb6aa8bcce32&dl=092caf14684edefeaf

Май – месяц памяти о великой Победе. И номер открывается рассказом о новой книге Михаила Сопина, сыном полка прошедшего огонь войны. Книга издана благодаря подвижническому труду вдовы поэта – Татьяны Петровны Сопиной. В этом номере газеты можно прочитать и подборку стихотворений из книги Михаила Сопина «Снега и синицы».

Известный современный поэт и литературовед, составитель и издатель ряда антологий русской литературы Борис Лукин в интервью Дмитрию Ермакову рассказывает о работе над антологией поэзии, посвященной Великой Отечественной войне «Война и мир». Авторами первых пяти томов антологии стали и многие поэты-вологжане. Более подробно рассказывается о творчестве двух из них, мало известных на Вологодчине: Наталье Овчаровой и Екатерине Серовой. Причем, выясняется, что Наталья Овчарова некоторое время (до ухода на фронт) работала в районной газете «Красное знамя». Ныне это газета «Маяк». Так автор через десятилетия своими стихами вернулся в газету, где начинал творческий путь.

Ещё один материал номера рассказывает о сборнике «Всё сокровенней открывается Родина», посвящённом  писателю-участнику войны Ивану Полуянову. Сборник издан администрацией Нюксенского района и Нюксенской районной библиотекой.

В колонке редактора подводятся предварительные итоги областного литературного конкурса «Заветное слово». Конкурс собрал более 80 участников из 21 города и района области. Жюри приступило к работе по оценке поступивших работ. Победители конкурса будут объявлены 6 июня в Пушкинский день России.

Валентин и Валентина (рассказ к Дню Победы)

ВАЛЕНТИН И ВАЛЕНТИНА
Из цикла «Кружевные сказки»
В деревне Семёнково, что по Кирилловской дороге, жила в одной семье девушка. Валентиной звали. Кружева, как и многие в той местности, плела. Была там целая бригада кружевная, раз в месяц мастер ездил – работу кружевниц собирал.
Пришла пора – посватался к Валентине парень из той же деревни. Валентином звали. Давно он был Валентине мил, да и родители не возражали – хороший парень. В колхозе на тракторе работал. Вскоре и свадебку сыграли. Перешла Валентина к мужу в дом. А тот с одной матерью жил… Всё хорошо – жить бы да радоваться. Да месяца не прошло – война началась. Напали фашисты проклятые на нашу страну.
Много слёз было пролито, когда уходили парни и мужики на фронт. Ушёл и Валентин. А когда уходил, подарила ему Валентина платочек кружевной. «Храни его, и он тебя хранить будет», - сказала.
А вскоре пишет Валентин жене и матери своей – в танковую часть попал служить. С техникой-то он, тракторист, хорошо умел обращаться…
Как война-то началась – не до кружев стало. Все женщины да ребятня в колхоз пошли работать. Пахали на быках, боронили на коровах. Всю мужскую работу делали. А Валентина, как ни уставала, а и от кружева не отставала – от сна часок урвёт, а что-то поплетёт. Никому не показывала.
Воюет Валентин, бьёт фашистского зверя крепко. А платочек женин всегда при нём, у сердца. Механиком-водителем служил. Известное дело – при такой службе руки всегда чёрные, но ни одного пятнышка на платочке кружевном нет. Бережёт его Валентин, помнит слова Валентины.
Стали в деревню похоронки приходить. Рёв стоит. Многие погибли. А Валентина, то ли платочек кружевной, то ли судьба хранит – третий год воюет и ни одного ранения.
Но вот и от него перестали письма приходить, а до этого, каждую неделю писал. Две недели нет писем, месяц, второй уж месяц пошёл. Почернела от горя мать его, свекровь Валентинина. Держится, на людях слёз не кажет Валентина. Подрастает и сынок её, мужняя кровиночка – Ванюша.
Плетёт Валентина своё кружево, поёт колыбельную сыну, мужа вспоминает, верит, что хранит его её платочек.
… На Прохоровском поле близ Белгорода лоб в лоб сошлись советские танки с фашистскими. Страшная битва была. Одолела русская сила силу вражью, но и полегли многие. От прямого попадания  загорелся танк, которым Валентин управлял. Огонь уж к боекомплекту подбирается, а Валентин всё из пулемёта по врагу бьёт, даёт возможность своим товарищам из горящей машины уйти. «Строчит пулемётчик за белый платочек!..» - по-своему слова песни переделав, кричит, про подарок своей Валентины помнит. Из танка выпрыгнул – тут и взрыв за спиной раздался.
Очнулся Валентин уже в госпитале. Первым делом у санитарки про платочек спросил.
- Цел, цел твой платочек. Книжка красноармейская сгорела, а платочек цел, вон красота какая… - достала из тумбочки.
Взял в руку платочек Валентин – сразу, будто сил у него прибавилось. В тот же день санитарке и письмо домой продиктовал.
«Лежу я в госпитале. Твой платочек меня уберег…», - жене отписал.
… До Берлина Валентин дошёл, пронёс у сердца платочек, что Валентина сплела. Вернулся в родное Семёнково. Мать обнял, жену поцеловал, Ванюшку на руки поднял. Достал из кармана гимнастёрки платочек. А Валентина своё рукоделие, что всю войну плела, развернула: скатерть – а на ней танк со звездой, и буквы над ним: «Победа».
 

Огненные вёрсты сержанта Соболева

 
Огненные вёрсты сержанта Соболева

На голубой обложке обычной школьной тетрадки в клетку неровными буквами крупно выведено: «Соболев Анатолий Павлович, 1921 г. рождения».

Тетрадку эту принёс мне Павел Анатольевич Соболев. Сын. «Об отце никогда не писали, даже в районную «Книгу памяти» он не попал», - сказал Павел Анатольевич.

Ну, что же вспомним солдата Великой Отечественной войны, старшего сержанта, разведчика и пулемётчика Анатолия Соболева.

Вот данные из учетной карточки Кубено-Озерского райвоенкомата: место рождения – с. Новленское; год рождения – 1921, окончил 6 классов; место работы, должность – с-з «Новленский», рабочий; призван на действительную военную службу 16 сентября 1940 года, член КПСС с 1944 года, уволен в запас 23 мая 1946 года.

Он мало, по словам сына Павла, говорил о войне, не хранил ордена и медали. Известно, что за годы войны его дважды «хоронили» – первый раз в начале войны родным пришло извещение о том, что он пропал без вести; второй раз, уже во время освобождения Украины, была похоронка… Но он выжил и воевал до конца 1944 года, когда после ранения был отправлен учиться в Ярославское пехотное училище.

После демобилизации Анатолий Соболев жил в Новленском, работал в совхозе. Воспоминания о войне записал уже незадолго до смерти в 1984 году.  

Я с волнением открываю тетрадь и вчитываюсь… в память и боль.

Записи обрывочны, не всегда сохранена хронология, повествование ведется то от первого, то от третьего лица. При всей своей безыскусности, моментами, текст достигает высокой художественной силы. Впрочем, главная его сила как раз не в художественности, а в правде войны и подвига… Я старался, как можно меньше править текст и для удобства чтения разбил текст на главы.

А начну публикацию этой тетради с самой последней фразы, пусть она станет эпиграфом:

«Это очень малая доля действительности, ведь всё не опишешь, это взяты единицы, ведь каждый бой, каждое отступление или наступление длились днями, неделями. Это путь от границы и до границы».


Анатолий Соболев

Огненные вёрсты

1.

655 артиллерийский полк после ожесточённых боёв в приграничной зоне (наступление немцев в районе Львова), выходил из окружения. Не было фронта, враг был всюду. И только благодаря умелому командованию офицерского состава, стойкости личного состава, полк уходил из-под ударов немцев, и сам наносил врагу ощутимые удары. В батареях были в основном кадровые солдаты и офицеры.

Немцы, видя перед собой крепкую часть, мешавшую их быстрому продвижению, принимали все меры, чтобы уничтожить полк. Но полк выходил из-под ударов и появлялся там, где его не ждали, вновь уничтожая мелкие части немцев.

Тогда немцы бросили танки. Измученным, потерявшим счет дням, солдатам нужно было за короткую ночь сменить боевые позиции, соорудить ложные позиции, приготовиться к бою.

После артиллерийской и авиационной подготовки немцы бросили танки и пехоту на ложные позиции. А наши хорошо замаскированные батареи жгли немецкие танки с флангов, били с дальних огневых позиций…

2.

Так продолжалось много дней и ночей.

Когда немецкая пехота прорывалась к батареям, у орудий оставалось лишь необходимое количество людей, остальные – рядовые и офицеры – брались за винтовки. Отбивали атаки, переходя в рукопашную, которой немцы не выдерживали.

Тогда немцы, стянув крупные силы, решили уничтожить полк одним ударом. От захваченного разведкой немецкого полковника узнали, где намечалось нанести удар.

Перед нами было огромное болото. Приняли решение прорываться на лежневую дорогу через болото. Солдаты понимали в каком положении они находятся – оборванные, оглохшие, с кровоточащими, обмотанными бинтами ногами. Оставалось погибнуть или прорваться.

Мы вырвались на лежневку и оторвались от немцев. Следом за нами шли немецкие танки, машины полные солдат, цистерны с горючим. Они понимали, что мы не успеем перейти болото и развернуть орудия. Но мы успели…

Пропустили мотоциклистов, чтобы немцы не чувствовали опасности, и когда вся эта масса была в двух десятках метров стали в упор расстреливать. Сначала били по первым и последним танкам.

Было трудно понять, что происходит: горели танки, рвались цистерны с горючим, рвались снаряды, металась пехота и не найдя выхода бросалась в болото, где тонула или расстреливалась…

Но всё же немцы просочились через болото. Наших орудий там уже не было. Оставался лишь наблюдательный пункт, откуда вёл корректировку огня командир третьей батареи. Немцы были всюду, кругом. Я оказался последним, кто отходил от переправы и случайно оказался на наблюдательном пункте. Уже были приказом отосланы связисты. Я не смог оставить этого смелого человека, и он махнул рукой, мол, оставайся.

Немцы были кругом. Всё горело. Рвались немецкие и наши снаряды. Я не знаю, как смог выдержать, как мог расстреливать немцев, выходивших к наблюдательному пункту. Видимо, спокойствие и выдержка комбата передались мне.

И только когда комбат бросил трубку и сказал «пошли», я понял, что связи больше нет. Мы выходили сквозь разрывы снарядов, и только теперь я понял, почему были отосланы связисты – огонь батареи был вызван на себя.

Я не знаю название ближнего села, но запомнилась скала, откуда  вели корректировку огня, лежнёвка и болото.

Полк потерял много орудий. Вместе с орудиями погибла полностью 2-я батарея, чудом остался жив комбат Ковалёв. Но количественный состав полка не изменился, шло пополнение за счёт других, выходивших из окружения частей.

3.

Полк занял оборону у сёл Лески, Червонная Слобода, Измайловка с задачей не дать немцам прорваться к городу Черкассы и переправам через Днепр, не дать отрезать части, находящиеся на станции Смелой.

В первый день после артиллерийской подготовки немцы пошли в наступление, были подпущены на 200 – 300 метров и уничтожены пулемётно-ружейным огнём.

В течение недели немцы вели наступление, сосредоточив большое количество артиллерии и авиации.

С рассветом, как грибы вырастали немцы среди копен пшеницы. Шли несколькими эшелонами, во весь рост, пьяные, с засученными рукавами. С каждой новой атакой увеличивались груды трупов. По шесть-семь атак в день отбивали.

Но и ночью некогда было отдыхать: отрывались окопы, траншеи, разбрасывалась ползучая проволока.

Натягивалась проволока в 50 метрах от окопов, с таким расчётом, что подошедшие цепи путались в проволоке, теряли боеспособность и расстреливались из пулемётов и винтовок. Прорвавшиеся, уничтожались в рукопашной.

Била по немцам и тяжёлая дальнобойная артиллерия судов Днепровской флотилии. Может верно, а может, нет, что в тылу у немцев находился матрос, корректировавший огонь флотилии.

В течение недели полк удерживал оборону и только после приказа и высадки в тылу немецкого десанта, отошёл к Черкассам.

Ещё день полк держал оборону города и затем был переброшен на
левый берег Днепра.

При этом 230 человек оставались на правом берегу, заняв круговую оборону. Весь город уже был занят немцами. Но мост и несколько домов мы ещё сутки держали в руках, и только на второй день, когда были израсходованы патроны, без приказа (да и не от кого было его ждать) решили уходить. Мост был взорван. Уходить надо было вплавь.

Одной из групп командовал я. По договоренности был открыт огонь из пулемётов и винтовок. Мы знали, что сейчас немцы буду ждать нашей вылазки, и в этот момент и бросились к реке, выиграв несколько минут.

Мало кто надеялся переплыть Днепр под огнём, но другого выхода не было.

Немцы ворвались в наше расположение, когда мы были уже на середине Днепра.

Только 13 человек сумели переплыть Днепр. Может, ещё удалось кому-то спастись из оставшихся на берегу.

Вот эти 13 человек: старшина Мельник, заместитель командира полка Соболев, сержант Юшкевич, Путый, Колодецкий, Махилов, Селебенин, Стальцов, Дарунин, Жилов, Кравченко, Пилатов, Шурзаков.

Очень поредевший полк занял оборону на левом берегу Днепра и на острове. Немцы бросили на остров пехоту на лодках и плотах под прикрытием артиллерии и заняли берег острова, чему мы не очень препятствовали.

Они, уже чувствуя себя хозяевами, направились вглубь острова, но были встречены пулемётно-ружейным огнём, атакованы и сброшены в Днепр.

Больше 10 суток держался остров, много тысяч немцев нашли свой конец на острове и в Днепре…

4.

… Рота уходила в ночь.

Да, это была ночь, какие бываю на Вологодчине в осенние ненастные дни. Только ночь эта была не осенняя, а зимняя. Холод, изморозь, темнота… Всё слилось воедино и нельзя было ничего разглядеть за два шага.

Рота 5-го полка 226 дивизии уходила в тыл, чтобы внезапным ударом уничтожить гарнизон в селе Киселёво на другом берегу Донца. С ротой уходили три разведчика артиллериста с задачей, если роте удастся ворваться в село, уничтожить дальнобойные орудия немцев, которые методически, днём и ночью, обстреливали наши части. Если же не удастся занять село, то засечь  расположение батарей, чтобы уничтожить их с воздуха.

Это были кадровые разведчики, прошедшие путь от границы, бывавшие в десятках боёв в Карпатах, подо Львовом, Тернополем, под Черкассами, Белой Церковью, Кременчугом, Полтавой.

Двое – сильные, любящие риск.

Третий – совсем не похожий на них, молодой, очень спокойный, что-то детское было в нём. Не знавшие его старшие солдаты, иногда смеялись над ним, как над мальчишкой. Но в нужный момент он весь преображался, и вряд ли кто мог поравняться с ним в силе, ловкости.

Любое задание для него было одинаково важно: он узнавал передвижение и концентрацию немецких войск, расположение укреплённых пунктов.

Он мало рассказывал о том, что уже было – о боях, об окружении. Да и стоило ли об этом говорить…  Он помнил, сколько он потерял товарищей, сколько погибло земляков, помнил горящие сёла, в которых и солдат-то не было, помнил пленных, которых давили немецкие танки. Потому то он и считал каждое задание ценным. Вёл наблюдение в тридцатиградусный мороз, и ничто не оставалось незамеченным. Подползал к самым огневым точкам немцев для корректировки огня, чтобы артиллерия без большого расходования снарядов уничтожала их.

Помощником его был замечательно смелый солдат, киргиз Аджибек Кушалиев, 1921 г. р.

Они уже дважды ночью ходили к немцам, чтобы сжечь мельницу, с которой немцы вели корректировку огня. Мельницу сожгли, а батареи всё продолжают посылать свой смертоносный груз…

И вот рота перешла Донец, пересекла передний край обороны немцев. Проводником был местный житель.

Село возникло неожиданно. Вместе с этой неожиданностью заговорили пулемёты, воздух разрывали немецкие гранаты.

Сразу на снегу осталось много убитых и раненых…

Он лежал, ждал. Коченели руки и ноги, а батареи всё не открывали огонь. Два часа показались вечностью. Надо было уходить, но как уйти, не выполнив то, за чем шёл?..  Вспомнились слова генерала Горбатова: «Я надеюсь на вас, сынки». И как бы угадывая желание разведчика, ударили немецкие батареи. Совсем рядом, у церкви, ниже по Донцу.

Можно было уходить, но встать и уйти не так-то просто. Не было никаких сил подняться: шинель, сапоги – всё смёрзлось единой льдиной…

Вспомнился начальник связи полка Мурзаков: человек беспредельной храбрости, и казалось заговоренный от пуль, он всегда находился там, где трудно, где опасно. Они тогда, отрезанные от своих, отбиваясь, выходили из занятого немцами села. Тогда он, сержант-разведчик, предложил просто занять круговую оборону и отбиваться до последнего, как это делали многие. Но Мурзаков сказал: «Нет, так не пойдёт, Соболев. Какая польза, что ты, убив трех-четырех фашистов, сам погибнешь? Надо выходить. Ведь нужен ты будешь, ведь ты разведчик, артиллерист». И они пошли на прорыв. Тогда-то и свалила лейтенанта Мурзакова пуля. Прямо под обстрелом и захоронили они его в саду, очень мелко, надеясь, что гражданские перезахоронят…

Всё это встало в памяти, придало сил, помогло подняться из ледяного плена. Надо было дойти, во что бы то ни стало. Спирт согревал и помогал, и он шёл быстро (так казалось ему). Сколько было времени, он не знал. Но стало ещё темнее – верный признак скорого рассвета. Изредка попадались  замёрзшие трупы пехотинцев из роты, с которой он шёл в тыл. Один, как показалось ему, пошевелился. Да, это был ещё живой Колодецкий! (Из Тихвина).

Он не мог оставить его. Сперва нёс как мешок на спине, потом волок прямо по снегу. Думал: только бы дойти до леса, до погребов – места, куда часто ходил, откуда хорошо  была видна и немецкая сторона и наша.

Шесть километров ещё было до своих. «Успеем ли, дойдем ли?..»

Как будто подслушав его мысли, Колодецкий сел на снег. «Иди, тебе надо дойти. Я отдохну и приду».

Нет, если оставить, он уже никогда не придёт… Погреба лесника уже метрах в 500.  Надо обязательно дотащиться туда, там больше возможности спасти Колодецкого.

Сколько времени, сколько силы потребовалось, чтобы пройти эти 500 метров по пояс в снегу с шестипудовым человеком… Но и в погребах ничего утешительного не было: заготовленные дрова и солома не горели, спички отсырели… С трудом разожгли костёр. Но надо было уходить, ведь немцы могли явиться в любой момент. Как это было несколько дней назад здесь же, когда они с Кушалиевым только чудом выбрались на санях, в которых была стереотруба – помогли тёмная ночь, да умная фронтовая лошадь.

Но вот на верху зашумело. Много ног шло к погребу. Вот и конец… Взяв гранаты и «парабеллум» встал у входа…

Но услышал голоса своих, скрип саней. Аджибек Кушалиев не захотел верить в его смерть и приехал встречать. Вместе с ним были командир взвода Орлов и комбат Смирнов.

5.

... О чем думает солдат на берегу чужой реки, может, о далёкой реке Ельме на которой родился и выро, которая так часто вспоминается, и которая не похожа ни на одну из виденных рек…

… 875 полк 226 дивизии сформировали из остатков отходящих частей, пополнили казаками. Дивизия держала оборону на Донце, чтобы перейти весной в наступление.

Солдаты, частью ещё с первых дней войны; казаки – люди не молодые, не хотевшие терять свою славу. Творили неимоверное: взвода, отделения, а иногда просто группы, где были и связисты, и пехотинцы, и разведчики, и артиллеристы, уходили в тыл и вырезали гарнизоны немцев, не были препятствием ни минные поля, ни проволочные заграждения…

Всё это встаёт перед глазами: бой за Рубежное, немецкие танки и автоматчики, прорвавшиеся в тыл. Надо было спасать из-под огня орудия. Люди падали, лошади выбивались из упряжек, но орудия были спасены.

Много людей осталось лежать там навсегда. Остался и молоденький наводчик, принявший на себя танки (пока остальные отходили): три танка расстрелял, а четвёртый взорвал вместе с орудием. Кто он был, так и осталось неизвестно… Много раз спрашивал себя: смог бы ты поступить так? Наверное бы, не смог… Хотя мне приходилось подбивать немецкие танки под Кременчугом, когда 150 солдат задерживали немцев, чтобы дать развернуться своей артиллерии. Половина солдат погибла, но и много вражеской пехоты и 10 танков были уничтожены… Но то был массовый героизм, а здесь один на один с танками…

… Большое майское наступление, так хорошо начавшееся, привело к окружению, из которого полк вырвался только благодаря спаянности. Весь состав был сконцентрирован у орудий, пробивались вплоть до рукопашного боя, как на границе в 1941 году.

Разбив наше наступление, немцы с марша хотели форсировать Донец, и на одном участке переправились. Наша пехота не могла сбить немцев, так как они создали сплошной огневой вал. Надо было, во что бы то ни стало, остановить накопление немцев и не дать им построить переправу.

За одну ночь был построен наблюдательный пункт на расстоянии 400 – 500 метров от немцев. Здесь и поселился бессменный (или как его окрестили «безнадежный») гарнизон из 4 человек: двое разведчиков, двое связистов. Мало было надежды выйти живыми из этого убогого убежища.

В течение двух недель они вели корректировку огня по скоплениям немцев, по плотам с пехотой и лёгкими орудиями, зная, что если немцы их обнаружат, то не отпустят живыми.

Шесть раз за эти дни немцы наводили переправу, и шесть раз её разбивала наша артиллерия…

И халатность связиста (закуренная папироса) едва не стоила им жизни. Первые снаряды показали, что они обнаружены, и выход один – уходить. Двое ушли, а он с виновником обнаружения остался ещё, пока не была перебита связь.

Они уползали под сплошным огнём. Молоденький связист за полчаса стал белым, как лунь.

Уже недалеко от леса, что-то тяжёлое ударило по спине…

Через две недели он пришёл проведать свой наблюдательный пункт, немцев уже не было, и на той стороне снова стоял их 5-й полк. Вся местность была будто перепахана, очень много железа пришлось на четверых солдат. Но, как оказалось, они могли даже не уходить – ни один снаряд не попал точно в цель – в их укрытие.

6.

24 июня перед рассветом танковым ударом немцев 5-й полк был полностью уничтожен. Отступать было некуда – позади река. Солдаты гибли под гусеницами танков, подрывая их вместе с собой, в упор расстреливая из 45-миллиметровок  и противотанковых ружей. Никто не хотел сдаваться. Выжили не многие.

Это было третье окружение, и на этот раз не дивизии, а армии. Окруженные бились насмерть. Патроны и снаряды кончились, продуктов не было. Пробивались на восток ротами, батальонами, полками. Шли в штыки. Гибли в рукопашных схватках. Кругом были горы трупов…

Горели танки, горели хаты, горела степь. Мелкими группами они пробирались через немецкие тылы. Ночами шли, днём пряталдись в оврагах. На десятый день он и разведчик Анохин – оборванные, голодные –  за Осколом вышли к своим.

Это был 218-й запасный полк. Оружия у них не было, состав полка разношерстный. Каждый день забирали на передовую танкистов, пулемётчиков, «пэтээровцев», стрелков. Взяли и Анохина. Только его никто не брал – разведчики-артиллеристы были на особом учёте.

Кругом шли бои. Что они могли сделать без оружия, если прорвётся немец? – вот что тревожило солдат…

Фронт подошёл к Дону. Отрезанные от переправ части, переплывали реку на плотах. Немецкие самолёты, волна за волной, бомбили, на бреющем полёте обстреливали Дон.

Два раза он переправлял лошадей на тот берег: жалко было оставить. Первые шли плохо, метались от взрывов, выскакивали обратно на берег. Зато последние, как бы поняв, где спасение, сами потянулись за верховым.

Дважды переправил за Дон по три человека на плоту… И ещё раз отправил плот с тремя солдатами и со своей одеждой. Один взрыв – и ни плота, ни солдат, ни одежды….Впервые так жутко стало – один на один с тёмной ночью, раздетый, без оружия… Сумеет ли ещё раз переплыть реку?..

Дон нёс трупы людей и лошадей, полуразбитые плоты. С одного плота он снял пулемет «Максим», ленты к нему и вещмешок с одеждой…

Плотик развалился у противоположного берега. Не было уже сил бороться. Встал. К счастью, оказалось, что на отмели…

7.

… Взвод, оторвавшийся от своей части, шёл уже много дней. Давно кончились продукты, и солдаты питались мороженой прошлогодней картошкой, которую собирали на пепелищах сёл.

Несколько дней мела пурга, сбивая с ног, а взвод шёл и шёл. Обессиленные, перемороженные Сталинградскими степными ветрами и морозом, падали и снова шли. Казалось, пурге и дороге не будет конца. Только на двенадцатые сутки стали появляться деревни, наполненные больными, обмороженными, тифозными…

Однажды ночью взвод зашёл в деревню, которая оказалась занята немцами. Немцы тоже гостей не ожидали, чувствовали себя в полной безопасности.

Только очень осторожный отход мог спасти взвод от уничтожения. Минуты решали всё. Если увидят в чистом поле – уничтожат наверняка. Поэтому решили, пользуясь внезапностью и темнотой отбить несколько домов и укрепиться в них. Внезапная атака ошеломила немцев, они не  знали, что атакует небольшое подразделение, и ушли из села, не оказывая сопротивления. Впервые за 14 суток взвод находился в тепло натопленных домах.

Двое последующих суток немцы обстреливали и атаковали село, но безуспешно.

Здесь геройски погиб Дмитрий  Жидких (Тульская обл., пос. Глушково, похоронен среди деревни)…

8.

… Батальон 37 гвардейской дивизии, вклинившись в расположения немецких частей, потеряв много личного состава и не имея сил продвигаться вперёд, занял оборону.

Но можно ли это было назвать батальоном полторы сотни пехотинцев и роту пулемётчиков?.. Правда, они были хорошо вооружены: имели 4 «Максима» и два ручных пулемёта.

Линии обороны наша и немецкая проходили в лесу на расстоянии 100 – 150 – 200 метров.  Немцы, зная о малочисленности батальона, тревожили днём и ночью. Они вызывали ответный огонь наших пулемётов, чтобы в нужный момент их уничтожить. И это им частично удалось.

Я знал замысел немцев и кочевал с пулемётом, не открывая огонь с основной огневой точки.

В один из мартовских дней немцы обрушили на нас шквал огня из тяжёлых и лёгких орудий, чтобы выбить нас с этой важной позиции.

Падали вековые сосны, качалась под ногами земля, расчеты не выдерживали и отходили. Но немцы, боясь пулемётного огня, всю массу пехоты бросили туда, где была моя огневая точка, уверенные, что там не должно быть пулемёта.

В расчёте я мог надеяться на одного сержанта сибиряка, уже немало повоевавшего. Остальные были ещё новички – два уйгура (китайцы) с 1927 года рождения.

Пять раз немцы поднимались в атаку, пять раз ложились. Но такой большой массе людей трудно сразу остановиться, и мы расстреливали их в упор. Только небольшое их количество прорвалось вглубь нашей обороны, но тоже были уничтожены.

А парнишки не растерялись в момент, когда секунды решали исход: подносили патроны, заряжали пулемётные ленты.

Мне бы хотелось узнать о судьбе этих людей: Сергей Кудрявцев – сибиряк, 1920 г. р.; двое уйгуров 1927 года рождения, оба ранены в ноги 24 июня 1944 года.

Не было возможности перевязать и перенести раненых вглубь обороны: наш расчет был на открытой местности в 100 – 200 метрах от немецкой линии. Спасти раненых можно было только, выбив немцев с их позиций. Мы пошли в атаку. Я был ранен на бруствере немецкой траншеи. Всего было более 400 раненых, но немцев выбили, отрезав Бобруйскую группировку.

Ровно через два часа немцы пошли на прорыв. Они шли уверенно, не спеша, зная, что им противостоит горсть раненых.

Мы решили умереть достойно: кто мог стрелять, кто ещё мог держать винтовку, гранату – все приготовились, как можно дороже отдать свои жизни.

Начался бой. Я стрелял из пулемёта. Но не мог один мой пулемёт остановить тысячную массу немцев…

И только катюши, выехав из леса, залпом смели эту лавину. Всё решали секунды, немцы были уничтожены за 200 метров от нашей обороны. Ещё бы чуть-чуть, и мы попали бы под огонь своих…

… Комбат – Новиков, старшина Хитров – земляк…

Это очень малая доля действительности, ведь всё не опишешь, это взяты единицы, ведь каждый бой, каждое отступление или наступление длились днями, неделями. Это путь от границы и до границы.


На этом запись в тетради закончилась. Вечная память…

Материал подготовил к публикации Дмитрий Ермаков.

"Литературный маяк" - апрель 2018

Апрельский номер «Литературного маяка» открывает приглашение к участию во Всероссийских «Беловских чтениях», которые состоятся уже в пятый раз в октябре этого года, а в рамках чтений к участию в семинаре молодых авторов.

Беловскую тему продолжает новый рассказ Александры Мартьяновой (сестры В. И. Белова), создающей художественную летопись семьи Беловых.

Читатели смогут познакомиться с молодым поэтом, но уже джостаточно известным поэтом Григорием Шуваловым. Детство и юность его прошли в Шексне, а сейчас Григорий живёт и работает в Москве, недавно принят в Союз писателей России.

Продолжается публикация работ участников конкурса «Заветное слово».

Завершается выпуск новым рассказом Дмитрия Ермакова, посвящённым
Николаю Рубцову.

https://vk.com/doc320010262_464660341?hash=c696e1b69756f84c81&dl=e1957e69607a6a2cf4
>

Новости
14.11.2018

«Слово против катастроф»

Организаторы: Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, «Литературная газета», «Российский книжный союз»
Прямая трансляция состоится на нашем сайте 16.11.2018 с 14.00 до 16. 00
08.11.2018

Первый день “Диалога Культур”:

Фильмы, дискуссии, немного укропа и эмоции участников

Все новости

Книга недели
Знаем ли мы всё о классиках мировой литературы?

Знаем ли мы всё о классиках мировой литературы?

Мария Аксёнова. Знаем ли мы всё о
классиках мировой литературы?
М.: Центрполиграф, 2018  –
318 с. – 3000 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Макаров Анатолий

Заветные «мрии»

Советская вольномыслящая интеллигенция Украину недолюбливала. Бывало, сообщишь з...

Волгин Игорь

Нигилисты тоже любить умеют

Эти северянинские строки я впервые открыл для себя в далёком детстве. Особенно п...