Литературный маяк

ИЗ РОДА НЕПЕИ

Из рода Непеи

Семья Непеиных укоренена в Вологде с 16 века. Родоначальником ее считается легендарный (но и исторически достоверный) Осип Непея-вологжанин, возглавлявший первое русское посольство в Англию. Известно, что корабль с посольством разбился у английского берега, но Осип спасся, был принят королевой и с богатыми дарами вернулся в Россию пред грозные очи царя Ивана… Затем следы его обнаруживаются уже в Вологде… В 19-20 веках, разветвленный род Непеиных, в основном, священнический. Среди них Сергей Арсеньевич Непеин (1870, Вологда – 1911, Вологда) – священник, историк, археолог, фотограф, краевед, автор более 50 печатных трудов о памятниках архитектуры Русского Севера, наиболее значительным из которых считается «Вологда прежде и теперь». Его сын Борис Сергеевич Непеин (1904, Вологда – 1982, Вологда) известный в 20-е годы поэт, его стихи печатались не только в местных газетах, но и в «Комсомольской правде», вышли три сборника его стихотворений.

1. Старинный вологодский житель

Мне позвонил приятель:

- В Вологде сейчас Игорь Петрович Непеин, брат поэта Бориса Непеина, хочешь познакомиться?

- Да, - ответил я, припоминая, что Борис Непеин один из первых «советских» вологодских поэтов, писал, кажется, еще в двадцатые годы. «Сколько же лет Игорю Петровичу?», - подумал…

Вскоре мы встретились с Игорем Петровичем. Никак не верилось, что этому человеку 91 год – бодрый, с громким голосом, хорошим слухом…Живет Игорь Петрович, и уже давно, в Нальчике, но каждый год приезжает в родную Вологду. Конечно меня поначалу интересовали больше всего сведения о его троюродном брате Борисе Непеине… Но и жизнь (тем более такая долгая) самого Игоря Петровича оказалась интересна, наполнена событиями…

«Как удается так прекрасно выглядеть в таком возрасте?» - не мог не спросить я вначале разговора. «Да, 91 год… Видно, в генах заложено. Ну, и закаливание. Вся жизнь закаливала – вся война с первого до последнего дня, потом работа, работа…» - отвечал Непеин.
- Мой прадед, мой дед, все мои дяди были священники. И отец моего троюродного брата Бориса Непеина был священник. А мой отец, Петр Михайлович, был педагог, учитель. Он кончил учительскую семинарию в Вологде… Вот мои родители: Петр Михайлович, мать Ираида Александровна (она моложе отца на четырнадцать лет), вот я, сестра Галина, брат Юрий… - листает Игорь Петрович страницы семейного альбома. - Мать наша тоже учительница была… Я родился 22 октября 1922 года. Жили мы в Вологде на улице Первомайской, рядом с церковью Покрова на Козлене, в деревянном двухэтажном доме (сейчас в нем находится церковная лавка). До 1930 года церковь работала, там проходили службы. Помню, как еще в 1929 году на Пасху я забирался на колокольню. Звонарь разрешал нам, мальчишкам, на второй день Пасхи звонить в колокола. А в 1930 году колокола сбросили. Под музыку, под оркестр. Я и ноты держал музыкантам… Радовались, глупые… Пока был жив отец – жили мы нормально…

С отцом же Игоря Петровича случилось следующее: в школу-интернат для детей железнодорожников, он принял своего племянника Сергея, сына священника из Вожегодского района, чтобы тот смог закончить девятый класс (в то время было девятилетнее среднее образование). Сережа благополучно получил среднее образование. Но Петра Михайловича предупредили: «За тобой придут». И он, спасаясь от ареста, вынужден был покинуть Вологду.

- Отец в 1929 году уехал в Белгород, мы с матерью остались в Вологде. Там отец поступил работать в «Райзо» (районный земельный отдел) и занимался организацией колхозов. Разумеется, на такой работе нажил себе недоброжелателей. Видно, они его и  «прищучили» – толкнули под поезд. Отец остался жив, но без правой руки. Мы хотели переехать к нему, но сначала отправили старшего брата, Юрку. В 1932 году Юрка вернулся в Вологду – отец умер. Так что – арестован он не был, но от репрессий пострадал… Вот так мы остались без отца. Мне было уже десять лет, я учился в 3 классе…

После окончания школы Игорь Непеин работал в оркестре КОРа (Клуб имени десятилетия Октябрьской революции), позже это – Дом культуры железнодорожников.

- Я играл в оркестре КОРа и хотел поступить «воспитанником» в оркестр 10-дивизии, в которой служил и Борис Непеин. В январе 1937 года я приходил для разговора к командиру дивизии Трифонову. Он мне сказал: «Юноша, сейчас не время…» А через полгода их всех арестовали… В 1940 году я уехал из Вологды на Украину. Сначала был в Днепропетровске, а потом в Запорожье, год работал на Днепре матросом. Просто захотелось жизнь поменять – юность, семнадцать лет… Там меня призвали в армию. В военкомате я сказал, что у меня есть родственник летчик и попросился в летную школу. Родственник, конечно, седьмая вода на киселе, но учиться взяли.

Игоря Непеина зачислили в летную школу в Запорожье, которую он и закончил, пройдя курс учебно-летной подготовки на «кукурузнике» (ПО-2) и был зачислен в Батайское летное училище имени Серова.

- Уже война шла. Меня вдруг вызывает начальник училища: «Мы отчисляем вас». Потом я узнал, что это из-за того, что священники в семье были, да и Борис в то время уже сидел…

Осенью 1942 года И. П. Непеин в составе 699 батальона аэродромного обслуживания 8-ой воздушной армии попал в Сталинград.

- В самое пекло попали, - вспоминает Игорь Петрович. - Строили переправу в южной части Сталинграда. Волга там более двух километров ширину – все это под бомбежкой, обстрелом. Немцы, конечно, нашу переправу пытались уничтожить. Даже были случаи, когда немцы направляли свои подбитые самолеты на нас, но в переправу не попадали (что говорить, были и у них свои герои)…

После Сталинграда наш батальон передали 17-й воздушной армии, боевой путь которой от Волги лежал на Ростов, юг Украины, Крым,  затем – Румыния, Болгария, Югославия, Венгрия, Австрия.

- Случаев за войну разных много было. Например, очень впечатлил такой эпизод: наш батальон произвел аэрофотосъемку линии обороны немцев за Севастополем на мысе Херсонес (город нашими войсками уже был взят). И мы повезли эту съемку в штаб 4-го Украинского фронта. Было раннее утро 12 мая 1944 года. В штабе вышел ко мне порученец. Я говорю, мол, привез аэрофотосъемку обороны. «Знаешь, - говорит он, - в 11 часов война здесь кончится». А уже с пяти утра началась артподготовка – гул стоял такой, что в ухо друг другу кричали. «А это куда?» - спрашиваю, рулон со съемкой ему показываю . «Сдайте в архив». В 11 часов артобстрел действительно закончился, и с мыса Херсонес пошли уцелевшие немцы, очумелые, чуть живые… 52 тысячи пленных растянулись от Севастополя до Бахчисарая…

Конечно же, запомнилась рядовому Непеину и Победа, которую он встретил в Вене.

- 8 мая я был дежурным по батальону… А незадолго до этого мы неудачно встретились с американцами – они нас за немцев приняли, а мы их. Произошло боестолкновение. К счастью, разобрались… И вот слышу в трубке: «Камрад, война капут!» Те самые американцы позвонили. Я тут же командиру батальона доложил…

Еще год И. П. Непеин служил в Румынии, а в 1946 году демобилизовался, приехал в Вологду. Время было трудное, голодное, и Непеин пошел на сверхсрочную службу – еще два года. В 1948 году демобилизовался окончательно. Устроился работать практикантом в фотолесоустроительный трест в Вологде на улице Горького. В 1955 году он познакомился со своей будущей женой Галиной.

- Она работала в Чарозерском лесничестве, а мы приехали туда с лесоустройством. Познакомились… А могли бы познакомиться еще в войну. Наша часть стояла в городке Шапрон на границе Венгрии с Австрией, и там же находился лагерь для «перемещенных лиц» (угнанных немцами с оккупированных территорий). Галина, оказывается, в то время там и была… А родом она – кубанская казачка, отца ее немцы расстреляли. Поэтому в 1976 году, когда жена заболела, мы и переехали жить в Нальчик… Там я по специальности работал, в 1982 году  вышел на пенсию. Четыре года, как я один, каждый год в Вологду приезжаю… Я же старинный вологодский житель…

Вот такая жизнь у Игоря Петровича Непеина. В Вологде живет его дочь Марина. У него трое внуков и шестеро правнуков. Ему 91 год. Жизнь продолжается.




2. Поэт Борис Непеин

- Борис Непеин – мой троюродный брат, - начинает Игорь Петрович рассказ о поэте Непеине. - Деды наши были родные братья. Его отец Сергей Арсеньевич был известным в Вологде священником и краеведом. Борис родился в 1904 году.  Писать он начал еще в школьные годы, а печататься в 1925 году. Он стал одним из  организаторов литературной группы «Борьба». После школы его  призвали в армию. Затем, как человек со средним образованием (тогда это была редкость) он прошел дополнительное обучение и стал служить в политотделе 10-й дивизии НКВД в Вологде. Заведовал библиотекой Дома Красной Армии (нынешний Дом офицеров). Был корреспондентом дивизионной газеты «На страже социализма».

В тридцатые годы, как вспоминает Игорь Петрович, подверглись репрессиям многие члены литературной группы «Борьба». А в 1937 году пришла очередь военных. Было арестовано все руководство 10-й дивизии. Борису Непеину припомнили не только его происхождение из семьи священника, но и мимолетное знакомство с Михаилом Тухачевским.

- Тухачевский приезжал в Вологду в 1930 году, он тогда был командующим Ленинградским военным округом, и Борис пришел в его вагон взять у него интервью. Интервью не состоялось, Тухачевский сказал, что еще не ознакомился с войсками. Но встречу эту ему припомнили. Дали Борису восемь лет и еще ссылку. Выжил он потому, что вовремя следствия ничего не подписал.  Если бы подписал – наверное, расстреляли бы.  Вернулся в Вологду он в 1948 году… Он не любил вспоминать про это. Где-то уже в 60-е годы мы встретились у меня на квартире, долго сидели, вот тогда он кое-что рассказал. Сидел он в Коми, потом в Сибири…  Когда его реабилитировали – вернули звание лейтенанта, вернули медаль «20 лет РККА», зарплату политрука  за два месяца дали и сказали: «Извините ошиблись…»А с другой стороны – не был бы осужден, попал бы на фронт, погиб бы, наверное, он же был политруком и человеком  беззаветно преданным советской власти.

После возвращения в Вологду Борис Непеин уже не вернулся к активной литературной деятельности, но, работая инструктором книжной торговли Вологодского книготорга, стал организатором клуба книголюбов «Субботние встречи», иногда публиковал в местных газетах рецензии, воспоминания о литературной жизни Вологды.

- Семьи у Бориса не было. Была любовь юности Евгения Студенецкая, поэтесса. Она была самой молодой участницей группы «Борьба». Уехала жить в Ленинград в конце двадцатых годов  и это, наверное, спасло ее от ареста… На всю жизнь у них сохранились дружеские отношения, они переписывались… Я был знаком и дружен с Борисом до его последнего дня. Умер он в 1982 году, похоронен на Пошехонском кладбище Вологды.


Статья и стихотворения Бориса Непеина, публикуемые здесь – дают представление и о литературной жизни Вологды в 20-е годы, и о его незаурядном поэтическом даре…


В те далекие годы

Это было полвека назад. В 1923-1924 годах в Вологде стала оживляться литературная жизнь. Выявлялся творческий актив из рабочих и сельских корреспондентов, нарождавшейся советской интеллигенции, учащейся молодежи.

Актив этот группировался вокруг газеты «Красный Север»… Возникла необходимость объединения литературных сил. 1 марта 1925 года была организована литературная группа «Борьба», примкнувшая к РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей). Инициатором ее создания был поэт Марк Серебрянский. Впоследствии один из первых редакторов «Роман-газеты»… погиб на фронте в Отечественную войну…

Среди первых «борьбистов» был Александр Тарасов из Вожеги… Позднее он уехал в Москву, печатался в центральных журналах. Выпустил несколько книг… в сентябре 1941 года погиб на фронте…

Вошли в группу «Борьба» Анатолий Пестюхин (получивший в дальнейшем известность в Сибири под псевдонимом А. Ольхон), Екатерина Студенецкая, Константин Коничев (впоследствии известный советский писатель), Николай Ушков, Василий Энский (Соколов), Константин Калиничев, Павел Смуров, Владимир Ситов, Евгений Кюн, Юрий Добряков, Александр Малышев, Александр Лазарский…

Творчество «борьбистов» было еще во многом незрелым. Но все горели желанием учиться, литературно расти…

Главное, что привлекало читателей к творчеству участников «Борьбы» – искренность, молодой задор, радостное восприятие мира…

Члены группы выступали на рабочих митингах и собраниях…

Литературная жизнь Вологды оживлялась и тем, что… из Москвы неоднократно приезжали популярные поэты Иосиф Уткин, Александр Жаров, Иван Молчанов, Эдуард Багрицкий…

Литературная группа «Борьба» работала до начала тридцатых годов и прекратила деятельность в связи отъездом из Вологды основного актива…

Б. Непеин.

Борис Непеин  не пояснял куда же «отъехал» «основной актив группы». Только намеки. Например, у внимательного читателя мог возникнуть вопрос: почему это Пестюхин-Ольхон стал вдруг «известным в Сибири писателем»?

Не избежал, как мы уже знаем, «отъезда» в Сибирь и сам Борис Непеин…



Борис Непеин

«Какая радость жить и петь…»
(стихотворения 1925 – 1981 г.г.)

Вчера

Пробегает звонко по страницам
Молодая радостная быль –
Дней ушедших радостные лица,
Вписанные в летопись борьбы.
Пулеметы четко тарахтели,
Плыл полями орудийным дым…
На плечах дырявые шинели,
На прицеле – Волга, Дон и Крым.
Эх, братва, огнистые ребята!
Шли мы в бой, один – на пятерых.
У меня вот на бедре заплата,
Как медаль осталась с той поры.
Не забыть и тягостные ночи,
И сухарь последний в котелке…
Ишь, затвор заботливо хлопочет,
Стосковались пальцы о курке.
Дни ушли с последним алым звоном,
Им пришла на смену новых рать…
Пусть же наши гордые знамена
Говорят потомкам о вчера.

1925 г.

Часовой

Закат погас за рубежом,
Гряда лесов темнеет.
Во мгле – с винтовкою вдвоем
Стоит красноармеец.

Легла сквозь горы и поля
Советская граница…
Э-гей! Верней гляди, земляк,
Туда, где враг таится.

Туда, где мрак к тропе приник
Послушать перекличку.
Сегодня звонок острый штык,
И пули – на отмычку.

Недаром вспомнились в боях
Крутые переходы,
И снова армия твоя
Знакомый путь проходит.

Спокойно четок ровный шаг
Развернутого марша.
В дыму походных передряг
Мы – опытней и старше.

Добыты труд, и хлеб, и сон,
И стройки нашей грохот,
И этот зоркий твой кордон –
Военною эпохой.

Э-гей! Верней гляди, земляк,
Туда, где враг таится.
Легла широко по полям
Советская граница.



О песне

Какая радость жить и петь,
И песней жизнь до капли выпить.
Недаром нам дано кипеть,
Кипенье дням весенним выпеть.

И разве те, кому пою,
Не улыбнутся мне – такому
За то, что сердце отдаю
Звучанью песни дорогому.

Звени, звени упругий стих
Желанной нежностью и силой,
Чтоб все порывы молодых
И думы старых покорила.

Ах, эта песенная звень!
Где песни край и где начало…
Всё отголоском вторит день,
Хотя б и песня замолчала.

От песни некуда уйти,
(Ведь даже грусть мы дарим другу)
И нам на жизненном пути
Она протягивает руку.

По той же солнечной тропе
Пройду и я, как все поэты,
С мечтой – когда-нибудь пропеть
О несказанном, не пропетом.

В лесу

Уводит узкая тропа
В седую глушь лохматых сосен.
За поворотом, на откосе
Последний след жилья пропал.
На глади синего ковра
Созрела звёздная морошка,
И кажется, еще немножко –
Рассыплется, и не собрать.
Иду. Постукивает дятел.
Хрустит валежник под ногами,
Да совы, вспугнуты шагами,
Тревожно за тобой следят.
А я задумчиво гляжу
На зачарованные чащи,
И вспоминается все чаще
Оставленная в детстве жуть…
На сердце радостная грусть:
Мне жаль старинного Кощея,
И жаль, что сказкой не взлелеять
Иван-царевичеву Русь.
Иду… Чернеет поворот.
На небе звёздная морошка.
А месяц вылужен, как плошка,
Зевает, закрывая рот.

16. 06. 1926 г.

Бодрость

Есть что-то в нашем поколенье,
Неодолимом и простом,
Как ветка гибкая сирени,
И как густой весенний гром.
Еще пальба не расплескалась,
Но знают голос и рука,
Что сдержанная возмужалость
Совсем, совсем не далека.
Пока растет и крепнет мускул,
И пух спешит губу обвить,
Несем веселую нагрузку
Учебы, жизни и любви.
И путаем, и повторяем,
И ошибаемся подчас.
Но кто находит, не теряя?!
Кому удача – в первый раз?!
И как поэту много-много
Упрямых строчек покорить,
Чтоб жизни ласковой  и строгой
Поэму звучную сложить.
Так всякую земную ношу
Нести, не дрогнувшим плечом…
Мы этот век зовем хорошим
И песню бодрости поем.

1927 г.

Больной
Посвящается матери

В чертах лица задумчивая нить,
И вдоль бровей глубокая морщина,
Но пусть болезнь и изменила сына,
А сердце матери не изменить…
И ты сидишь, склонившись надо мной,
Заботливая, ласковая мамка
И шепчешь: «Сын мой, злая лихоманка,
Знать, повстречалась где-нибудь с тобой!»
Ты изголовье хочешь окрестить,
Но отвожу я трепетную руку.
Наивная! Твою я знаю муку,
Но ведь крестом болезнь не облегчить.
Идут года – ушедшее сменить,
И мы идем безропотно за ними.
Но нас всех годы сделали другими,
А матерей сердца не изменить…

1927 г.

Пермская сторона

Где Соликамск и холмистая Чердынь,
Топали раньше боярские смерды
И проносили разбойный обычай:
Не уходить без богатой добычи.
Шли, нагружая до верху расшивы
Векши и соболя синим отливом.
А плоскодонок широкие спины
Сплошь выстилали пером и пушниной.
Плыли по топям зыбучим и темным.
Были излуки лесные путем их.
Путь пролегал неизведан и долог –
Пермь и Урал – котловина и волок…
Строганов – первый купец и боярин,
Царь и хозяин лесов, солеварен –
Вторгнулся в край неизвестный и новый
На продымленных стругах ермаковых.
Так возникала и крепла «Рассея»…
Нынче находим ее по музеям…
Где запылилось в Кунгуре, в Усолье
Давних времен боевое дреколье.


Себе – в день рождения

Вперед и вперед… То ли ветер в лицо,
То ли дождик осенний брызнет…
Вот и еще годовое кольцо
На дереве жизни.
Сколько же это минуло лет?
Не все ли равно! – Не вечен!
Думай о том, останется ль след
В памяти человечьей.

19. 10. 1981 г.

Е. С.

Мы редко видимся, мой друг,
У каждого – свой в жизни круг.
Но нас сближает чувства взлет,
Биенье сердца, мыслей ход.
И вот ко мне издалека
Твоя протянется рука.
Своим пожатьем ободрить,
Подать связующую нить.
Идет к концу наш долгий век,
Его не остановишь бег.
Не изменить последний путь,
Как юность нашу не вернуть!

Янв. 1981 г.

В старом саду

Летний ливень. Капли с хлипом
Льнут к зеленым листьям лип.
Как легко ленивым липам
Шелестеть под теплый хлип.
Мигом в левую аллею
К застарелому стволу.
Вспоминаю и лелею
Встречи с Лилей на углу.
Одногодки были с нею.
Шла лиловая весна.
И робею, и бледнею,
Глаз пред ней поднять не смею.
Предо мной чиста, стройна,
Словно лилия она.
И минутки счастья были,
Вспоминал о них потом.
Как друг друга мы любили,
Как молчали мы о том…
Больше я не видел Лили…
Годы странствий и война
Навсегда нас разлучили,
И жива ль теперь она?
Ничего о ней не знаю,
След остался ль на земле?
Лишь с волненьем различаю
Знак на памятном стволе.
Здесь далекой той весною
Сердце вырезано мною.
Золотые мысли плыли:
«Лиля… милая… молю!»
И стрела от слова «Лиля»
К слову светлому «люблю»!

Лето 1981 г.

ГАЗЕТА "ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК"

Газета «Литературный маяк»

Вышел очередной (февральский) номер газеты «Литературный маяк»

https://vk.com/doc320010262_437285691?hash=7536afed24..


В этом номере читателей ждёт эссе писателя Николая Алешинцева посвященного Дню защитника Отечества «Воинство Господне», стихи Евгения Некрасова, Виктора Тарасевича, Александра Чиркова, Владимира Захарьина, Любови Федуновой.

Интересен отклик на статью Леонида Вересова, опубликованную в предыдущем номере «ЛМ», посвященную судьбе младшего брата Николая Рубцова – Бориса. Ветеран педагогического труда Екатерина Ивановна Мазохина приводит новые, ранее неизвестные факты жизни Бориса Рубцова.

Продолжается и публикация «Записок вологжанина» Павла Золотова, уже вызвавшая большой интерес, как у краеведов, так и у обычных читателей.

А здесь один из материалов номера…

Николай Алешинцев

Воинство Господне

Сегодня проводы в армию и над городом торжествует и плачет вечная музыка марша «Прощание славянки». В отличие от бравады и стальной уверенности в победе военных маршей, она вызывает, во всех слышащих её какую-то необыкновенно светлую грусть, тревогу и даже нежность. Всё подчинено ей: и эти принародные поцелуи, и опустошающая душу мысль, как он (она) будет без меня, и желание обнять, чтобы никогда не расставаться. А ещё злость на тех, чьей волей произойдёт это тревожное расставание. К тем, кто после протяжной команды: «По машинам!» возьмёт на себя ответственность за судьбы молодых ребят, пока ещё уверенных в своей исключительности и обязательном героическом возвращении. Возьмёт ли?
А, где-то гремит война, разгулявшаяся смерть не щадит ни правых не виноватых и радуется, что за тысячелетия своего существования мы не научились жить в мире. Под «бабочками» и галстуками вершителей судеб до сих пор бьются тупые сердца неандертальцев.
От военкомата ухожу старым парком. Вот по этой аллее не раз проходил писатель Пришвин. Однажды он написал: «У меня своё, у тебя своё, у него,… а вместе это Родина. Чувствовать вместе «своё» мы научились на войне». Вот он, русский характер. Чтобы осознать необходимость единения, обязательно нужна какая-то беда.
Я трогаю холодный ствол липы. Наверное, она знала, каким уходил на русско-турецкую войну мой прадед. В 1877-78 годах он оборонял Шипку.
Век спустя болгарка-гид рассказывала мне, советскому туристу, о той трагической обороне. Зима в то время выдалась необычайно суровой, и многие русские воины просто замёрзли на обжигающем горном ветру, но не ушли, не сдали туркам стратегически важную высоту.
Когда туристическая группа поднялась на Шипку, там тоже было ветрено и холодно. Многие из нас поспешили вернуться к подножию. У русских солдат – освободителей Болгарии, Румынии, Сербии, Черногории, такой возможности не было.
Мой дед, Сергей Прокопьевич, в Первую Мировую был ранен в колено химической пулей.  В Гражданскую воевал в легендарной конной Будённого, и вместе с ней прошел с боями десять тысяч километров. Это из его рассказов я узнал о страшном переходе из Туркестана до Черного моря. Люди засыпали в седлах, лошади умирали под всадниками, их меняли, отбирая других у крестьян попутных станиц. Армия с боями шла к цели. Дед часто видел Будённого, когда командарм выступал перед солдатами и в завершении своей речи матерился в адрес «белой сволочи», вызывая в среде кавалеристов уважение и уверенность  в правильности выбранного дела. Полному Георгиевскому кавалеру (а по Уставу, рядовому, имеющему Георгиевский крест, обязаны были отдавать честь генералы), ему предоставлялись значительные в царское время льготы, но Будённый выбрал революцию.
Можно много говорить о кровавости гражданских войн и революций. Но ведь кто-то доводил и доводит народ до такого состояния, когда чаша народного терпения переполняется, и бунт видится единственным и действенным способом борьбы за справедливость.
Сейчас, когда по книгам я многое знаю о трагедии «белого» движения, о его героях и мучениках, мне ничего не приходит в голову, кроме слов прощения и покаяния для тех и других. Для красных и белых. Для наших.
Рок судьбы, или бездарность правителей бросали моего деда то на соляную корку озера Сиваш, то в молдавские сады, где по палаткам стучали переспевшие яблоки, то в заснеженную украинскую степь, где их – победителей, возвращающихся на родину эшелоном, на целых две недели остановила метель. Они жили в оторванном от мира поезде, голодали, замерзали, и многие сходили с ума, потому что им грезились молдавские яблоки.
Деду спасли жизнь восемнадцать черных сухарей, которые он ел по одному в сутки. И вернулся.
А вот его сын Савватий, сложил свою голову в открытой всем ветрам степи под Сталинградом.
Кого судить, кто ответит?
Почему я, достаточно благополучный житель нынешней России, пишу об этом? Боюсь, очень боюсь, что всё забудется, разрушатся памятники, уйдут ветераны, и правда и трагедия русского воинства растворится в космической пыли. Слава Богу, я ещё имел возможность говорить с непосредственными участниками, нет, не героических, а скорее горьких, событий последней войны. Мне думается, что идущее за нами поколение, тоже должно о них знать. Хотя бы для того, чтобы ненавидеть войну.
В 1944 году, при освобождении Румынии, мой отец спросил крестьянина, хорошо знавшего русский язык: «Ответь мне на один вопрос: когда вам жилось лучше – при Антонеску или при нас?» Румын даже не задумался: «Лучше жилось, когда Антонеску уже сбежал, а вы ещё не пришли». Уже по этому ответу можно было предвидеть, что освободители скоро станут оккупантами. Ни один народ не живёт без чувства собственного достоинства и братство не дань Бога, а тончайшая нить, сохранить которую возможно только мудростью и уважением. Ни чем более. И уж тем более не пушками.
Моя армия. Так считало поколение моих родителей и моё поколение. Мы гордились ею и шли служить с твёрдой уверенностью, что без нас она не обойдётся. Уходить было грустно, и сердце щемило предчувствие чего-то нового, неизведанного. Но верилось в лучшее.
Это потом будут подонки, рабы и хамы среди «стариков» сержантов и офицеров, стремящиеся разделить нас по году призыва, национальности и по нашей вере…
Зато об истинных отцах-командирах, об армейских друзьях память сохранится до конца жизни.
И в мирное время мы делали маленькие подвиги, ради тех, кого полюбили за справедливую строгость, за понимание наших чувств, переживаний и проблем.
Как-то вы сейчас, дорогие мои офицеры: капитан Левченко, старший лейтенант Куянец,  капитан Нетименко, майор Ермишин?
Где вы, рядовые Браулов, Кучко, Симоненко, Халбаев?  Не в разных ли странах мы живем?
А я всегда хотел, что если в атаку – то с вами.
Неужели кто-то из вас, по указанию очередного параноика, пошлёт своих сыновей стрелять в моего, совершенно ни в чём не виновного, сына? Сквозь чистые слёзы воспоминаний вижу нас вместе на праздничном параде в честь Победы, одержанной нашими отцами. Нас, чьи сердца бьются, как единое целое. Нас, чьи лица так похожи на лица не пришедших и вернувшихся солдат прошедшей войны.
А в парке молодая мама прячется за берёзку от своего малыша. Он сначала спокойно обходит одно деревцо за другим, заглядывает за тумбы и под скамейки. Но мамы нет. И я вижу, как наполняются слезами глаза малыша и вот уже сквозь прорвавшийся детский плач слышатся горестные слова: «Оставила! Оставила!» У мамы, выбежавшей из укрытия на глазах слёзы и страх. Она неловко поднимает малыша и, оправдываясь, шепчет: «Разве я тебя оставлю, малютка моя, как ты мог такое подумать?»
Россия! Никогда не оставляй своих сыновей!


 

ЖИВЁМ ВБЛИЗИ ПУСТОГО ХРАМА

ЖИВЁМ ВБЛИЗИ ПУСТОГО ХРАМА

Говоря о бедственном положении русской деревни, рассуждая о том, что именно там, в деревне, сохраняется народная культура, традиции, нравственность и т.д., понимая, что надо поддерживать наше сельское хозяйство – основу безопасности (и не только «продовольственной») нашей Родины, мы зачастую забываем, что и «народная культура» (не так уж много её и в деревнях-то осталось, если честно), и «нравственность» и прочие моральные ценности, для русского человека уже более тысячи лет, прежде всего – православные ценности. Народная культура – это не только и не столько хороводы в народных костюмах (настоящим народным костюмом деревенских мужиков давно стала «камуфляжка» удобная в быту и в работе, кепка, поношенные кроссовки или резиновые сапоги) но, прежде всего, православная вера.
И вера эта, а значит и культура, в народе живёт (и не только в деревнях) – практически в каждом деревенском доме есть иконы и т.д. Уже другое дело, что преобладает – внешнее или внутреннее (а то ведь под этими иконами и умирают, упившись водкой). И в советские годы, в моём детстве, я помню – почти в каждом доме в деревне, в которую я приезжал на каникулы из Вологды, были иконы и никуда их не прятали, а у старушек и лампадки перед иконами теплились…
К чему я всё это?.. В Вологодском районе (а я работаю в районной газете) я знаю лишь одного священника, постоянно живущего в селе (о. Александр, в селе Кубенском в сорока километрах от Вологды) и служащего в храме этого же села.
Да, в нашем Вологодском районе восстанавливаются и освящаются храмы, строятся часовни, на Крещение очереди машин выстраиваются к чудотворным источникам… Но во всех этих храмах, часовнях – служат городские священники, приезжающие лишь в праздничные дни. В эти дни храмы полнятся народом – слава Богу!..
Но почти нет священников, живущих среди своих прихожан, знающих заботы и радости крестьянина, его семейные проблемы, готовых в любой момент, например, выехать в глухую деревеньку для исповеди, просто поговорить с каким-нибудь механизатором, вдруг задумавшемся «о смысле жизни»… Ах, как же не хватает таких священников! Без них, без их, не наездами, а постоянной жизни в селе, при храме – не может быть и речи о восстановлении деревни.
В деревне Тимонихе Харовского района Вологодской области, на родине Василия Ивановича Белова, его трудами и заботами восстановлен и освящён храм. Но священник приезжает в тот храм на службу, кажется, лишь в дни наезда в Тимониху «гостей» (взяли моду целыми автобусами туда ездить), ну, возможно на церковные праздники. Другое дело, что в Тимонихе практически никто не живёт, да и в окрестных деревнях народу не густо (но есть, есть). В то же время – создан «комитет возрождения Тимонихи», проводятся «народные праздники» в полумёртвой деревне с наездом городских гостей и «народных коллективов» в сарафанах. А то ещё надумали «возрождать» Тимониху с помощью молодых фермеров (не местных, иногда даже городских ребят, окончивших сельхозВУЗы), есть планы (и уже осуществляются) превращения Тимонихи в «туристическую зону», устроивают там «всероссийский сенокос»… Все эти праздники, «сенокосы», наезды туристов заканчиваются, конечно, обычной пьянкой… А надо – дать работу местным мужикам. И обязательно нужен священник!  Да, ему, священнику, будет трудно там, среди спивающихся от безработицы и безнадёги мужиков, да, будет множество бытовых сложностей… Но, если бы нашёлся такой подвижник! Может быть – всё было бы спасено…
Вот много говорят об «институте» военных священников, но разве не менее важен «институт» сельских священников? В нашей (Вологодской) области принимаются всевозможные программы поддержки молодых специалистов на селе (и поддержка эта, пусть и недостаточная, есть). Но почему нет программы поддержки сельских священников? Осуществлять её должны бы, конечно, не светские власти, а церковные. (Или я чего-то не знаю?)
Вот и получается, что и храмы восстанавливаются, а по-прежнему, как Рубцов сказал: «Живу вблизи пустого храма…»
И это не говоря уж о множестве до сих пор не восстановленных храмов. Даже хуже: в том же селе Кубенском, где живёт и служит о. Александр, есть и другой храм, до сих пор используемый под «Дом культуры». Да никакой это не дом культуры! Это храм! Храм, над которым ежедневно продолжается надругательство. Да лучше закрыть его пока, если нет возможности восстановить. Для дискотек же и прочих «культурных мероприятий» достаточно, извините, простейшего сарая. В Зааникиевской Владимирской пустыни и сегодня, как и в советское время расположена коррекционная школа… Примеры можно множить…
Но вернёмся на землю, в деревню, в Вологодский район. На фоне других районов области, да и многих регионов России, сельское хозяйство здесь живёт и развивается – на фермах ставятся доильные роботы (первый в России именно у нас появился в колхозе «Родина»), на полях работает мощнейшая (в основном, конечно, импортная) техника… Но, ведь если только в землю смотреть, забывая о небе, можно и на земле, в той самой «хранящей нравственность» деревне (при нынешних-то средствах связи все городские пороки через телевизор и интернет в деревню приходят также, как и в любую городскую квартиру) в самого настоящего «потребителя» и рвача превратиться.
А о небе и должны напоминать раскрытые двери сельских храмов, батюшки, живущие общей жизнью со своим народом.

 

ВЫСОКАЯ ГРАМОТА ФЁДОРА АБРАМОВА

Высокая грамота Федора Абрамова

Выдающийся русский писатель Федор Абрамов родился 29 февраля 1920 года в деревне Веркола Архангельской области. Крестьянская многодетная семья, забота о хлебе насущном, тяжкий сельский труд, а потом учеба в Ленинградском университете, война, ранения, блокадный госпиталь, обжигающая правда «бабьей, подростковой и стариковской войны в тылу», которую увидел, приехав на побывку из госпиталя в 1942 году…Все это позднее отозвалось в его творчестве.

Романы «Братья и сестры», «Две зимы и три лета», «Пути-перепутья», «Дом», многочисленные повести и рассказы Абрамова стали памятником северному крестьянину – труженику и воину. Особое место в его творчестве уделено простым русским женщинам, крестьянкам… «Встаньте, люди! Русская крестьянка идет с восьмидесятилетним рабочим стажем», - писал он в одном из рассказов…

Сходство личной и творческой судьбы сблизило Федора Абрамова с Александром Яшиным и Василием Беловым. Как Яшина «били» за «Рычаги» и «Вологодскую свадьбу», так Абрамова «били» и травили «письмами земляков» за очерк «Вокруг да около» – оба первыми, открыто, честно, с сердечной болью подняли вопрос о сохранении деревни и крестьянства, традиционной народной нравственности. Именно эту линию их творчества продолжил и В. И. Белов в публицистических повестях «Ремесло отчуждения» и «Раздумья на родине»… Именно творчество Федора Абрамова, Василия Белова, Валентина Распутина и создало феномен «деревенской прозы», явило вершины русского духа в мировой культуре в двадцатом веке…

… Передо мной на столе набор черно-белых открыток «Федор Абрамов», выпущенный в 1990 году: вот Абрамов-мальчик, вот студент, вот – уже известный писатель в родной Верколе, вот с другом и творческим собратом своим Василием Беловым… Русский, архангельский мужик, познавший и высшее образование, помнящий и родную северную избу, чутко глядящий в окружающий мир мыслитель… Он вывел и такую, простую, но емкую формулу: «Душа у человека – самая высокая грамота».

На оборотных сторонах фотографий выдержки из рассказов и очерков Абрамова. Что-то вспоминаю, читал раньше, что-то читаю впервые…

Федор Абрамов

«Почему деревня стала моей преобладающей темой? Я хотел бы, чтобы это понимали не в узком смысле. Деревня – мать наша, это нива, на которой всколосилась русская культура. Убежден: на примере жизни деревенской бабы, которая не выходила за околицу, можно дать не только историю всей страны, но историю человечества…

Моей, всей нашей болью в послевоенные годы была деревня, вопросы хлеба насущного, а значит, и хлеба духовного, ибо эти два сорта хлеба не существуют по отдельности…»

1982

«Не написать «Братья и сестры» я просто не мог… Летом сорок второго года, во время отпуска после второго ранения, я попал в родную деревню. И тогда мне въяве – в работе, в немыслимых лишениях и бедах, в невиданной героике и душевной стойкости – удалось увидеть родное Пинежье, русскую деревню. И это осталось во мне на всю жизнь… Перед глазами стояли картины живой, реальной действительности, они давили на память, требовали слова о себе. Великий подвиг русской бабы, открывшей в 1941 году второй фронт, фронт, может быть, не менее тяжкий, чем фронт русского мужика, – как я мог забыть об этом!»

1974

«Русская женщина давно уже стала и у нас, и за рубежом мерилом духовной силы. Нравственной красоты и чистоты.

И все же, думаю, особой признательности заслуживает наша северная крестьянка, та самозабвенная труженица, которая веками наравне с мужчиной несла все тяготы нелегкой борьбы с суровой северной природой и которая при этом не утратила своей душевной щедрости, сердечности и жизнестойкости, своего исконно русского слова, способного и ободрить, и вдохновить затосковавшую душу, заклеймить зарвавшегося наглеца и многоцветным северным сиянием вспыхнуть в задорной частушке, пронзительной песне.

Нет слов, чтобы сказать о подвижничестве русской северной бабы в тяжкую годину Великой Отечественной войны…»

1973

«… я везде, во всех своих сочинениях… прежде всего отдаю поклон русской женщине. И я не сомневаюсь, я уверен в этом, что придет время, когда одним из самых великолепных и удивительных памятников на Руси будет памятник, воздвигнутый в память о военном подвиге русской бабы и ее послевоенном подвиге».

1981

«Возрождение Нечерноземья, возрождение России – это задача номер один, это задача государственной важности… Нельзя допустить, чтобы продолжалось дальнейшее отставание русской центральной земли от окраинных республик. Нельзя больше мириться с тем, что мы из года в год ввозим из-за океана хлеб. Россия должна вернуть славу хлебной державы мира, Россия должна завалить мировой рынок своим хлебом. Это задача не деревенская, это задача не одногодовая, не однолетняя, это задача не только тех людей, которые сегодня трудятся в деревне. Это задача поистине всенародная».

1980

«Мы ничего не можем, ничего не решаем!» - это самый ненавистный мне образ мышления, с которым необходимо бороться, ибо многое на местах зависит от нашей собственной активности, от поведения каждого человека. И мне кажется, что наиглавнейшая, общегосударственная задача сегодня – активизировать тех, кто погружен в болото равнодушия, безразличия и неверия в свои силы. И все мои писания, все мои сочинения преследуют именно эту цель».

1980

«… социальная перестройка жизни, не подкрепленная душевной работой каждого, не может дать должных результатов. Что я понимаю под душевной работой каждого? Это самовоспитание, строительство собственной души, каждодневный самоконтроль, каждодневная самопроверка высшим судом, который дан человеку, - судом собственной совести. Совесть – это как раз та сила, которая помогает сдирать с человека коросту эгоцентризма, коросту всякой затхлости. Это та сила, которая выводит человека на пути широкого братства, требовательности к себе и людям».

1981


«Каковы же итоги? К чему же все-таки я пришел к своему шестидесятилетию? Чему я поклоняюсь? Какая моя вера? Что больше я ценю в своей жизни? И от чего получал радости больше всего?
Работа! Работа! Каждая хорошо написанная строчка, каждый хорошо написанный абзац, страница – это самое большое счастье, это самое большое здоровье, это самый лучший отдых для души, для ума, для сердца… Работа – это, вероятно, самая высокая любовь, любовь к своей семье, любовь к своему дому, любовь к Родине, любовь к народу…»

1980








 

СПАСИБО, ЮРИЙ ПАВЛОВИЧ

Спасибо, Юрий Павлович...

Вспомнил, как жил в архангельской гостинице, как ходил по городу, ехал в поезде и всё звучали во мне: «Проклятый север», «Манька», «И родился я на Новой Земле», «Двое в декабре», «Адам и Ева»», «Осень в дубовых лесах», «Трали-вали»…

… - Это та гостиница? - спрашиваю я.
    - Нет, это новая.
    - А та далеко?
    - Далековато. И закрыта на ремонт.
- Жаль…
И нет времени ехать, искать ту гостиницу в которой и Тыко Вылка живал, и Отто Юльевич… И ты, «сидел наверху этой истоптанной, зажитой, наполненной разными моряками и экспедициями, замусоленной, прекрасной архангельской гостиницы (в старом ее крыле), в … номере, среди развороченных рюкзаков, разбросанных вещей, среди всех этих сапог, пачек сигарет, бритв, ружей, патронов и всего прочего…»
… А рядом живёт своей напряжённой жизнью порт и уже утром ты со своим другом будешь там, и будут катера, мотоботы, нерпы, белухи… Всё, что так надо было тебе почему-то, ради чего оставлял ты Арбат.
И я, сидя в номере этой новой гостиницы, пытаюсь представить шум порта и читаю «О мужестве писателя». Это теперь уже начитанный и знающий я сразу вижу явное влияние Хемингуэя… Ну, и что… И как в первый раз я снова примериваю на себя твои слова… И уже как своё повторяю: «Ты должен быть трижды мужествен, чтобы, несмотря на свои несчастья, неудачи и срывы, всё-таки нести людям радость и говорить без конца, что жизнь должна быть лучше».
Тебе было – уходить утром на зверобойной шхуне, к Новой Земле и ещё дальше, куда-то в Карское море. А мне  утром возвращаться поездом всё по той же дороге, по которой и ты ехал сюда и возвращался отсюда. И ты выходил, бывало, на этих станциях. И я выходил. И я стоял, когда уже отгромыхивал поезд, поражённый неслыханной тишиной… и когда-нибудь и я дойду до своих «Долгих криков»…
«На перроне вологодского вокзала нас встречал суетливый писатель Иван П. …», - писал ты в «Долгих криках». Иван Дмитриевич рассказывал мне, сначала с обидой: «Не встречал я их на перроне. Пришли домой. Но я ждал его одного, а их трое. И я понимаю, что никакой охоты не получится. Сказал я им до какой станции ехать, кого там спросить, и они уехали». И уже с уважением Иван Дмитриевич добавляет: «А потом он написал «Долгие крики»…» «Мы вместе на курсах в Ленинграде были. Начинали вместе. Ну, а потом уж Юрий Палыч пошёл…» - Полуянов показывает рукой движение вверх и уже никакой в нем обиды и раздражения, а только уважение, понимание того с каким писателем довелось быть знакомым и даже приятельствовать (хотя Полуянов-то и сам не из последних)…
«У меня есть полурассказ-полуочерк,- сам-то я считаю его рассказом, хотя писал как очерк,- "Долгие крики" (стихотворение того же названия есть и у Евтушенко), о том, как на северном перевозе мы кричали по очереди, чтобы нас услышали», - говорил ты в интервью.
А получилась притча. Притча о том, что если долго кричать, звать и ждать – тебя услышат и отзовутся. «Стучите и откроется…»
Там, на лесном озере вам отозвались, и лодочник перевёз вас на заветный остров.
Но вот тоже в интервью ты говоришь, что на книжных ярмарках к другим писателям выстраиваются очереди за автографом, а к тебе никого. «Будто всё, что я пишу, проваливается в какую-то бездну».
Тебе казалось, что читатели тебя не знают (хотя официальное признание было), что «долгие крики» твоих рассказов и очерков, не  достигают душ (а ты всегда обращался к душам читателей)… И ты замолчал. Жил в своём Абрамцеве, молчал, выпивал, говорят, что часто ездил в Загорск (уже после тебя он снова станет Сергеевым Посадом)…
Молчание стало самым долгим криком твоим (а что такое молчание настоящего писателя, например, Гоголя или твоё – молитва). И этот долгий крик и сегодня слышен, и, кажется, что он всё громче, настойчивее (или это просто я меняюсь)…
Я еду из Архангельска в Вологду – станции, полустанки, леса, болота, леса, речки… На одной из этих станций однажды накрыла меня великая тишина, а потом, сквозь тишину услышал я долгие крики… Или то была песня, или клики улетающих птиц… «Плачу и рыдаю егда помышляю… плачу и рыдаю…»
«Голубое и зелёное», «Некрасивая», «Арктур гончий пёс», «Кабиасы», «Вон бежит собака», «Плачу и рыдаю», «Долгие крики», «Поедемте в Лопшеньгу», «Свечечка», «Во сне ты долго плакал»…
Спасибо, Юрий Павлович, спа-си-Бог…

ЛЮБЕЗНЫЙ ЧИТАТЕЛЬ...

Собираю очередной номер газеты "Литературный маяк". Пишу колонку редактора...


Любезный читатель, здравствуй.

«Я живу в мире, в котором нет волшебной палочки одной на всех. Она у каждого своя. И если бы все это поняли сегодня, мы бы смогли его изменить. Мир бы стал для каждого таким прекрасным, какой он и есть на самом деле. Просто многие не понимают, что волшебная палочка в руках у каждого. Но только когда мы все вместе поймём это, тогда она и появится в этом мире. Это утопия, казалось бы, но за этим будущее».

Слова эти написал в одном из писем поэт Александр Башлачёв.
Я их только что прочитал, и так они мне понравились, что тут же и делюсь ими. Хотя мысль не нова… Вечная мысль и знание о том, что мир наш прекрасен изначально.

Надо совершать усилие. Внутри себя и над собой совершать усилие. И видеть мир таким, каким он задуман и создан,  и человека в этом мире – хорошим, добрым, светлым. Все мы задуманы хорошо. Это уж потом что-то с нами происходит.

Слово, поэзия и молитва, даны нам в утешение и надежду на лучшее, которое есть в каждом из нас. Я верю в это, как в волшебную палочку, которая однажды вернёт мир к изначальной простоте и красоте. Я слышу исполнение этой мечты в стихах любимых поэтов, в голосах друзей…

Весь пасмурный дождливо-снежный день бродили мы по Вологде с моим другом, что приехал аж из другой ныне страны – Казахстана, с Рудного Алтая, чтобы подышать русским воздухом, постоять у могил Рубцова и Батюшкова, поставить свечу в храме… А мы-то живём и не помним, что живём в лучшем городе на всей большой земле…

Слова молитвы, стихи Башлачёва и Батюшкова, снег летящий на храм Софии и на детей (а их не счесть!), тихий храм, вблизи которого жил Николай Рубцов… Русь! Всё это милосердно дано нам. Это же и есть та самая «волшебная палочка», о которой писал Саша Башлачёв, которую надо увидеть, почувствовать в своих руках (в душе своей), чтобы мир и сегодня был таким же прекрасным, какой он и есть на самом деле.

А вот и стихотворение моего друга…

Юрий Манаков

Февраль

Там, на заснеженном откосе,
Куда моя тропинка вьётся,
Калины гроздья на морозе
В лучах проснувшегося солнца.

На толстой ветке чернотала
Заиндевелая сорока.
И видно – как она устала,
И слышно, как ей одиноко.

Я прохожу под ней по тропке –
Не стрекотнёт, хвоста не вскинет –
Настолько ей, должно быть, знобко,
Как, впрочем, знобко многим ныне.

Но вдруг мелодия иная
Души коснётся колокольцем:
Теплом калину наполняют
Посланцы Сретенского солнца!

И эти стихи тоже помогают мне жить. Спасибо.

Дмитрий Ермаков.

ТРИНАДЦАТЬ УЗЛОВ КРЕСТЬЯНСКОЙ ДОЛИ


ТРИНАДЦАТЬ УЗЛОВ КРЕСТЬЯНСКОЙ ДОЛИ
«Осени себя крестным знамением, русский народ, и призови Божие благословение на свой свободный труд».
Император Александр  II .

19 февраля (по старому стилю) 1861 года  император Александр II подписал Манифест "О Всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей". Событие – из самых выдающихся в истории России.
Причины возникновения крепостного права, его  распространенность и особенности в различных регионах России – тема отдельная, большая. Я же хочу не об этом поразмышлять, а о том, как развивалось сельское общество, крестьянство, те самые "свободные сельские обыватели" после отмены крепостного права. Тема тоже огромная, полностью мне ее не раскрыть, да я и не ставлю перед собой такой задачи. Постараюсь обозначить лишь узловые моменты…
Итак – свершилось, после долгой подготовки (с середины 50-х годов 19 в.) появился Манифест, освобождающий крестьян от "многовекового рабства" (первый узел)…
Необходимость "освобождения" была очевидна давно. Освобождения крестьян от крепостной зависимости ждали и первые русские "революционные демократы"; о нем, о свободном труде на своей земле, складывали заветные песни крестьяне; к этому освобождению внутренне было готово и большинство "крепостников", не желавших между прочим отставать от просвещенной Европы, где личная свобода человека давно была провозглашена главной ценностью… Многие "крепостники" задолго до Манифеста барщину заменили легким оброком, а были и такие, что дали вольную своим людям…
И можно представить себе разочарование тех мужиков, что, затаив дыхание, слушали читаемый в церкви после службы царский Манифест, когда поняли, что «освобождаются» они, практически без земли.
«Русский человек с самого начала и никогда не мог представить себя без земли. Земля у него – прежде всего, в основании всего, земля – всё, а уж из земли у него и всё остальное. И жизнь, и честь, и семья, и детишки. И порядок, и церковь, - одним словом, всё, что есть драгоценного», - писал великий Ф. М. Достоевский.
И вот оказалось, что ее-то, землю-матушку, придется у помещиков (или у государства) выкупать. И выкупать за такие деньги (больше, чем оброк, который платили раньше барину), что затянулся этот выкуп еще на полвека и закончился лишь в результате революционных событий 1905 года, когда, манифестом уже Николая II, земля была безвозмездно передана крестьянам.
И не удивительно, что бунтовали мужики. В самый год освобождения, 1861, крестьянских волнений было больше, чем за все царствование Николая I.
Но, Александр II, надо признать, сделал все, что мог сделать на тот момент. Две опоры было у государя: дворяне и крестьяне – нужно было не обидеть и тех и других. Вот и получилось такое – половинчатое «освобождение», но это был первый решительный шаг на пути реформы землевладения.
Многие крестьяне, тогда не могли заплатить за землю и оставались в так называемом «временнообязанном состоянии» - фактически, оставались теми же крепостными… «Временнообязанное состояние» растянулось до 1881 года, когда был издан специальный закон об обязательном выкупе земли (второй «узел» после 1861 года). Для этого обязательного выкупа был создан государственный крестьянский банк, который давал крестьянам кредиты, на которые они и выкупали землю у помещиков, попадая, (как сегодня многие из нас, целые колхозы, СХПК и пр.) в кредитную петлю. Выплата этих «выкупных» была рассчитана на 49 лет и закончилась бы в тридцатых годах 20 века… Но, как мы уже знаем, в тридцатых годах русских крестьян постигла другая грандиозная реформа – коллективизация (шутники того времени название правящей партии ВКП (б) расшифровывали как – «второе крепостное право большевиков»).
Но, даже такая, ограниченная свобода, конечно же, дала могучий толчок народной самореализации, запустила процессы (положительные или отрицательные – вопрос и сегодня дискуссионный) распада патриархальной крестьянской, деревенской общины. Уже тогда, 80-х годах 19 века, задолго до «столыпинской реформы», крестьянин получил право на выделение из общины. Другое дело, что община была еще сильна, и мало кто в деревне решался пойти против мнения «мира». Но именно в те годы массово распространился «отход» в города, на фабрики и заводы. Крестьянин, непрофессиональный работник, устроившись работать на фабрику, уже в первый год «отхода» имел возможность ежемесячно отправлять в деревню, где продолжала жить и трудиться на земле его семья, 3 – 5 рублей – большие по тем временам деньги. И эти деньги, конечно же, пускались на расширение крестьянского хозяйства, на улучшение условий жизни…
Но именно в те годы, пожалуй, впервые в русской истории, город начал столь мощно и, к сожалению, в основном, самым развращающим образом влиять на традиционный деревенский уклад. Пожившие в городах, поработавшие на фабриках, люди несли в деревню городские нравы (не высшие достижения дворянской культуры, а бескультурье городского пролетарского низа) – песни, одежду, праздники, манеру общения… Именно тогда (когда появились свободные деньги на руках) началось массовое пьянство в русских деревнях (не пиво по праздникам, а водка в кабаке ежедневно)… Именно в те годы зародилось и расслоение в крестьянской среде – на бедных и богатых (появились свои – мужицкие кулаки-мироеды, своих же деревенских мужиков нанимавшие батраками)…
Недавно мне в руки попалась интереснейшая книга - «Из пережитого», автор которой крестьянский писатель М. П. Новиков, знакомец самого Льва Толстого (именно к Новикову первоначально собирался «бежать» Лев Николаевич из Ясной Поляны) прекрасно описал жизнь русской деревни в те годы. В 1902 году Новиков написал докладную записку в Тульский уездный «Комитет по выяснению нужд сельскохозяйственной промышленности» (и в наше время, помимо министерства сельского хозяйства, сколько же всяких комитетов создано и все собираются, совещаются – как бы умирающую деревню спасти, да сельское хозяйство поднять).
«Крестьянские нужды не иголка, которую надо искать – они на виду у всех: с одной стороны непосильные налоги, а с другой – пьянство, а больше и искать нечего. Надо закрыть казенку и отменить выкупные платежи, тогда и нужда крестьянская уменьшится. А то затянули крестьян выкупными как мертвой петлей, подставили кабак, а теперь прикидываются непонимающими в оскудении…» Думаете услышали крестьянина, члены «комитета по выяснению нужд…»? Услышали! Вскоре Новиков был арестован и посажен в тюрьму.
… Нынче и в тюрьму не сажают (говорите-пишите, что хотите), но и слышать мужика-крестьянина не слышат. Как и сто лет назад, все за него решают… Кто решает-то? А и не поймешь…
Но вернемся в начало 20 века.
Недовольство своим состоянием – кабальные земельные кредиты, возросшие материальные запросы, подталкивало крестьянские массы к новым выступлениям. Мало известен факт, что преддверием первой русской революции стали крестьянские бунты в 1902 году. Мощные восстания с захватами помещичьей земли и усадеб прокатились по центральной и южной России и Украине, конечно же, они подавлялись жесточайшим образом. Неслучайно поддержали крестьяне и подготовленную социалистами, начавшуюся со Всероссийской стачки рабочих, революцию 1905 – 1906 годов (третий узел).
Не забудем, что раньше «столыпинской реформы» узнал русский народ о «столыпинских галстуках» - виселицах. Именно Петр Аркадьевич был в те годы министром МВД и жесточайшим образом подавлял революцию, как в городах, так и в деревнях – тысячи расстрелянных и повешенных по приговору военно-полевых судов (т. е. без суда и следствия), стали платой за Высочайший манифест, даровавший народу России конституцию и Государственную Думу, а крестьян освободивший от кредитной удавки.
Видно и тогда не лучшим образом работали царские советники и аналитики – путем последовательных реформ, с учетом воли народа, можно было избежать крестьянских бунтов, а не подталкивать народ в руки «социалистов» всех мастей, путем народного недовольства решавших свои задачи по захвату власти в стране.
В ноябре 1906 было объявлено о прекращении взимания выкупных платежей с 1907 года и об уменьшении их суммы наполовину в 1906 году. Недоимку прошлых лет крестьяне так и продолжали выплачивать до 1917 года.
Для наглядности вновь обращусь к книге М. П. Новикова: «Прекращение выкупных платежей за надельные земли в 1906 г. … вызвало в крестьянах нашей местности вздох облегчения и радости… Указ 9 ноября 1906 года, дававший право свободного распоряжения выкупленной землей… был встречен с большой радостью… Как было не радоваться таким огромным переменам в крестьянском положении, которое сразу растворяло перед тобою запертые общиной ворота и давало полную свободу устройства жизни по своим желаниям и способностям, а уменьшенный в 4 – 5 раз оброк к тому же сразу предоставлял необходимые средства». По словам Новикова. Если раньше выкупные платежи составляли, в среднем, 20 – 60 рублей на двор, то после указа 1906 года крестьяне стали платить 3 – 4 рубля с надела. «Почему было, - пишет Новиков, - не заводить второй коровы или лошади, когда они стоили в среднем возрасте от 20 до 35 рублей, почему не строить новой избы, не перекрывать крыши железом…»
Столыпинская реформа, начатая указом 1906 года (четвертый узел), решительно направляла страну на путь капитализации сельской жизни.
Государство фактически отказалось от договорных отношений с сельской общиной («миром»). Каждый крестьянин имел право выделить свой надел, продать его или прикупить землицы, выделиться в «отруб» или на хутор, на свободные земли. Десятки тысяч семей по призыву правительства (как позже по призыву партии на «целину» и «стройки социализма») поехали за лучшей жизнью в Сибирь. Именно тогда появились и знаменитые «столыпинские вагоны»…
Сельская экономика росла стремительными темпами: с 1905 по 1913 гг. объем ежегодных закупок сельхозтехники вырос в 2-3 раза. Производство зерна в России в 1913 г. превышало на треть объем производства зерновых в США, Канаде, Аргентине вместе взятых. Российский экспорт зерна достиг в 1912 г. 15 млн. тонн в год. В Англию масла вывозилось на сумму, вдвое большую, чем стоимость всей ежегодной добычи золота в Сибири. Избыток хлеба в 1916 г. составлял 1 млрд. пудов… В те же годы помимо церковно-приходских школ (дававших очень даже приличное начальное образование) появляется сеть светских «народных» школ и училищ, открывавших крестьянским  детям широкий путь к мировой науке и культуре.
Именно из таких школ и училищ вышли и Клюев, и Есенин, и Ганин, и многие будущие полководцы Великой Отечественной… И не были они выходцами из нищих селений – все дети зажиточных крестьян.
Именно тогда, в конце 19 – начале 20 веков, появлялись первые крестьянские артели, кооперативы, кассы взаимопомощи (впрочем, это, пожалуй, было логичным продолжением «общинной» жизни в новых исторических условиях).
Столыпинская реформа, как известно, была прервана Первой мировой войной… Состоялась ли реформа? Принесла больше пользы или вреда?.. И сегодня историки и экономисты спорят об этом. По некоторым данным до 60 % «столыпинских переселенцев» возвращались из Сибири в европейскую Россию (по другим данным – 500 тысяч из трех миллионов), на родину, где их, зачастую, уже и не ждали… Жизнь на отрубах и хуторах – «фермерство» – не было и не стало массовым. Да, пожалуй, и не могло стать. Общинная психология складывалась веками (или даже тысячелетиями) и указом сверху ее было не отменить. Народ,  выразивший свою внутреннюю суть в пословице «на миру и смерть красна», не мог принять (не принял и сегодня) психологию западного фермера, выражающуюся, например, в шведской пословице: «один, значит, сильный».
Нет, один в русском поле – не воин…
Но именно столыпинская реформа покончила с давнишней русской бедой – «чересполосицей». Каждый двор получал  возможность объединить свои «полосы» в единый надел. Столыпинская реформа отсеяла многих, потерявших интерес к жизни и работе на земле опролетарившихся бывших крестьян, и дала возможность приобрести их землю истинным земледельцам. То есть, рискну сказать, реформа, проводившая в русской деревне по инициативе П. А. Столыпина, была буржуазной революцией на селе (вольно или не вольно, она, вкупе с начавшейся мировой войной и социалистической пропагандой, стала детонатором будущей буржуазной революции в феврале 17-го, а затем и Октябрьской революции).
Как бы то ни было – несколько лет перед мировой войной (1906 – 1916 г. г.) стали «первым золотым веком» русского крестьянства.

Война и революции оборвали тот недолгий век… Но видно, что-то было неладно все годы с подписания Манифеста 1861 года, видимо, слишком уж половинчатые и долговременные принимались меры по «освобождению» крестьян, если крестьяне так легко поддались на пропагандистский лозунг большевиков: «Мир – народам, земля – крестьянам» (узел пятый). Мира хотели – это понятно. Но ведь землю-то, вроде бы, получили уже…Возможно, сказалась и вековая затаенная вражда мужиков к «господам».
Именно массовая поддержка крестьянами советской власти, обеспечила победу Красной Армии. Да, были «латышские стрелки», были даже «китайские полки» и пр. Но основная масса, конечно же – русские крестьяне. Именно они, выдвинув из своих рядов таких командиров, как В. И. Чапаев, разгромили Белые армии, возглавляемы профессиональными офицерами, царскими еще генералами.
Но советская власть в первые свои годы должна была решить главный на тот момент вопрос – продовольственный (нужно было кормить армию и городских рабочих). И она решила его с помощью политики «военного коммунизма» – хлеб в деревнях подчистую выметался продотрядами. Да еще и церковь – основа традиционной жизни христианина-крестьянина была ущемлена чуть ли не до полного уничтожения. И тогда по всей стране вспыхивают крестьянские восстания (шестой узел). Да такой силы, что, например, на Тамбовщине против них используется авиация и химическое оружие… Все эти восстания были, конечно, обречены на поражение, потому что: во-первых – они были разобщены; во-вторых – те же крестьяне, недавние солдаты мировой войны, зачастую бывшие бойцы Красной армии или красные партизаны – устали от войны; в-третьих – у советских правительственных войск был подавляющий перевес в технике и современном вооружении. По словам Есенина: «… живых коней победила стальная конница». (Не удивительно, что и Есенин, и остальные «новокрестьянские» поэты, как выразители крестьянской психологии, в скором времени были безжалостно высечены и из литературы, и из жизни. Крестьянский писатель-мыслитель М. П. Новиков, также был арестован и расстрелян в 30-е годы).  
Но все эти восстания (на Тамбовщине, Кронштадтский мятеж и др.) все же возымели действие. Была объявлена «новая экономическая политика» (узел седьмой), нашедшая свое выражение на селе в возрожденной кооперации, в первых сельских «коммунах». Повсеместно строились мельницы и маслодельни, приобреталась техника и инвентарь… Главное, крестьяне получили возможность трудиться на своей земле и сбывать свою продукцию на сельских ярмарках и в городах. Причем, крестьяне сами выбирали способ хозяйствования – то ли оставаться единоличниками, то ли создавать коммуну или артель…Именно этот небольшой, примерно в восемь лет, период и можно считать «вторым золотым веком» русского крестьянства. За эти несколько лет, показатели производства зерна, мяса, молока достигли и превзошли довоенный уровень.
Потом грянула «коллективизация» (восьмой узел). Между прочим, идею «коллективизации» Сталин перехватил у товарища Троцкого, мечтавшего собрать рабочих и крестьян Советской России в «трудовые армии». Стихийно созданные артели и «кооперации» крестьян не устраивали советскую власть. Не устраивала, во-первых – их «непартийность», а во-вторых – коллективизация должна была быть массовой, «сплошной»… И большевики с этой задачей справились. Как это происходило на Русском Севере гениально описал в своей трилогии «Час шестый» («Кануны», «Год великого перелома», «Час шестый») Василий Белов.
Здесь же я приведу отрывок из документальной повести В. И. Белова «Невозвратные годы»…

«Александр Павлович Кузнецов был жителем Вологодского уезда – вологодский крестьянин, на собственном опыте испытал всё, что творили с крестьянством. Однажды он писал мне:
«В 1920 году среди крестьян земля была разделена по едокам. В помощь пришло кредитное товарищество. Отпускали мужикам в кредит железные бороны, плуги, веялки и даже ручные и конноприводные молотилки. Были рассадники племенного животноводства. В 1924-25 годах был выпущен закон о хуторской и отрубной системе землепользования. Летом 1929 года прошли скотозаготовки. Скупали по твёрдым государственным ценам крестьянских коров. До этого периода крестьяне держали от 2 до 7 коров. Теперь в маленькой семье из 2 коров забирали одну. Из 4 – двух. (По семь к этому времени уже не держали.) Скот куда-то угнали. В сентябре распределили рабочих на строительство скотных дворов на ст. Дикую. Оказывается, всё лето тысячи коров разгуливали по лесу. Я тоже был назначен на строительство скотных дворов и поэтому знаю. Скот осенью загнали в один огромный загон. Дождь, грязь по брюхо. Потом пошёл снег, а мы – кто ямы под столбы копает, кто столбы ставит, кто лес рубит, кто подвозит. Конца стройки я не дождался. Уехал учиться в Грязовецкий техникум. Соседи, которые там остались, говорили, что скот весь погиб (туберкулёз, бруцеллёз).
С 1929 по 1931 год шла коллективизация в два этапа. Первый этап – осень 1929 года – «сталинская коллективизация на основе ликвидации кулачества как класса». Потом вышла статья Сталина «Головокружение от успехов» – обвинили низы. Колхозы распались. С 1931 по 1932-й – новая волна коллективизации (уже «осознавших»)». Эта волна сметала всё на своем пути. Особенно досталось хуторянам.
У меня есть черновые наброски Александра Павловича к поэме о том периоде:
...В былые годы сколько деревень
Ютилось под морозным синим небом.
В работе не испытывая лень,
Питаясь лишь картофелем и хлебом,
Зато привольем – пару поддавай!
И рыба, и грибы, и сенокосы.
И ширь лесов да псов протяжный лай,
Да по утрам усердно свищут косы.
Крестьянский поэт А. П. Кузнецов описывает, своеобразный период, когда крестьянам разрешалось выходить на отруба и селиться на хуторах: такие мужики освобождались от налогов до пяти лет и быстро вставали на ноги. Вместе с ними вставала на ноги и вся Россия.
Кто трудиться мог,
Не валявничатъ,
Не валился с ног,
Стал хозяйничать…
Но разве могла позволить и дальше так развиваться событиям троцкистская братия?
На четвёртый год
Всех повесткою
На крестьянский сход
И с невесткою.
Зашумела Русь
Широко вокруг...
Рассказать боюсь
Я про то, мой друг.
Тучи грозные
Понависли враз.
Дни морозные
Придавили нас.
И куда ни глянь,
Всюду новости.
Только плач стоит
По всей волости...
Не закончил свою поэму Александр Павлович!..
Конечно, простой мужик вроде Кузнецова А. П. не знал и не знает, что и как говаривал Сергей Есенин о крестьянстве:
Он знает то, что город плут,
Где даром пьют, где даром жрут,
Куда весь хлеб его везут,
Расправой всякою грозя,
Ему не давши ни гвоздя.
Откуда А. П. Кузнецову знать, почему С. А. Есенин выбросил эти строки из поэмы «Гуляй-Поле»? Стихотворение «Мир таинственный, мир мой древний» тоже было неведомо даже искушённому в поэзии А. П. Кузнецову. Лежало оно, как говорится, за семью замками. Что говорить о стихотворениях, если и сама гибель Есенина содержалась в глубочайшей тайне! Клевету на поэта (он, дескать, был самоубийца) поддержали специалисты с весьма высокими академическими званиями.
Это же надо так! Убили Есенина, Клычкова, Клюева, Ганина, Павла Васильева, и никто не ответил за зверство хотя бы по тогдашним законам. А за что опалён троцкистским морозом цвет русской поэзии? Поэтический же чертополох и до сих пор махрово лопушится по всем пустырям и шоссейным обочинам».
«Троцкистским морозом» опалило не только цвет русской поэзии – цвет русского крестьянства погиб на Соловках и берегах ледяной Печеры. Впрочем, это Василий Иванович знал и описал гораздо лучше меня… А всяческий «чертополох» и сегодня «махрово лопушится» на всех путях истинно русской жизни…
И стала земля – колхозная. Но это была все та же – Мать Сыра Земля, и это были все те же крестьяне, пусть и названные колхозниками, и жили-трудились они все по тем же вековым законам, диктуемым природой, здравым смыслом и совестью . Да, пытались навязать плановое хозяйствование на земле, когда – откуда-то из партийного кабинета командовали, что и когда сеять, когда и как убирать… Но ведь природу, как и совесть, никакой командой не переделаешь, не отменишь, так что, жизнь-то все та же и продолжалась: пахали, сеяли, убирали, где-то и уступали давлению кабинетных аграриев, но жизнь сама все поправляла и в нужную сторону направляла…
Крестьянский дух еще жил – и побеждал! Кто, если не те же самые крестьяне, в первую очередь, победили фашистского зверя (узел девятый)… Страшной ценой победили – погибали-то опять ведь лучшие крестьянские сыны. (Например, в родную деревню Василия Белова Тимониху не вернулся с той войны ни один мужчина, погиб и отец писателя).
Что да как было в русской деревне после Великой Отечественной – уже на памяти наших отцов (10 узел)…
Колхозы, «уполномоченные», бесконечные указки сверху, как пахать и что сеять, облагавшиеся налогом приусадебные участки… Да это ли не крепостное право, если паспорта крестьянам-колхозникам лишь в шестьдесят пятом году дали?!
А «бесперспективные деревни»! Сколько же их согнанных «бесперспективностью» русских крестьян ютилось по городским общагам, спивалось по «комсомольским» стройкам…
Лишь к 80-м годам свободнее вздохнули колхозники и работники совхозов – в те годы было построено много молочных ферм, на полях работала мощная, советского производства, техника, в деревнях и селах строились школы, клубы и Дома культуры, в семьях появился твердый материальный достаток (узел одинадцатый)… Это уже и я помню (на каникулы ездил в грязовецкую деревню) – едва ли не в каждом втором доме  был мотоцикл, у каждого мальчишки был велосипед, дома под железными крышами стояли, коровы и овцы в большинстве дворов были, целыми классами молодежь оставалась на селе – потому что видела перспективу хорошей счастливой жизни… Можно бы говорить о «третьем золотом веке» русского крестьянства…
И как же быстро загубили всё, явленные «перестройкой» (узел двенадцатый) «демократы». И все опять с заботой о народе, только народ не спросив, сделали. Вроде бы и с хорошими намерениями закон о фермерстве приняли, а получилось, что колхозы-совхозы почти загубили, а фермеров так толком и не вырастили…
"Вообще… лишь поглубже задумаешься о доле нашего крестьянства, то, ей богу, можешь свихнуться от сатанинской толчеи и несуразности, при которых в страшном притеснении и разграблении пребывала у нас именно эта сила, кормящая державу. За какой факт ни ухватись – всякий щетинится против крестьянства!" – писал уже в 90-е годы прошлого века Александр Романов в статье посвященной поэту Алексею Ганину. Он же, в те же годы, писал: "О, Русь! Ты несчастна, я знаю…" – с горечью и болью воскликнул Некрасов в 1877 году, перед своей кончиной, 120 лет прошло (сто двадцать!), а эту некрасовскую строку с великой горечью может произнести и сейчас любой из нас. Разумеется, любой из тех, кто печётся не столько о себе, сколько о нашем национальном достоинстве и об утраченном величии Родины".
Сегодня что-то еще держится на том, из 80-х годов прошлого века, заделе. А если в каком СПК-колхозе и купили в «стабильные» «нулевые» годы новую технику, или ферму построили с доильным залом – так опять же кредитную удавку на себя и накинули… Неужели ж эта удавка и есть тринадцатый узел крестьянской жизни на Руси за последние полтора века?

Верю, что разрубит и этот узел русский мужик.




 

 

СЛЫШАВШИЙ СЕРДЦЕМ. ДЕНЬ ПАМЯТИ ВАЛЕРИЯ ГАВРИЛИНА

СЛЫШАВШИЙ СЕРДЦЕМ

Сегодня день памяти великого русского композитора Валерия Гаврилина. Давайте вспомним его. Давайте еще раз перечитаем его дневниковые записи…

Но начнём вот с этой его записи, которую надо бы всякому пишущему над своим столом повесить:
«Однажды в ТЮЗ шли полиомиелитные дети. Они опаздывали и торопились, и от этого шли еще медленнее. Воспитательница, пожилая, скромно одетая женщина, успокаивала их, улыбалась им, а в глазах была боль, когда она время от времени поднимала их на уличные часы. И глаза эти, и вся ее фигура, казалось, кричали: «Остановите, остановите пьесу!» Люди торопились на встречу с искусством. Надо бы, чтобы на встречу с нашим искусством шли вот так же. Надо, чтобы было много-много произведений теплых, парных, свежих, с иголочки, с кровиночкой, надо, чтобы каждый сочинитель, садясь к инструменту, к бумаге, помнил и видел всегда, как шли в театр полиомиелитные дети».

Гаврилин Валерий Александрович (1939 – 1999) – композитор, лауреат Государственной премии СССР, народный артист РСФСР. Автор многих музыкальных произведений, получивших всесоюзное и международное признание.   В 1941-1950 годах семья Гаврилиных жила в деревне Перхурьево Кубено-Озерского (ныне Вологодского) района Вологодской области.  Мать будущего композитора К. М. Гаврилина работала директором детского дома в соседнем селе Воздвиженье. Отец, А. П. Белов, погиб в 1942 году под Ленинградом. В 1950 году, после ареста матери, Гаврилин воспитывался в одном из детских домов города Вологды, учился в детской музыкальной школе.С 1953 года жил, учился и работал в Ленинграде – Санкт-Петербурге.
Отвечая на вопрос журналиста: "Какие жизненные события и впечатления сформировали ваш музыкальный мир?" Валерий Гаврили ответил: "Перед войной мать перевели работать в детский дом, в село Воздвиженье, и там я прожил до десяти лет.
Впечатления этих лет незабываемы для меня. Детдом, где работала моя мать, помещался в огромном соборе, два нижних этажа которого были жильем, а в третьем все сохранилось, как в прежние времена, — вплоть до прекрасной росписи на стенах и куполе. Я очень любил там бывать и смотреть на картины и на голубей, которых было множество.
Помню первое кино в нашей деревне: как мы, ребята, не знали, куда смотреть, и по ошибке смотрели весь сеанс на киноаппарат и на динамо, которое крутил киномеханик, казавшийся нам чудо-человеком, счастливцем, избранником судьбы, которому мы дружно завидовали. Помню посиделки с их грустными песнями и гулянки по праздникам, когда из разных деревень в одну стекаются толпы веселого народа, каждая толпа со своими песнями и частушками и со своим гармонистом.
Когда я сам уже стал сочинять музыку, эти картины человеческого несчастья и радости, в какой-то период жизни забытые мною, стали восстанавливаться с большой ясностью, и многое я стал понимать лучше, стал понимать, почему я не любил, когда моя мать, потерявшая моего отца (он погиб под Ленинградом и похоронен в Лигово), пела песню «Разлилась Волга широко, милый мой теперь далёко», а на словах «до свиданья, мой дружочек, я дарю тебе платочек» я разражался слезами…"
Являясь, безусловно, великим композитором, В. А. Гаврилин обладал и литературным даром. Уже после смерти его статьи, заметки, дневниковые записи, интервью, наблюдения, воспоминания были собраны и изданы двумя книгами: "О музыке и не только", "Слушая сердцем…" Известный музыковед из Санкт-Петербурга, одним из первых оценивший литературное дарование Гаврилина, А. Т. Тевосян, писал: "Читать его всегда захватывающе интересно, ибо литературные его работы всегда необычны, свежи, живы по мысли. Дух захватывает – и от глубины мысли, и от той четкости, с какой формулируется позиция автора, и от блистательного литературного стиля. Читая Гаврилина, так же как и слушая его музыку, неожиданно для себя начинаешь смеяться и горевать, радоваться и печалиться, возвышаться духом и страдать от чьего-то уничижения..." Другой гениальный композитор и тонкий ценитель литературного слова Г. В. Свиридов писал Гаврилину: «Вы обладаете подлинным литературным даром (что я заметил уже давно!), имеете свой язык, стиль и манеру высказывания".
До последних дней своей жизни Валерий Гаврилин не порывал связь с малой родиной. Выступал с концертами в Вологде, бывал в селе Кубенском и в деревне Перхурьево…Скончался Валерий Гаврилин 28 января 1999 года в Петербурге. Похоронен на Литераторских мостках Волкова кладбища. Имя Валерия Гаврилина носит Вологодская областная филармония. В Вологде и Санкт-Петербурге проводятся музыкальные фестивали его имени.
ИЗ ДНЕВНИКОВЫХ ЗАПИСЕЙ
Молчание — главный ум.
Счастье жизни — в труде и в познании простейших истин жизни.
Самое трудное — признаться себе.
Мне так нехорошо, так плохо в последнее время. Люди, которые кажутся мне симпатичными и близкими — по своему духу, таланту, наконец по внешнему виду, по манере поведения, — не замечают меня вовсе. Они увлечены другими, с другими дружат, предпочитают их общество моему. Меня это ранит необычайно. За всю мою предыдущую жизнь не было случая, чтобы человек, к которому я тянулся, не тянулся бы ко мне. Самое-самое близкое, тесное, в доску свое товарищество необходимо мне всегда, каждую минуту. Мне всегда нужна атмосфера из обоюдной влюбленности. Вне ее я не вижу ни смысла своей работы, ни цели моей жизни — рассказывать в музыке о самых нежных человеческих чувствах. Какая нелепость — писать о прекрасном, чистом, дорогом, необходимом и быть лишенным всего этого.
Я человек очень простого склада. Тогда ко мне приближаются люди примитивные, душевные, иногда душевно тонкие и чистые, но которым непонятен я со своей работой и своими обоснованиями целей своей работы.
Я человек и очень сложного склада — тогда ко мне подходят люди с пораненным самолюбием, уязвленные, очень развитые интеллектуально, но я для них как сливная чашка, они во мне полощутся, подмываются, а в общем дают только душевную смуту.
Я мечусь меж первых и вторых и не могу найти преданного человека, который был бы мне настоящим другом, человеком, которому я мог бы говорить все, прийти со всеми своими болячками, а он бы меня все равно любил.
Я даю слово сам себе, что такому человеку я служил бы как собака, хоть ему, наверно, много пришлось бы со мною пострадать. Но я бы отдал ему много своего лучшего. Оно у меня, наверное, есть, а при дружбе еще бы росло и росло, и я стал бы щедрее. Каждого встречного человека — даже случайного — я принимаю с первого же мгновенья как потенциального друга. Мне хочется часто так вот, случайно, встретить на улице хорошего парня. Я на него посмотрел, он на меня посмотрел, и дальше мы пошли вместе на все время и стали своими. Я завидую парням, в летах, которые идут ладонь в ладонь. Я завидую школьникам, которые сходятся так быстро, просто и хорошо. Вот бы мне на их место — я бы завел себе друга и хранил бы его — всеми способами — подле себя, и сам берег бы себя для него до гроба. Все другое в жизни, кроме моей работы и необходимого для нее дружеского тепла и дружеской трепки, мне не важно.
Но боже мой, как много оказывается в жизни чужого для меня! Я потерялся. Я вижу сильных и талантливых работников, которые живут без сердечного тепла и на этой основе общаются друг с другом. Откуда они берут жизненные идеи? Как они чувствуют сердце общества? Ведь многое им удается. Иногда мне кажется, что я старомодная тупица, безнадежно отставшая от всего современного. Другие забывают меня, потому что больше любят женщин, другие — потому, что больше любят шапочное знакомство с сильными мира.
А как умеют оправдывать все это, или не «замечать» сути своих поступков, какими светскими людьми могут быть, с какой милой непосредственностью презирать, плевать в лицо, как очаровательно умеют менять человеческий облик, быть наиобходительнейшими свиньями. Жуть какая вещь — конъюнктура.
Музыка, сердце мое, жизнь моя, не учи людей ЖИТЬ, учи любить, страдать, и еще любить, и еще любить. Друг мой, всем своим, помоги мне в этом.
МАНИФЕСТ
Громко. Сильно.
Враки, все враки это, что нет больше слов, что сказано все о грядущем искусства нашего, что спеты все песни, что отзвучали все гармонии, что пресытившееся ухо человека равнодушно и бесстрастно пожирает чуда, самые немыслимые и капризные, какие только может создать фантазия злая и горячая, как огонь сверкающая и быстрая, как молния, страшная и сильная, как атом.
Враки, все враки это, что побежден и выловлен из океана мироощущений гигантский спрут полифонии, что великая пустынь музеев захламлена эстампами затейливейших форм, что, наконец, самое себя переросла музыка и голая, и чистая, бродит по свету, не всякому доступная, не всякому открытая.
Враки, все враки это.
Весна, весна! Вы идете по улице, и она, молодая и радостная, встречает вас своей чудесной улыбкой. Звонкая капель отбивает нежнейшую дробь на промерзшей и загрубевшей коже тротуаров, а разноцветные глаза луж искрятся и переливаются озорными радужками, и солнце, большеротое и яркое, хохочет им в ответ. Весна, весна!
И воздух звенит, весь настроенный на одну чистую, непостижимо и огромно высокую ноту.
Весна, весна!
Треснули тихо, незаметно и лопнули первые почки, и любопытные зеленые носики застенчиво выглянули из них в огромный и удивительный мир и потянулись к нему.
С чего зародились рисование, живопись и скульптура? Возможно, с желания уподобиться Богу и создать то же, что создал Бог в свои 7 дней (небо, землю, воду, растения, наконец, человека). Вначале таких смельчаков убивали, а потом стали боготворить и поклоняться им.
Музыка – в  народе.
Говорить о национальном в музыке — значит говорить о развитии русской классической музыкальной традиции, в том числе об усвоении ею всевозможных достижений всей мировой музыкальной культуры…
Однажды в ТЮЗ шли полиомиелитные дети. Они опаздывали и торопились, и от этого шли еще медленнее. Воспитательница, пожилая, скромно одетая женщина, успокаивала их, улыбалась им, а в глазах была боль, когда она время от времени поднимала их на уличные часы. И глаза эти, и вся ее фигура, казалось, кричали: «Остановите, остановите пьесу!» Люди торопились на встречу с искусством. Надо бы, чтобы на встречу с нашим искусством шли вот так же. Надо, чтобы было много-много произведений теплых, парных, свежих, с иголочки, с кровиночкой, надо, чтобы каждый сочинитель, садясь к инструменту, к бумаге, помнил и видел всегда, как шли в театр полиомиелитные дети.
В теперешнее время нарушена органическая связь интеллектуального и эстетического. Люди культурные и интеллигентные породили прекрасное и являются его носителями, потому что уровню их развития соответствует потребность в тех или иных формах эстетического. Но они же и сделались рабами серой массы, поставщиками красивого и совершенного для людей, морально не доросших до этих ценностей и превращающих ценности в обычную утварь, утилизируя их. Все это не дает ничего, кроме развращенности, потому что ничто так не развращает людей, как свободная возможность обладать ценностью без морального права обладать ею.
— Нам песня строить и жить помогает! — заявили 30-е годы.
— А где мне взять такую песню? — спросили 70-е.
В культуре слишком много полагаемся на разговоры и знаменитые высказывания. А надо попробовать начать и вести дело своими руками — без ссылок на школы, на знаменитостей, на собственную значительность, — просто делать без пугания, без мании величия, без посылок в историю — история должна жить у нас в крови, а кровь — это невынимаемо.
Музыка — единственное, что может остановить, увеличить, продлить мгновение. Обладая всеми признаками и реакциями, свойственными живому организму, она движется сама, движет время, даже останавливая его. В этом ее волшебство.
Высокое искусство выключено из жизни нашего общества, для него нет целей, для него нет добрых слов от родины: стали цениться только слова, сказанные на другом языке и оплаченные другими денежными знаками. Когда Большой балет был в Великих Луках? в Торопце? Знают ли они о тех, кто там живет? Откуда могут брать они любовь к родине, сострадание к ней? Где будут они черпать свои страсти, искать позиции, если они давно деклассированы, оторваны делом своим от помощи народу? Мы пожинаем плоды своей узколобости, непонимания роли искусства, двурушничества, мещанства, заразившего всех и вся.
Для художника, как и для всех живущих, есть один способ существования - узнавать жизнь.
Мой Свиридов
Если бы меня вдруг спросили, какое значение имеют для человечества мои папа и мама, я ни в коем случае не нашел бы ответа. Они меня родили, и я их люблю, а как к этому относится человечество — не знаю. Я не смог бы также объяснить мирового значения тысяч вещей и явлений — ни березок, ни полей, ни закатов, ни колокольного звона, ни длинных неухоженных проселков. Все это — моя Родина, это моя живая душа, моя страна. И есть в этой стране чудо, значение которого я тоже не могу объяснить. Я благоговею перед ним и люблю сильно и бесконечно, любовь эту можно отнять от меня, лишь отняв душу. Я говорю о музыке Свиридова.
Каждый день каждый из людей делает десятки, сотни движений, жестов. Мы так привыкли к ним, что обыкновенно и не замечаем этой мелкой мускульной возни. Но вот простенький жест сделан рукой великого артиста — и мы замираем. Происходит чудо. Словно туман отлетает от наших глаз, и мы видим движение, исполненное выразительности, смысла, движение во всем его первозначении, очищенное от неточности, неопределенности и прочей шелухи. Это уже не суетливая мускульная возня — это движение воли, характера, устремлений. Это обобщение, образ...
Я вникаю в суть свиридовских «педалей». Один звук, всего один звук, один жест. Но как он велик, объемен, многозначен, как он играет, сколько в нем речи, собранного человеческого чувства. Такой звук иногда стоит целой симфонии, целого романа, целого театрального действа. Он то круглый, то крупный, как шар, и звенит колоколом, то вдруг расстилается и становится бесконечно длинным и грустным, как деревенская дорога или косяки улетающих в теплые страны гусей. Музыка Свиридова — не испепеляющий огонь, не с ног валящий шквал, не уютное одеяло, не грелка к ногам. Она представляется мне тысячью бриллиантовых, направленных прямо в сердце слушателя стрел, а сам композитор — каким-то «драгоценщиком». Чувство драгоценного развито у него невероятно. В работах Георгия Васильевича нет проходного, заболтанного материала или материала «взаймы». Он отыскивает только самый дорогой, редкий и прекрасный. Свиридов может быть язвительным, лукавым, страстным, но он всегда лучезарен, светоносен. Это тот ясный, холодноватый свет, каким светят только высокие и большие звезды. Мир, отраженный в бриллиантах звуковых стрел, входит в душу слушателя по-особому чистым, свежим, трогательным, чуть-чуть недосягаемым и оттого еще более щемящим.
Свиридов силен своей близостью к русскому фольклору. В наше время, к сожалению, немало авторов обращается к созданному народом с непременной целью отыскать что-то такое, что могло бы послужить удовлетворению их творческого эгоизма. Не таков Свиридов. Благородная философия народного творчества вошла в самое его художническое существо. Отсюда — сдержанность в выражении чувств, в применении средств, отсутствие крайних состояний, экстаза, истерики, отсутствие чисто музыкальных преувеличений, никакой навязчивости, подавления слушательского сознания, вообще никакого тщеславия, никакой роскоши, никакого художнического размахивания кулаками или «культуризма». Сколько ни слышал я за свою жизнь самых трагических крестьянских песнопений, никогда не было в них надлома, изуродованного духа, а, напротив, был прямой открытый взгляд на трагедию, но взгляд этот не погрязал, не застывал в ней, а шел дальше, через нее: нужно продолжать жить. Эта высшая вера, этот мудрый оптимизм, мужественность стали главнейшими средствами музыки Свиридова.
Он не кричит не оттого, что нет голоса: он умеет говорить тихо. Он не плачет не оттого, что слез нет: не слезами жизнь держится. Он не ищет сочувствующих. Он показывает красоту.
Работы Свиридова необыкновенной выделки. Он настоящий Бенвенуто Челлини в своем деле или даже Дед Мороз. Часами можно любоваться его партитурами, как любуются снежинкой: и проста будто, и легка, почти невесома, прозрачна, а какие формы, какие узоры; каждый звук, фраза, созвучие, тембр отточены, как ледяные снежиночьи иголочки, все отобрано, пригнано, срифмовано... Он блестящий поэт, Свиридов. Есть у нас прекрасные композиторы — трагики, драматурги, романисты, а поэт, я думаю, один. Часто обвиняют Свиридова в профессиональной отсталости. Мало-де у него полифонии, выдумки, всяческих расширений, сокращений, увеличений и других премудростей музыкальной игры. Это так в самом деле. Свиридов очень мало пользуется этой общецеховой техникой. Кстати, как до него Мусоргский. Для выполнения задач, какие Мусоргский ставил перед собой, она была просто не нужна. Поэтому считалось, что техники у него никакой нет. Упрекать Свиридова — значит так же точно не понимать, что делает этот неповторимый и в то же время внове повторяющийся — как сама природа — музыкант.
Предлагать Свиридову какое-то иное оснащение, без которого он будто бы не может обойтись, — все равно что предлагать красить лютик акрихином, поставить ласточке пропеллер или вмонтировать лебедю паровой котел. У него — свои крылья.
Мир музыки Свиридова хочется назвать заповедным. Здесь все первое, свежее, настоящее, незагрязненное, не отравленное ни шумом, ни фосфатами, ни бетоном, ни синтетикой. Здесь никого не едят, не шокируют, не пугают. Здесь то, без чего люди не могут и никогда, я в этом убежден, не смогут жить. Здесь не играют с природой, как малые любопытные дети со своим пупком — раздерут и погибают. Здесь по-рыцарски нежно берегут вечно необходимое, потому что без защиты может погибнуть только необходимое. Ненужное может жить вечно.
Есть такая несколько болезненная страстишка — сравнивать знаменитых людей с чем-нибудь огромным — с Гималаями, с Тихим океаном, с Барабинской степью. И даже если эти ходячие Гималаи на деле не выше поленницы, а вся степь — полчаса езды на сусликах, мания возвеличивания остается. Мне хочется сравнить Свиридова с чем-то очень простым и удивительным. Пусть он будет у меня — не океан, куда впадают реки с громкими именами. Пусть он будет лесной ручей, питаемый безвестными подземными ключами. И если какой-нибудь усталый путник, случайный прохожий набредет на него, ручей доставит жаждущему нечаянную радость и напоит его влагой, какую он не будет пить ни в каком другом месте...
Не знаю, имеет ли это мировое значение...
 

ГАЗЕТА "ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК"

Вышел в свет очередной номер газеты "Литературный маяк"

https://vk.com/doc320010262_437235742?hash=341a14e3e990732920&dl=adce2e4d49c4a119d9.



"Литературный маяк" - литературное приложение к газете Вологодского района "Маяк". "Маяк" давно известен своими литературными традициями, на его страницах публиковались практически все вологодские писатели, среди них: Николай Рубцов, Сергей Чухин, Нина Груздева... В 90-х годах прошлого века по инициативе известного вологодского писателя и журналиста Юрия Леднева при "Маяке" стала издаваться газета "Вологжане улыбаются", в которой публиковались как вологодские авторы, так и авторы из других регионов (Москвы, Ярославля и т. д.) После ухода из жизни Ю. М. Леднева, предпринимались попытки продолжать издание "улыбающихся вологжан"... В 2004 году в "Маяк" был приглашен вологодский писатель Дмитрий Ермаков. Выпустив несколько номер газеты "Вологжане улыбаются", он решил поменять направленность и название литературного приложения - так появился "Литературный маяк". Уникальное издание. Уже более десяти лет без перерывов, ежемесячно, на четырех газетных полосах печатаются рассказы, стихи, очерки, литературоведческие и краеведческие материалы. В газете публикуются авторы из Вологды и других городов России и даже из-за рубежа.За прошедшие годы в "Литературном маяке" публиковались: Ольга Фокина, Сергей Багров, Алексей Шорохов, Роберт Балакшин, Николай Коновской, Андрей Попов и многие-многие другие. Среди авторов, как известные современные поэты и прозаики, так и начинающие авторы. Редактор "Литературного маяка" член Союза писателей России Дмитрий Ермаков.

РАЗГОВОР С ШУКШИНЫМ

ДУША БОЛИТ
(разговор с Шукшиным)
Бывает, хочется поговорить с человеком. Чем-то интересен он тебе – и хочется что-то спросить или даже поспорить с ним… Ладно, если этот человек рядом – созвонились, назначили время и место, встретились, поговорили. Если далеко – ну, телефон есть, электронная почта. (Хотя, конечно, ни то ни другое не могут заменить живого общения).
А если хочется поговорить с тем, кого уж нет? О, как бы хотел я поговорить с отцом, с братом…

Но, как говаривал Шукшин – к делу (почему-то мне думается, что он так говаривал). Вот с ним, с Василием Макаровичем, хотел бы поговорить сегодня. Есть у него такая статья – «Вопросы самому себе», написанная после выхода на экраны фильма «Ваш сын и брат». Фильм старый, добрый, в чем-то уже наивный… И я бы не стал спрашивать его о фильме, а вот о некоторых вопросах, которые он уже в статье себе (и мне) задает, о некоторых его наблюдениях и замечаниях – я бы поговорил с ним. Но, что поделаешь – всё уже Шукшин сказал. И я не буду придумывать за него ответы на мои вопросы или его возражения на мои утверждения (хотя, я, как мне кажется, представляю, что он мог бы сказать), не буду…
Вот Шукшин пишет: «Если экономист, знаток социальных явлений, с цифрами в руках докажет, что отток населения из деревни – процесс неизбежный, то он никогда не докажет, что он – безболезненный, лишённый драматизма».
О драматизме того процесса написал и сам Шукшин, и Василий Белов, и многие другие писатели. Но, ведь из деревень массово уходить (зачастую и не по своей воле) начали ещё в тридцатых годах. Да уходили же и раньше на фабрики, на прочие «городские» работы. И ещё Лев Толстой (в 1889 году, в своем «Воззвании») задавал вопрос (которым, конечно же, сам и давал ответ): "Может быть, так и должно быть, чтобы всё больше и больше пустели деревни и наполнялись людьми города с их трактирами, борделями, ночлежными домами, больницами и воспитательными домами…"
Но Шукшин-то писал об оттоке населения из деревни в 60-е – 70-е годы двадцатого века. В чём же особый драматизм и болезненность того, что в то время молодёжь валом в города повалила из деревень? «Может быть, так и должно быть…»?
Драматизм  в том, что крестьяне дореволюционные, в массе своей, подзаработав в городах, возвращались в деревню, на заработанные деньги лошадку в хозяйство прикупали, избу новую ставили, знали, что дом их – там, там их семьи, там их род, «власть земли» сильна была; а в 60-е, сильнее оказалась «власть асфальта». («Кажется, эти новые-то дороги наделали, да автобусы пустили, чтобы побыстрее все уехали», - говорил один знакомый мне деревенский старик). Получив наконец-то паспорта, ринулись получать и всё остальное, чего в деревенской своей жизни лишены были.
Но ведь это нормальное желание для молодого человека – посмотреть мир, получить образование… «Когда побываешь в столице, посмотришь на жизнь за границей, тогда ты оценишь Николу, где кончил начальную школу», - Рубцов писал. Но многим, посмотревшим на городскую жизнь, уже и вернуться-то некуда было. Пока он в городе учился – деревеньку его родную признали «неперспективной», мать с отцом на «центральную усадьбу» переехали. И чем эта «центральная усадьба» роднее города, где уже какая-никакая комнатёшка в общаге, а там, глядишь, и квартиру от завода дали и прочие блага?..
Но ведь был и, пусть недолгий, период сельского благополучия в 80-е годы, до которого Шукшин уже не дожил, с богатыми колхозами, с вполне зажиточными колхозниками, с фермами, работать на которых оставались целыми классами (правда, отчего-то, многие из тех, оставшихся работать на фермах девчонок, сегодня говорят: «Вот дура-то была!», и уже своих дочерей сами в город спроваживает). Чем-то смогли же их тогда в деревне удержать? И ведь сегодня сельское хозяйство, в основном, на тех, ныне пятидесятилетних, и держится. На ком будет держаться через десять лет? На роботах? (Да, Василий Макарович, появились на наших фермах в самых богатых, как теперь говорят – «успешных» колхозах уже и роботы. Но ведь, чем больше роботов, тем, значит, меньше людей).
Но сегодня и другой процесс наблюдаем – те, что уехали в 60-е – 70-е, возвращаются в родные «неперспективные» деревеньки. Возвращаются, плачут над дедовскими избушками, обживают заново «лоскут отеческой земли». Есть такие, что и насовсем в деревню уезжают, есть и те (таких больше), что в теплое время в деревне живут, огородной физзарядкой занимаются, а зимуют в городских квартирах. Но, будем честными, возвращаются-то они – доживать. Доживающая деревня – это не живая деревня. Да, приезжают туда уже вполне городские дети, внуки, звучит музыка, голоса весёлые слышны, шашлыками пахнет… Иллюзия жизни. Потому что в живой деревне должны жить люди, которые пашут землю, доят коров, женятся, рожают детей, а не только свои огородики обрабатывают да за грибами ходят…
Да и «возвращаются»-то чаще в те деревни, что на больших дорогах стоят, до которых на автобусе либо своей машине легко добраться можно. Так что, для летнего жительства-то часто даже и не родную деревеньку выбирают, а ту, что поудобнее. А в ту, родную-то, которой может уже и нет на земле, только поплакать и ездят (сколько переписано рассказов и повестей о том как вернулся «горожанин» в родную деревню, а её и нет, поплакал и… что дальше-то?).
«Больно, когда на деревню вечерами наваливается нехорошая тишина: ни гармонь «никого не ищет», ни песен не слышно… Не горят за рекой костры рыбаков, не бухают на заре торопливые выстрелы в островах и на озерах. Разъехались стрелки и певуньи. Тревожно», - писал Шукшин в «Вопросах самому себе». И я ещё застал в детстве (начало 80-х) такие деревни. Хотя вроде ещё и мои ровесники, мальчишки, жили в соседних домах (я-то городской, в деревню на каникулы приезжал), были еще и молодые по 20-30 лет… В соседней большой деревне был клуб и по выходным там были танцы и драки. Но уже тогда на моих глазах обезлюдела соседняя деревенька и вскоре превратилась в груду развалин, а молодежь поголовно мечтала о городской жизни. А теперь уж никто не живет и в той деревне, в которую я на каникулы ездил… В соседнем селе, где был клуб, кто-то ещё живёт, дачники туда ездят, а в другой большой деревне, куда «в магАзин» бегали – никого уже, никого… По данным Росстата,  с 2002 по 2010 год  деревень в России стало меньше на восемь с половиной тысяч. Ещё около 20 000 деревень существуют только «на бумаге», по документам, в действительности там никто не живет.
Там, где было, как Шукшин пишет, тревожно, ныне пусто и горько… А вот выстрелы бухают. В приватизированных (взятых в аренду лет на пятьдесят) бывшими и нынешними чиновниками и всемирно известными режиссёрами охотугодьях.
Это ведь только вблизи городов, вдоль больших дорог, да там где есть дельный председатель колхоза (СХПК или ООО по-нынешнему), либо удачливый фермер (по сути – тот же председатель) – вроде бы, глянешь, неплохо живут – пашут, доят, зарабатывают. И все же уезжают, уезжают… Если пашут ещё, в основном, местные мужики (или, приехавшие в успешный «пригородный» район из других районов области, где уже нет сельхозпредприятий и жить совсем невмоготу стало), то на фермах, зачастую уже не только скотниками, но и доярами работают таджики или узбеки. Они неплохо работают, ребята из Средней Азии, но у них своя родина – туда они большую часть зарплаты отправляют, туда возвращаются. И не горько им от того, что уехали из села в котором они трудятся в местном СХПК, все выпускники прошлого года. Сколько вернётся тех выпускников? И когда они вернутся? И к чему вернутся?..
«Если уж ушёл, то хоть помни, что оставил!» - восклицал в своей статье Василий Макарович. Оставляют ныне, в основном, уже не лесные деревеньки (в тех уже не живут), а как раз ещё вполне вроде бы живые поселки, где и Дом культуры имеется, и школа, и телефон есть, и телевизор, и даже интернет почти в каждом доме. Но есть, рядом с панельными «городскими» коробками ещё и настоящие избы, а за посёлком – поля, луга, лес, речка или озеро, а вот за тем леском и та самая «неперспективная» деревенька, где умирает дедовский ещё дом с огородиком – «дача» сельского жителя из панельной коробки… Чтобы там ни было – это родина. Другой не будет. В городе будет много чего – учёба в институте, ночные клубы, потом работа и семья, и для нынешней молодой семьи, скорее всего, съёмная квартира, многолетний хомут –«ипотека». Леса и поля в городе нет. А как захочется-то туда – в лес и поле. И приедет такой горожанин, может, даже вполне успешный, в какое-нибудь начальство выбившийся, «в лес и поле», может даже построит там дом и будет жить, а на работу в город ездить (так многие уже делают из тех, что побогаче), а всё уже не то… И поля из-за забора, да окна быстрого автомобиля не увидишь, и в лес некогда выбраться… А и выберешься по грибы – нет, не то всё… И только заболит, может, уже не понятно и от чего душа… Ну, это, как в одном из рассказов Шукшина: «Душа болит? Хорошо, что болит, значит, она живая…»
«… грань между городом и деревней никогда не должна до конца стереться. Никакой это не агрогородок — деревня — даже в светлом будущем. Впрочем, если в это понятие — агрогородок — входит электричество, машины, водопровод, техникум и театр в райцентре, телефон, учреждения бытового обслуживания, — пусть будет агрогородок. Но если в это понятие отнести и легкость, положим, с какой горожанин может поменять место работы и жительства, не надо агрогородка. Крестьянство должно быть потомственным. Некая патриархальность, когда она предполагает свежесть духовную и физическую, должна сохраняться в деревне. Позволительно будет спросить: а куда девать известный идиотизм, оберегая «некую патриархальность»? А никуда. Его не будет. Его нет. Духовная потребность в деревне никогда не была меньше, ниже, чем в городе. Там нет мещанства. Если молодежь тянется в город, то ведь не оттого, что в деревне есть нечего. Там меньше знают, меньше видели — да. Меньше всего объяснялась там истинная ценность искусства, литературы — да. Но это значит только, что это все надо делать — объяснять, рассказывать, учить. Причем учить, не разрушая в крестьянине его извечную любовь к земле. А кто разрушает? Разрушали… Парнишка из крестьянской семьи, кончая десятилетку, уже готов был быть ученым, конструктором, «большим» человеком и меньше всего готовился стать крестьянином. Да и теперь… И теперь, если он почему-либо остался в деревне, он чувствует себя обойденным. Тут старались в меру сил и кино, и литература, и школа».
Вот какую большую цитату из статьи Шукшина взял. Уж не знаю, как эти бывшие села и деревни называть – «посёлки городского типа» или «агрогородки», но их много понастроили в 80-е. Они и сегодня живут, уже я говорил об этом. И всё в них есть – и уже изрядно пообветшавшие дома культуры, и школы. И нынешняя сельская молодежь знает и видит не меньше, чем их городские сверстники. И ценность искусства и литературы хорошие сельские учителя объясняют также, как и городские. А вот с привитием «извечной любви к земле» дело хуже обстоит: судя по тому, что, несмотря на все блага цивилизации, в сельском хозяйстве работать скоро будет некому, очень плохо.
У нас ведь теперь, Василий Макарович, так дело с защитой прав детей обстоит, что их уже нельзя и привлечь в помощь колхозу на уборке картофеля, например. Да и не нужна такая помощь, где хозяйство на ногах крепко стоит – такая техника работает, что в 70-е годы и не снилась. Сельские девчата нынче не знают, как корову-то доить, уже их матери не знают, как это делать. А потому что не держат своих коров. Не выгодно. Молоко сдавать некуда. Да и легче купить в магазине, чем корову содержать. А на производственных фермах доярки-предпенсионницы, узбеки да роботы подоят. Машину навоза для своего огорода тоже легче у хозяйства купить. «Крестьянство должно быть потомственным» - это верно. Но вот этих потомственных-то почти не осталось. Потомки крестьян есть, но «власть земли» утеряна. Сельские жители есть, но в огромной своей массе они уже не крестьяне…
Это я, конечно, слишком категорично сказал. Сам себе и возражу: есть и молодые специалисты в сельхопредприятиях, и молодые механизаторы есть, даже и молодые доярки (мечтающие, конечно же, уехать в город и там выскочить замуж) встречаются… И хватка крестьянская в мужиках осталась, и характер. Ну, если бы этого-то не было – значит, уже бы умерли. Но нет, не умерли ещё, и умирать не собираются. И эта крестьянская хватка и характер и в городской жизни остаются, и даже по-новому, по-городскому себя реализуют. Хуже то, что эти хватка и характер уже не на родной земле применение находят…
А земля ждёт. И она – дождётся! Дождётся детей своих, дождётся сыновнего и дочернего отношения к себе. Почему я уверен в этом? А потому что иначе этим сыновьям и дочерям уже и не прожить и даже не выжить. Да-да… Потому что, «…города с их трактирами, борделями, ночлежными домами, больницами и воспитательными домами…» уже переполнены, потому что уже детей страшно выпускать на улицы этих городов. И пусть сначала вернутся они на огороды свои – лишь бы к земле, а земля, как добрая мать подскажет, что делать да как жить дальше.
Поняло бы это ещё и «государство», что надо этому возвращению к земле помочь. Прежде же всего поддержать тех, кто всё-таки ещё живёт на селе и трудится. А то у нас «государство»-то к труженикам относится ведь и сегодня, как тот Губошлеп из «Калины красной» к Егору Прокудину: «Он мужик. А мужиков на Руси много…» Не жалеет «государство» мужика.
Ну, разговор о «государстве» для другого раза оставлю. А вот к «деятелям культуры» обращусь – хватит уже, насмотрелись мы на «ментов», «понтов», «бешеных» и «меченых» - дайте в кино и в литературе образ нынешней России, живой России – той, что пашет и сеет, радуется и плачет. Не переживайте – и «рейтинги» будут, и премии вас не обойдут. Только сделайте честно, талантливо, если ещё можете. А если не можете – так мы лучше пока с Шукшиным поговорим. Хватит уже и местным «культурным деятелям» устраивать по сельским клубам деревенские «фабрики звёзд»,  где девочек, как «в телевизоре», учат, что надо ручкой сделать так, а ножкой так, а рот под фонограмму вот так раскрыть – и будешь ты непременно «звездой».
Дайте людям возможность спокойно жить и работать на своей земле – они сами себе праздники устроят – будут и песни, и пляски. Дайте только продыху мужику, а лучше – не мешайте. Он продышится и пойдёт, пойдёт…
Хотел с Шукшиным поговорить… Думаю – а стал бы он-то говорить со мной?.. Много нам нужно жить, думать, страдать, чтобы услышать всё, что он нам уже сказал, как он уже ответил на наши вопросы.
Душа болит. Хорошо, что болит.
 

ПОСЛЕ НАС РАЗБЕРУТСЯ. О ДВУХ ПРОВИНЦИАЛЬНЫХ АЛЬМАНАХАХ

После нас разберутся. О двух провинциальных альманахах

Казалось бы – провинциальная история… Но весьма, на мой взгляд показательная.

Отличный был шанс хотя бы попытаться собрать воедино Вологодское «литературное поле», давно уже размежёванное на два крупных «союза» и ещё несколько мелких (мне известны «Вологодский Союз писателей краеведов» и «Российский союз писателей»). Был такой шанс…

Задуманный в Год литературы администрацией города и «литературной общественностью» альманах, должен был максимально широко представить сегодняшний день литературной Вологды.

Не случилось.

В результате, изданы два альманаха. «Литературная Вологда-2015», в основном представляющая Союз писателей России и близких к нему авторов (хотя есть и представители других союзов). И «Вологодский альманах», в котором широко представлены авторы из Союза Российских писателей, «несоюзные» авторы и представители других творческих союзов.

Некоторые авторы представлены в обоих альманахах. В их числе и я.

Ну, что ж, казалось бы – как получилось, так и получилось… Два альманаха в сумме и представляющие широкую литературную палитру Вологды.

Но нет – появляется статья Виктора Баракова (в газете «Вологодский литератор» (http://literator35.ru/, номер за декабрь 2015 года можно скачать в формате pdf), члена Союза писателей России и автора альманаха «Литературная Вологда – 2015», клеймящая и сам «Вологодский альманах», и его редактора С. Ю. Баранова, и авторов. Виктору  Баракову ответил поэт и прозаик Антон Чёрный

http://www.severinform.ru/abzats/cherniy/684.htm.


Мне кажется вот эти два альманаха и две статьи по их поводу – острие проблемы, на которую и хочу я сейчас взглянуть.

Началось всё четверть века назад (некоторые авторы альманахов моложе или ненамного старше). С распадом СССР распалось не только географическое и политическое единство территории. Распалось единство культуры.  Распались институты культуры – творческие Союзы. В их числе и Союз писателей СССР.

«Почвенники» и «западники», мирно уживавшиеся в едином Союзе, расходились по разным квартирам, причем, не мирно расходились – со взаимными нападками, упреками и т. д. Образовался «Союз писателей России», «Союз российских писателей», «Союз писателей Москвы» и т. д. Это в Москве, где-то ещё. В Вологде разделения не было. Вологодское отделение Союза писателей СССР, практически в полном составе, стало Вологодским отделением Союза писателей России.

А чуть позже в Вологде появилось и отделение Союза Российских писателей (из людей, которые никогда не состояли в Союзе писателей России).

А у более молодых авторов появилась возможность выбирать, в какой союз идти или же, вообще, вне союзов оставаться…

По-моему, если в Москве раскол Союза был, прежде всего, политическим явлением, то в Вологде создание разных союзов и групп – имеет более личностный характер.

Я в 90-х годах пришёл в Вологодское отделение Союза писателей России, в 2002 году стал членом Союза писателей России, рекомендации для вступления в Союз мне давали С. П. Багров, Р. А. Балакшин, А. А. Цыганов. Я вступал в Союз, в котором состояли В. И. Белов, О. А. Фокина другие уважаемые мной писатели, в Союз с великими традициями «вологодской литературной школы».

К сожалению, за последние годы (по-моему), Вологодское отделение Союза писателей России и в творческом и в общественном плане значительно утратило свои позиции. Я неоднократно высказывал своё несогласие с действиями (и «бездействиями») председателя Вологодского отделения СП России М. И. Карачёва и его ближайших сотрудников. Несколько лет назад вышел из состава бюро правления Вологодской писательской организации, а весной прошлого года вынужден был выйти и из состава Вологодского отделения Союза писателей России (но не из Союза писателей России).

Это моя личная история…

Ещё несколько слов об альманахе. Причиной отказа членов Союза писателей России участвовать в едином альманахе под редакторством С. Ю. Баранова (фигура, на мой взгляд, равноудаленная от всех союзов и в то же время авторитетная – профессор, зав. кафедрой) стало нежелание видеть в составе редколлегии некоторых представителей «противоположного» Союза… Я предлагал просто не указывать в альманахе членов редколлегии (пусть бы стояло имя одного редактора) – меня не услышали. Пошли по другому пути.

Никакой тут политики нет, чистой воды субъективизм, возобладавшие личные амбиции.

Что касается «литературного качества» альманахов, то, по-моему, и в том и в другом есть и безусловно сильные материалы, есть и слабые. Но в подобных альманахах, наверное, по-другому и не может быть.

Так как моя повесть «Берег юности» была опубликована в обоих альманахах о работе редакторов («Вологодский альманах» - С. Ю. Баранов, «Литературная Вологда» - А. А. Цыганов) я могу судить, что называется, «на собственной шкуре».

Если С. Ю. Баранов, при подготовке текста к публикации, согласовал со мной исправление каждого слова, каждую запятую и т. д., то А. А. Цыганов, просто взял да и «поправил» мой текст по собственному усмотрению. Поправил, плохо. В одном из интервью А. А. Цыганов сказал, что работал над редактированием сборника «четыре месяца практически круглосуточно». Ну, за четыре-то месяца мог бы и позвонить, обсудить правку. Значит, не захотел. И как я должен к этому относиться? Более того, А. А. Цыганов, тоже не согласовав с автором-поэтом, выкинул из стихотворения целую (и ударную) строфу… Слов нет. Это только то, что я увидел… Я искренне не понимаю, зачем он это сделал. Но называть такую работу профессиональной я не могу.

Так что В. Н. Баракову надо бы и на «свой» альманах объективно взглянуть, если уж так захотелось покритиковать противоположный (ну, промолчите вы – получили своё, издали то, что хотели и успокойтесь)…

Но это всё пройдёт. Текст моей повести без «правки» А. Цыганова опубликован уже в нескольких журналах («Подъём», «Двина», «Наш современник»), личная обида (а она была: кто ж так делает-то, Александр Александрович?) прошла… Пройдут и все наши нынешние несогласия, амбиции, даже «союзы» пройдут… Останется то, что должно остаться – литература, правда… После нас разберутся.

 

ОТ ВСЯКИХ ПРАВИЛ УБЕЖАТЬ. ЖИЗНЬ И ПОЭЗИЯ НИНЫ ГРУЗДЕВОЙ

Этот разговор с Ниной Васильевной Груздевой состоялся несколько лет назад. Сейчас Нина Васильевна сильно болеет. Я желаю ей здоровья, и хочу чтобы, как можно больше людей узнали и полюбили прекрасного русского поэта Нину Груздеву.

ОТ ВСЯКИХ ПРАВИЛ УБЕЖАТЬ


Удивляюсь я Нине Васильевне Груздевой: во-первых, конечно, ее поэтическому дару. Но и ее судьбе поэтической и человеческой, ее стойкости… Были годы успеха, когда стихи Нины Груздевой публиковались в крупнейших журналах страны. Песни на ее стихи звучали на Всесоюзном радио, ее талант признавали такие авторитеты как Александр Яшин, Илья Сельвинский, Виктор Боков, Сергей Наровчатов, Василий Федоров… Николай Рубцов и Сергей Чухин не только высоко ценили ее поэтическое слово, но и были настоящими друзьями Нины Васильевны… И были, по разным причинам, годы забвения, с редкими-редкими публикациями в местных газетах… Вновь во всю силу зазвучал поэтический голос Нины Груздевой в середине девяностых годов прошлого века. Одна за другой выходили книги. Нина Груздева, не смотря на возраст и болезнь, активно выступала перед публикой. Она стала лауреатом Всероссийской литературной премии имени Николая Рубцова, дипломантом первого международного конкурса поэзии «Золотое перо», статья о Нине Груздевой вошла в изданный в 2005 году институтом русской литературы Российской академии наук  трехтомный биобиблиографический словарь «Русская литература 20 века», Нина Груздева стала лауреатом Большой литературной премии России… Она и сейчас, остается для меня и многих почитателей ее таланта образцом стойкости духа.
Нина Васильевна Груздева родилась в 1936 году в деревне Денисовская Харовского района Вологодской области. Живет в Вологде

Это интервью было взято несколько лет назад…

- Вы помните свои первые стихотворения?
- Первое стихотворение я написала, когда умерла бабушка, а потом в десятом классе я написала стихотворение, посвященное учительнице, и оно было напечатано в стенгазете. Учительница литературы увидела что-то во мне, мои сочинения всегда зачитывала перед классом. Потом послала стихи в районную газету, точно не помню когда. Я нашла первую публикацию в газете за 1958год, но думаю, что были публикации и раньше.
- А когда поняли, что поэзия Ваше призвание, судьба?
- Я помню разговор с отцом… Образования у него было – два класса церковно-приходской школы, но когда его взяли в армию, он так грамотно и каллиграфически писал, что его взяли в штаб полка писарем. Он очень много читал, много знал. И я каждый раз читала ему сочинения. Он слушал очень внимательно. И однажды спросил:
"Нина, кем ты хочешь стать?" Я и ляпнула: "Писателем"… Мне легко давалось слово и, вообще, учёба легко давалась. А правил я не знала никогда, не учила специально, а писала грамотно.
- Писателю, поэту должно быть присуще врожденное чувство языка?
- Конечно, обязательно. Но есть много поэтов совершенно глухих к слову. Вроде бы пишут, а слово не звучит. Надо ведь и на звук, и на вкус, на содержание слово пробовать. Слово – это очень разнообразное понятие.
- А у вас чувство слова, тяга к поэзии – откуда?
- От мамы, наверное. Мама частушки сочиняла.
- А как в Москву попали? Почему в пединституте не доучились?
- В 1965 году приехали в Вологду из Литературного института Дементьев, Мешков и Лобанов – писатели. А нас тогда много было молодых поэтов – Герман Александров, Лёня Патралов, другие. А Дементьев к тому времени уже знал мои стихи. И вдруг звонит мне Александр Романов: "Нина, срочно приди в Союз писателей". Оказалось, когда они стали рассматривать рукописи молодых, Дементьев не увидел моих стихов и спросил: "А где Груздева?". Вот меня и вызвали. Я почитала свои стихи. Они послушали и сказали: "Мы вас берём. Собирайте документы и посылайте в приёмную комиссию". В тот год конкурс в литинститут был сто человек на место. Творческий конкурс я прошла, а не знала, что надо было русский устно сдавать, не учила. Еле-еле на тройку сдала. И приняли меня сначала не студенткой, а "кандидатом"… Как-то, ещё в пединституте я даже написала экспромт:
О, грамматические правила,
Пора бы многих вас на слом.
Я б вас давно уже оставила,
Да очень нужен мне диплом.
И вот зубрю науку скучную,
И зря чернила извожу,
Писать уж я давно научена
По родам и по падежу.
О, боже, сколько вас – тьма-тьмущая,
И все учить,  все сдавать,
А я ищу сегодня случая
    От всяких правил убежать!
Меня взял в свой семинар Илья Сельвинский. В то время большая величина в поэзии. И мне сказали: "Ой, Нина, тебе не повезло. Сельвинский выгоняет и со второго и с третьего курса, если видит, что человек творчески не растёт". Я расстроилась – там бросила институт, и здесь могут выгнать… Сергей Макаров из Ленинграда и говорит: "Нина, пойдём к Бокову. Он проще." "А можно?" "Конечно". И пришла я на семинар к Виктору Бокову. Он увидел новенькую и попросил прочитать стихи. Я прочитала:
Где-то месяц плывёт во ржи,
Где-то плачут от счастья люди…
Удержи меня, удержи –
 Больше ночи такой не будет!
 Будет просто алым восход
  И закаты – как все закаты,
  Что-то главное в нас умрёт -
   Будем сами в том виноваты.
   Очень просто, а не понять,
   Очень просто, а не ответить –
   Почему даже в двадцать пять
   Мы доверчивы, словно дети?
   Видишь – месяц плывёт во ржи,
   Слышишь – нет в тишине покоя!
   Удержи меня, удержи
    И погладь по щеке рукою.
Боков и говорит: "Чего ты ко мне пришла-то? Чему я тебя научу – ты и сама уже всё знаешь". И он написал письмо ректору института с просьбой перевести меня из "кандидатов" в студенты. Говорит: "Если он тебя не зачислит в студенты настоящие, я брошу институт". И вскоре я стала "настоящей" студенткой. Одно моё стихотворение Боков сразу взял в "День поэзии", это издание, куда очень мало кого пускали.
- Кто ещё из вологжан вместе с Вами учились?
- Мы поступали с Серёжей Чухиным, мы были очень дружны… Однажды нас пригласил к себе домой Александр Яшин. Он даже в своих воспоминаниях о нас писал. Мы, конечно, надеялись, что он устроит нас куда-нибудь в журнал. Мои стихи он отобрал, а у Сергея ничего не взял. Он передал стихи Феликсу Кузнецову, а тот потерял, наверное… Но публикаций тогда моих пошло очень много: в журнале "Север", в "Огоньке", в "Молодой гвардии", "В сельской молодёжи". У журналов были тогда миллионные тиражи.
- То был период популярности так называемой эстрадной поэзии: Евтушенко, Роберт Рождественский, Белла Ахмадулина… Вам не хотелось выступать, как они?
- А мне не нравилось тогда выступать. Я отказывалась от выступлений. Но Сельвинский в своей статье в 1967 году в "Литературной газете" поставил моё имя в число лучших поэтесс современности.
- То есть был период, можно сказать, настоящей славы. Вас много печатали, песни на Ваши стихи передавали по Всесоюзному радио… Наверное, была возможность остаться после института в Москве?
- Была реальная возможность. Я сначала стала работать в газете, это был очень отдалённый район, прописку хоть подмосковную получу, думала. Но работать там не смогла, приехала опять в Москву. Проблема было одна – прописка. Но мне обещал помочь Сергей Орлов. Иван Акулов предлагал работать в "Молодой гвардии". И вот в этот момент в общежитии литинститута встретились с Василием Беловым. Он и позвал: "Приезжай в Вологду, дадим квартиру, книгу издадим…" Я и засомневалась – то ли в Москве оставаться, то ли в Вологду ехать. Выбрала в конце-концов Вологду. А здесь всё оказалось сложнее, чем думалось – долго жила на съёмных квартирах (а это обычно в одной комнате с хозяевами за заначеской на раскладушке), лишь в тридцать шесть лет получила жильё. Работала редактором в управлении культуры, в газетах.
- И здесь произошёл какой-то провал в творчестве, вернее, в публикациях…
- Да, меня даже в "Красном севере" не печатали. С Москвой контакты потерялись. Газетная работа забирала меня полностью.
Как вышла первая книжечка в 1968 году, когда ещё в литинституте училась, с тех пор двадцать четыре года не издавалась. Да и та книжечка с трудом появилась. Если бы не Егор Исаев – не было бы и её. Ведь раньше все стихи настоящие были в конце книги, книжки мы читали с конца, а остальное обычно был ура-патриотический хлам, высосанный из пальца.
- У Вас таких стихов нет.
- Ни одного.
- Вы сознательно не позволяли себе писать неискренние стихи о комсомоле, о партии?..
- Да, я себе этого не позволила. Я пишу то, что на душу ложится. Пишу подсознанием. Подсознание подаёт сигнал, и тогда бегу, бросаю всё, пишу. И всё уже будто бы заранее готовое выкладывается на бумагу. Потом уже дорабатываю стихотворение, но почти ничего не меняю.
- И вот после этого большого перерыва первая книга появилась у Вас…
- В 1995 году. Печаталась на ксероксе и стоила мне шесть тысяч рублей – очень большие для меня тогда деньги. А потом мне Екатерина Филипповна Климушина заведующая типографским цехом ОМЗ на свой страх и риск выпустила вторую книгу. Часть тиража я продала и рассчиталась за издание. Продала очень быстро, буквально за две недели. Выступать много в то время приходилось на заводах, в учреждениях, в залах кинотеатров. А так как дикция у меня плохая, компенсировала это душевной отдачей. Это было очень трудно…
- Вы были хорошо знакомы с Рубцовым…
- Да. Коля Рубцов, Серёжа Чухин – это были мои завсегдатаи. С Чухиным, вообще, не разольёшь водой были, куда я, туда и он. Про нас всякое говорили, а мы просто дружили. Он любил другую девушку, и я другого любила. А однажды Чухин сказал: "Нина, я тебя так уважаю, что если скажешь, что тебе что-то нужно за сорок километров – побегу и принесу". Рубцов тоже часто приходил ко мне. Мы очень все трое дружили, понимали, кто чего стоит, и никогда не лезли в творчество друг друга. Я сама всегда отвечаю за каждое своё слово, ни в одном журнале, ни разу ни одного моего слова не поменяли.
- Многие теперь называют себя друзьями Рубцова. А кто был по-настоящему близок ему?
- Многие называют себя друзьями, но почему-то, а ведь были уже в чести, не могли выбить для него квартиру.
- Дали ведь ему квартиру. Пожил он в ней не долго.
- А сколько лет не давали. Он уже был давно членом Союза писателей. А друзья… Чухин был его друг. В общем, друзья у него были такие, которые ничего не могли для него сделать, но которые всегда могли его накормить, пустить переночевать…
- Нина Васильевна, есть такое мнение, что литература и, в частности, поэзия - не женское дело, а тяжёлая мужская работа…
- А я думаю – кому дано, тому и дано, независимо от пола. Я не случайно и написала стихотворение "Женщинам поэтам".
ак вы оцениваете сегодняшнее состояние поэзии в Вологде?
-У нас есть очень сильные поэты: Кудрявцев, Мишенёв, Кокорин, Лидия Теплова…Уровень литературы у нас очень высокий, и не зря нас хвалят.
- Спасибо.
Судьба, что называется, покрутила Нину Васильевну – была слава, было забвение, но есть, слава Богу, книги, есть читатели и почитатели. И главное – есть поэт Нина Груздева, ни на кого не похожая, честная и независимая. "От всяких правил убежать" написала она ещё в молодости, да так, пожалуй, и живёт до сих пор, сама себе устанавливая правила. Она – поэт, этим и интересна.
Нина Груздева
«После нас не останется писем…»


Звезда
Сергею Алексееву

Ночь была очень звездной, когда
Меня мама на печке рожала.
За трубу зацепилась звезда
И на крыше моей ночевала.

Тут отец поспешил на прием,
Он пупок завязал так умело!
А звезда своим синим огнем
Обожгла мою душу и тело.

И с тех пор так люба мне земля
И небесные манят чертоги,
Но с тех пор постоянно болят
Эти звездные злые ожоги.

Любовь вольна
Не проклинаю тех, кого люблю,
И ревностью слепой не унижаю.
Я в добрый путь любимых провожаю,    
А боль свою сама перетерплю.
Не проклинаю тех, кого люблю.

Любовь вольна. Ее не удержать,
Не заковать ее в сундук железный.
Чем мучиться надеждой бесполезной,
Уж лучше непогоду переждать.
Любовь вольна. Ее не удержать.


Встреча
Однажды он пришел за мной
В погожий вечер,
И наклонился шар земной
Ему навстречу.

И я совсем легко сошла
Ему на плечи…
Какая музыка плыла
В тот тихий вечер!

И эта музыка звучит
Во мне и всюду,
И кто-то шепчет мне в ночи:
- Мы есть и будем!

Листик
Нине Чухиной

Я – не царь, а часть природы:
Как деревья, как трава,
И бывают непогоды,
А сегодня – синева!

Ветерок чуть слышно дышит,
Нежно щеки холодит
И деревья не колышет,
Только листья шевелит.

На душе тепло и чисто.
День хороший проведя,
Отдыхаю, словно листик
После летнего дождя.

Завет
Не забывай слова родные,
К которым с детства ты привык,
Такие добрые, простые –
Родимой местности язык.

Я их в стихи не допускаю –
Понять не каждому дано,
Но долго мысленно ласкаю,
Когда вдруг вспомнится одно.

Ему я радуюсь, как другу,
И принимаю, как завет,
Бегу девчонкою по лугу,
Куда давно дороги нет.


*   *   *
Прокрался краешек зари
В окно мое больничное.
Другое, что ни говори, -
Вторичное, третичное…

В природе тишина царит,
Но скоро пробуждение.
И этот краешек зари –
Предвестник возрождения.

А это, что ни говори, -
Души моей истоминка,
И я за краешек зари
Держусь, как за соломинку.


Часы песочные
О, жизнь моя, - часы песочные,
Во всех веках необходимые,
Такие хрупкие, неточные,
Но, как и жизнь, неумолимые!

Средь мира бодрствующее-спящего,
Средь суеты и сора пошлого
Шуршат песчинки настоящего,
Спешат из будущего – в прошлое.

… И день зарею начинается
Такой роскошной и волнующей…
А жизнь моя уже кончается…
А сколько там песчинок – в будущем?



Прошедшее

Мне кажется, я так давно живу!
А жизнь летит, летит, не уставая.
Прошедшее я вижу наяву,
А в нем – моя кибитка кочевая.

Она светло летит через года,
Она уже не знает расстоянья,
Мелькают лица, села, города,
События и встречи, и прощанья…

Я так свое прошедшее люблю!
И знаю все: кто друг, а кто предатель.
Я отблески мгновений в нем ловлю
Почти как посторонний наблюдатель.

Ты моего прошедшего не тронь,
Не смей входить в него, не зная страха!
В нем есть всегда величественный трон,
И слава, и забвение, и плаха.


*   *   *

После нас не останется писем.
А душевные связи тонки,
И уносятся в звездные выси
Телефонные наши звонки.

Может, где-то в межзвездной Вселенной,
На звезде или в райском тепле
Вдруг настигнет звонок тот, последний,
Не заставший меня на Земле.
 

НА БЕРЕГУ ВОЛОСАТИХИ

НА БЕРЕГУ ВОЛОСАТИХИ
(после прочтения рассказа В. И. Белова «Кони»)
Читал же и раньше я этот рассказ… Но именно сейчас, я как-то особенно его почувствовал, так, что чувствованием этим мне захотелось поделиться.
О чём этот рассказ? О людях, о конях, о времени и вечности, о любви… Он глубок этот  рассказ, как жизнь, и прост, как смерть…
Называется «Кони», а ведь там, собственно, и коней-то нет. Три мерина, один жеребчик, так и не успевший стать конём, остальные кобылы.
Но все вместе они «кони», даже не лошади. Потому что именно конь – древний символ той Руси, которая коня возносила к небу, устанавливая на крышах изб, и уже эти деревянные кони (вспомнили Абрамова?)  влекли сами избы, саму деревню, всю деревенскую Русь в небо, к солнышку, к Богу…
Начинается рассказ вот так: «Волосатиха дышала то береговым теплом, то холодом своего плёса, и в этом дыхании глохли и без того редкие ночные звуки».
Волосатиха – это река. Случайно ли такое имя реки (и, между прочим, первое после названия слово в рассказе)? Почему у реки такое название – не слишком (для нашего времени) благозвучное? Но, между прочим, чисто славянское. Не так уж много в наших местах славянских гидронимов, в основном – финно-угорские (как, например, и Сохта – речка, на которой стоит родная деревня Белова Тимониха)…  
Мне думается вот что – речь-то в рассказе о конях и о пастухе. А Волос (или Велес) – «скотий бог» в славянской мифологии. Таким названием реки  Белов сразу обращает нас в давние-давние времена, но именно к славянам-скотоводам, а не к охотникам угро-финнам.
Читаем чуть далее: «Слева виднелось белое колено дымящиейся Волосатихи. Справа угадывалась песчаная дорога. По слухам, как раз в этом месте часто «блазнило и пугало»: давно когда-то схоронили тут спившегося коновала. Говорили, что коновал был нездешний, что ночью, в летнюю пору, он вставал из земли и до рассвета жадно пил воду, не мог напиться, и будто бы всю ночь в его сухом от жажды горле булькала речная вода».
Образ этот, вроде бы эпизодический, «нездешнего» коновала очень важен. Во-первых, он – человек, имеющий самое непосредственное отношение к скоту, похоронен именно на берегу Волосатихи (реки Волоса), что подсказывает ещё раз, что название реки выбрано автором не случайно. Во-вторых, главный герой рассказа пастух Лабутя тоже «нездешний».
«Мало кто помнит, когда и как прижился в колхозе Лабутя… Никого из родных у него, видно, не осталось, родом он был из-под какой-то далекой Устрики», - сообщает о нём автор. А вот ещё одна и главная характеристика пастуха Лабути: «Кроме всех людей, любил он ещё животных, особенно лошадей».
Лабутя, действительно, любит всех. Причем, он изначально уверен, что и к нему все относятся так же, любят. (А и не должны ли мы, по замыслу о нас, людях, именно так и только так друг к другу и относиться? – спрашиваю уже я сам себя).
Вот так он относится и к шофёру (возит председателя колхоза) Серёге. Любуется им, рад, когда парень подходит к его костерку, рад ему последний кусок пирога отдать…
Серёга второй год ходит к учительнице… Он обычный этот Серёга – не плохой и не хороший…  Ему не жалко ни Лабутю (например, ради шутки подпалил шалаш, в котором спал Лабутя и смеялся, глядя как тот выскакивает из огня), ни учительницу, с которой он, конечно же «поматросил и бросил» (да и она хороша, по его словам, за лето после него уже двоих сменила), и уж тем более не жаль ему коней…
А вот Лабутя любит коней. Как людей любит. И опять вопрос: а не должны ли мы, люди, именно так относиться к животным – милосердно?
Именно глазами Лабути автор и смотрит на лошадей. Глазами любящего и жалеющего человека. Так и рассказывает о них. Даётся «портрет» каждого коня (мерина, кобылы, жеребчика), описывается его характер, приводятся случаи из жизни… Автор любит коней так же, как Лабутя…
А вот, например, председатель колхоза, что? Ведь это он дал приказ сдать лошадей на мясокомбинат. Ему, как и Серёге, не жалко лошадей? Может и жалко, но он делает то, что необходимо – отдаёт приказ «сдать лошадей государству», т. е. на мясокомбинат. Всё-таки колхоз – это производство, экономика. И председатель исходит из производственной и экономической необходимости. Держать коней, невыгодных для колхоза, он не может, это в ущерб экономике колхоза, а значит и колхозников, людей.
Кстати, коров в деревенских личных подворьях не стало  именно из самых практических соображений – не выгодно. Молоко сдать некуда (сельхозпредприятия не принимают молоко у частников, борясь за высокую «сортность», от которой зависит и цена молока, сдаваемого на молкомбинаты), а для себя – легче купить в магазине. И коней в личных хозяйствах давно уже нет – ни к чему. Да и на мясо резали животных всегда. Это нормальное отношение к животным. Понятное. Именно так и председатель относится к лошадям, сдать их – необходимость.
А вот Серёга – злорадствует, подначивает Лабутю.
« - Лабутя! - Серёга резко затормозил. - Скоро хана твоему  царству, иди ко мне в заместители!
- Чево?
- Я говорю, переучивайся, пока не поздно, расформируют твою кавалерию! - Серёга, хохоча, включил скорость и уехал, только мелькнул брезент на машине.
Лабутя не расслышал последних Серёгиных слов и улыбнулся, думая про себя: «Хороший парень, от мазурик!»
Лабутя так и не понял до последнего дня, что всё – конец пришёл «его кавалерии». «Через два дня лошадей приказано было гнать в город. Лабутя, как во сне, набил мешок сеном, перекинул его через Верею. Забрался наверх. Трое мальчишек сделали тоже самое с Анисой, Евнухом и Зорей. Остальных обратали».
Мальчишки-то ещё не понимают, что уходит от них, что теряют они навсегда. Для них это пока всего лишь замечательное приключение – доехать до города на лошади (а обратно-то на машине!). Они, конечно, знают, что лошадей «сдают», но они не вдумываются даже, что за этим словом стоит. Пройдут, может, годы и годы (действие рассказа происходит в 60-е годы), и седые уже мужики вспомнят, как ездили на лошадях в город, последний путь тех лошадей вспомнят…
А вот их матери и бабушки жалели этих последних лошадей – и потому, что женщины вообще более жалостливы, и потому, что помнили времена, когда конь был кормильцем.
«Когда выезжали из деревни, то около скотного двора собралось несколько баб. Бабы стояли, плакали, взглядом провожая лошадей до поворота дороги».
Я вспоминаю рассказ Михаила Афанасьевича Советова (выходца из деревни, прошедшего войну, побывавшего и председателем послевоенного колхоза), о том, как в первый месяц войны через их деревню гнали в город и далее на фронт лошадей, собранных в окрестных колхозах. «Тишина была в деревне, только слышно, как кони идут. А от каждого двора, от каждой калитки мальчишка с посоленным куском хлеба бежит к ним…» А это ведь их матери послали, мальчишек-то, прощались с кормильцами-конями, как уже простились или готовились проститься с мужьями, братьями… В тот день забрали в армию и коня, на котором Миша Советов «выпахивал до гектара в день».  А вскоре уж и его, Михаила Советова, забрали. Недавно,  в возрасте за девяносто лет, ушёл в лучший мир Михаил Афанасьевич… Уходит-уходит поколение, для которого конь был кормильцем и другом…
Кони тоже воевали! Как люди уходили они на войну и гибли там (кто посчитал «конские потери»?), и внесли свой вклад в нашу Победу…
Ещё вспоминаю, что я в своём детстве, хоть был городским ребёнком и в деревне бывал лишь на каникулах, успел прикоснуться к такому коню-труженику. (Я не помню его клички, не помню даже конь это был, кобыла или мерин – не важно было). Но помню, как один раз посидел на металлическом сидении конных грабель, держась за вожжи, и лошадь  сперва потянула грабли, а потом сама и встала, чувствуя неумелость и напуганность мою, а деревенские мои дружки смеялись, и потом показывали, как надо: по-мужицки матерясь, погоняли лошадь, и  натягивали вожжи с криком «р-р-р!»  И, наверное, на этой же лошади я однажды прокатился верхом, кто-то из взрослых вёл её, а я сидел в седле, и было страшно и радостно. В другие мои приезды уже не было в деревне лошади, но тогда я даже и не задался вопросом – где она?  Впрочем, догадаться о её судьбе не трудно…
И вот в городе приёмщик принял коней, и «… Лабутя, не видя белого света, пошёл в магазин, купил четвертинку».  И вдруг увидел, как ведут их, уже точно в последний путь гонят, через городскую пахнущую бензиновой гарью площадь. «Малька… узнала Лабутю, тихо заржала, и все кони остановились и тоже повернули головы к пастуху».
Вместе с мальчишками он вернулся на Серёгиной машине в деревню, а на следующий день пропал.
«То ли его вновь потянула бродяжья воля, может, сидевшая в нём с самого безотцовского детства, а может, его позвала к себе родная деревня – безвестная далёкая Устрика». Всё – этими словами кончается рассказ. Но с этими словами вспоминается тот коновал, о котором зачем-то же написал Белов  в самом начале. Отчего спился он когда-то? Почему на берегу Волосатихи похоронен?.. А ведь и Лабутя с горя выпил – куда же его дальше это горе уведёт? Где он, Лабутя… Был он – живая совесть. И не стало его, как тех коней…
… И ныне встаёт  в летнюю пору из земли и до рассвета жадно пьёт воду из Волосатихи тот спившийся коновал. И слышно в тумане всхрапывание коней, а на обсыпанном сосновыми шишками бугре над самой Волосатихой виднеется костерок, и греется у огня Лабутя, который  «кроме всех людей, любил ещё животных, особенно лошадей».
… А может, всё это я выдумал и надо просто прочитать рассказ Василия Белова «Кони».
 


 

НОЧЬ НА ВАСИЛИЯ

Приближается Новый год - на Руси ещё и Васильев день. Увиделась вот такая картинка из прошлого...

НОЧЬ НА ВАСИЛИЯ
(из прошлого)
Завтра Васильев день, праздник. А сейчас вечер – морозный, звёздный. Тёмная громад храма за окном, на горе. Не сверкает в свете месяца и звёзд крест. Нет над храмом креста.
Неделю назад, на Рождество, когда уже собирались на паперти старики и старухи , и отец Василий отпирал большим ключом навесной замок, когда уже близился великий миг – вот-вот должна была воссиять Вифлеемская звезда… Подъехали санки с тремя милиционерами, подошёл в высоких серых валенках председатель местного Совета Леонтий Чернов, ещё кто-то из активистов и комсомольцев.
- Расходись! Ключ попрошу, батюшка.
- А в чём дело, Леонтий Иванович?
- Сегодня Советом принято постановление о закрытии церкви и о запрещении отправления культа на территории сельсовета. Здание передается в ведение колхоза «Смычка».
- Какое постановление? Бумагу покажи! - старческий голосок из толпы продребезжал.
- Покажу. В отделении! - грозно ответил милиционер.
- Ключ! - требовательно сказал Чернов.
Отец Василий отдал.
На следующий день комсомольцы срывали крест. Колька-рыжий сам едва не сорвался, но зацепил верёвку. Стали тянуть, сначала только согнули крест. Тогда Колька – отчаянная голова – ещё раз полез, с топором за пояс заткнутым. Рубил купол под крестом, раскачивал… Скинули крест…
Завтра Васильев день – храмовый праздник и его, отца Василия, именины. А сегодня Васильев вечер. И Новый год тоже сегодня в полночь настанет, если по старому календарю… Да где оно старое-то – всё новое… Разве что, матушка его, попадья, как в старые времена (как всегда), студень в этот вечер сварила и на мост выставила застывать. Глядишь, придёт кто и с именинами поздравить…
Была бы у него, отца Василия, вера как у Василия Великого, пошёл бы он к церкви, помолился бы и замок на двери сам бы отомкнулся, и все верные вошли бы в храм и вознесли бы молитву Богу…  «Да видно слаба вера моя… Прости, Господи!..» - думает не весёлую думу отец Василий…
      В 1917 году окончил он семинарию и, приняв сан, приехал с молодой матушкой-попадьёй сюда, на приход храм а Василия Великого, в недалёкое от города село Васильевское, в просторечье именуемое  Яриково. В новых-то документах так и записали – «деревня Яриково». Чтобы уже ни что о православной вере не напоминало. «Чудаки, - рассуждает сам с собой отец Василий,  -  Яриково – название тоже вполне религиозное, языческое. Впрочем, то, что сейчас-то творится, не есть ли новое язычество с новыми идолами из идей о «свободе» и «равенстве» сотворёнными. Да и из людей уже идолов сделали. Разве ж наши деревенские активисты понимают кто такой, например, Карл Маркс. А жители соседнего села, назвавшие колхоз именем Клары Цеткин – знают ли кто она такая?»  
Почти двадцать лет отец Василий здесь подвизается. А какие годы-то на его служение выпали! Установление новой власти. Братоубийственная война. Обновленческая ересь. Раскулачивание и коллективизация. И постоянная угроза закрытия храма.  Но, грех жаловаться – и в эти годы не пустовал храм, полнился богомольцами, и венчались люди, и детей крестили. Но и устраивали комсомольцы на Пасху «комсомольский крестный ход» с плакатом «Бога нет!» Но и «звездил» своего новорождённого ребёнка молодой учитель, приехавший из города (ох и смеялись местные над новопридуманным обрядом). Но и всё меньше в храме было молодёжи, да и люди среднего возраста с опаской уже ходили.
За последние шесть-семь лет почти все церкви в городе и в уезде закрыты. Их-то храм уже из последних, где ещё шли службы. Полугодом раньше Покровский храм,  что в десяти верстах отсюда, закрыли. Клуб, слышно, в нём устроили.
     Престарелый отец Анатолий, настоятель Покровского храма, приезжал сюда на Покрова, службу отстоял. Неделю жил в гостях у отца Василия. Говорил: «Видно, Господь даёт нам эту возможность – страданиями грехи искупить. Согрешили.  Ныне же пострадаем». «Чем же согрешили-то, отец Анатолий?» - спросил отец Василий. «Маловерием. Ибо не холодны и не горячи, по словам апостола, а теплы. Вот за теплоту нашу, а не горячность и пострадаем по милости Божией…»
И пострадал. Месяца не прошло – забрали отца Анатолия, увезли в город. А вскоре дочь его бумагу получила: «Скончался во время следствия и содержания под стражей». И даже тело не отдали, только номер могилы на городском кладбище указали в казённой бумаге.  Отец Василий и отпевал его заочно…
Послышался стук в дверь. Попадья пошла, открыла.
- Вечер добрый, с наступающим, - проговорил от порога престарелый вдовый дьякон,  худенький, с жидкой бесцветной бородкой, скинул на лавку у двери старую вытертую шубу.
- Проходи, отец Африкан, чем богаты… - поднялся ему навстречу отец Василий во весь свой богатырский рост, в застиранном, но чистом  подряснике, из-под которого  виднелись домашние, подшитые валенки.
Матушка выставила на стол чугун наваристых щей, пироги, принесла студень. Ночь на Василия Великого по традиции встречали обильной и жирной трапезой. Появился и графинчик с настойкой…
     Помолившись, сели за стол.
В деревне, на улице, слышались крики, смех…
- Молодёжь балует. Святки, - прошамкал отец Африкан, закусывая первую рюмку рыбником.
Шум приближался, и вскоре послышались топот и смех на крыльце.
- Пойду я, посмотрю. А то наварзают, приморозят дверь, как в прошлом году… - сказала матушка, поднимаясь из-за стола.
- Дай им, - сказал отец Василий.
     И попадья взяла пирог, в газету старую завернула.
Она вышла из избы, звякнул крючок, и тут же из сеней её вскрик послышался…
Вышел и отец Василий, за ним (росточком чуть выше пояса батюшке), старик-дьякон.
     Раскачиваясь из стороны в сторону, стоял на крыльце покойник в саване. Впрочем, в нём сразу же узнавался Колька-рыжий. Рядом стоял в вывернутом наружу тулупе Геша Куликов. Попадья, отступила в сторону, пропуская отца Василия.
- Добрый вечер, молодые люди, - сказал он.
- Вечер добрый, батюшка, а нам бы бутылочку по поводу святок, - просто и нагло сказал Куликов. И из темноты, где светился огонёк самокрутки, послышался смех.
- Да и закусочки бы, - «покойник» добавил.
- Вы же комсомольцы, разве ж можно вам святки праздновать, да так наряжаться? -  выглядывая из-за спины священника, продребезжал вдруг дьякон.
- Мы, Африкан Савельевич, художественная самодеятельность, - ответил тут же Геша Куликов. - А вот ты, что за элемент…
- Сам ты элемент! - попадья очнулась. Сунула «покойнику» свёрток с пирогом и даже подтолкнула с крыльца: - Идите с Богом…
- А бутылку?
- Идите-идите…
- Пошли, ребята, - сзади из темноты крикнули.
- Пошли! - отвернулся и махнул рукой покойник.
И кто-то проорал дурашливым голосом:
- Ох-ты, ах-ты – зелёная ограда!
Раскулачили попа – так ему и надо!
Отец Василий обернулся на храм – перекрестился.
Вернулись в тёплую избу, сели снова за стол…
Опять шаги на крыльце и стук в дверь. Попадья снова пошла открывать. Голос из сеней женский послышался. Вошла мать Кольки-рыжего Ирина, за ней матушка-попадья, поплотнее прикрыла дверь…
- Вечер добрый, с наступающим, -  не снимая полушубка заговорила Ирина. - Я чего пришла-то…
    - Да ты к столу иди, кума, - перебил её священник.
    - Нет уж, сперва послушайте: к Чернову-то из города приехали милиционеры. Чего-то и за Колькой моим присылали парнишку…
- Был тут твой Колька, - попадья перебила.
- А чего был-то?.. Баламут тоже… - Ирина сбилась. Ослабила узел платка на шее и присела на лавку у двери. - Я чего думаю-то… Вы бы уезжали прямо сейчас в город. Яша Сидоров отвезёт. А оттуда и ещё куда, затеряетесь… Вон, Окуневы, не стали ждать, когда раскулачат да вышлют – сами уехали, ничего, устроились, письмо было недавно…
- Да мы ведь ничего против власти не делаем, - попадья перебила разговорившуюся бабу.  
- Отец Анатолий тоже ничего не делал, - напомнил тут дьякон и выглянул опасливо в окно – с улицы слышался собачий лай.
- А ведь нашли бы мы, где в городе остановиться… - попадья уже вопрошающе на отца Василия смотрит.
- Спасибо тебе, кума, с праздником тебя. К столу тогда уж не зову, а пирожка не откажись – возьми, - сказал отец Василий, обратившись к Ирине.
Попадья, поняв его, подала ей пирог и выпустила за дверь.
- Прощай и ты, отец Африкан, - сказал священник. И дьякон, перекрестившись, вышел из-за стола и стал одеваться.
Попадья закрыла за ним дверь на крючок.
- Помолимся, матушка, - сказал отец Василий и встал на колени лицом в красный угол. Попадья встала рядом…
И когда на крыльце снова послышались шаги и в дверь требовательно постучали, отец Василий сам пошёл открывать.
- Гражданин Смирнов Василий Иванович? Собирайтесь, вы арестованы.
Часы пробили полночь. Наступило 14 января 1935 года. Васильев день.
- И меня берите, - попадья на милиционеров кинулась.
- Надо будет – возьмём, - легонько оттолкнул её румяный парень в белом полушубке и ушанке с красной звёздочкой.
- Прощай, Мария, - отец Василий поклонился жене, запахнул тулуп и вышел из дома…
Где-то в другом конце улицы слышался смех, взлаивала собака…
Сани с тремя милиционерами и арестованным священником, влекомые бодрым жеребцом, проехали мимо храма Василия Великого и по чёрной ночной дороге поехали в сторону города. Звёзды и месяц светили ярко, мороз по примете предвещал хороший урожай в наступившем году…


 

ВОЛЧЬЯ КРОВЬ

 В долгие зимние каникулы написал рассказ...

ВОЛЧЬЯ КРОВЬ
- Опять завыл… Точно, он, не ошибёшься… Но не может ведь этого быть… Не может, не может…
     Лунный свет пробивается в неплотно задёрнутое окно. Холодный, ночной, леденит душу, как волчий вой. И силы нет встать и задёрнуть тряпичную занавеску…
     А может, это и не было никакого воя? От одиночества, что угодно может почудиться… Нет, одиночества он не боится, он любит одиночество…
     Изба родительская ещё крепка, печь натоплена жарко. Запас картошки, капусты и прочей овощи в подполье имеется. Даже телевизор у него есть. Но не хочется и смотреть-то. Чего он там не видел? Надоело… До весны будет один, в апреле соседи-дачники приедут. Да ещё Колька-скупщик на следующей неделе должен заехать, до большака-то придётся к нему на лыжах идти…
     Опять завыл. Нет, не почудилось – вон, сучка в конуре на улице заскулила.
     - Ничего, небось не сунется!..
     Волохов всё же поднялся. Сунул ноги в растоптанные валенки, накинул фуфайку, шапку на голову приткнул, вышел на мост, соединяющий избу с двором и поветью (он не стал по примеру многих соседей разбирать двор на дрова), спустился на крыльцо… От мороза перехватило дых…
     Тишина, какой никогда не бывает в городе – полная тишина. В чёрном небе холодная россыпь звёзд и луна, разливающая свет на ночной мир – на тёмные дома деревеньки, белую равнину луга, зарастающего уже кустами, близкий чёрно-белый лес…
     - Чуя! - негромко позвал Волохов. Собака, брякнув цепью, лишь высунула из конуры нос.  
    Он пошёл к ней по скрипкому снегу.
    - Чуя, ко мне! - собака, метнулась под ноги, засучила хвостом.
     Хорошая  у него лайка, рабочая. Присел перед ней, взял руками голову, в глаза заглянул:
     - Страшно тебе, страшно… - И собака заскулила, отвела глаза, поджала хвост.
     - Ну, пошли, - отстегнул цепь, впустил в дом. В избу не взял (нечего собаке в людском жилье делать), на мосту оставил. Вынес ей похлёбку из белок. И собака, погремев миской, утихла за дверью.
     Распяленные шкурки белок сохнут у печки, ещё ворох уже выделанных висит на стене, тут же и несколько куньих шкурок благородным серебром отливают…
      Ночь Волохов промаялся, утром, сразу зарядив один ствол пулей, а второй дробью, пошёл в лес.
     Лыжи хорошо по старой лыжне скользят. Чуя бежит рядом, не работает...  И понятно почему – вон, ровной строчкой, волчий след.
     Волохов склонился над следом… Лапа ещё больше стала – сантиметров двенадцать в длину и девять в ширину.  Это уже от старости, раньше-то он лапу в комке держал. Уже не матёрый, а дряхлый… «Нет, не может быть… Сорок лет. Сорок лет…»
     Вот здесь он стоял, подняв морду на луну выл. «Что же тебе ещё надо от меня!? Чего хочешь? Собаку сожрать? Меня убить? Ну, попробуй…»
     
     Никто не откликнулся на вой Серого в эту ночь, как и прошлую. Некому. Неделю назад  всю стаю, всех четырнадцать, положили городские охотники в заречном лесу… Серый давно одиночка, но держался вблизи стаи,  кормился тем, что оставляли ему сородичи. После того, как в позапрошлую зиму сохатый копытом пробил ему грудь, он уже вовсе не мог охотиться, обходился падалью, пробовал мышковать…

     Вдоль следа Волохов прошёл в лес… Не сазу вспомнил и понял, что лес этот и есть та самая «большая выгорода», в которой в то давнее лето он пас стадо. Он резко свернул, ушёл от старого следа. Наст хорошо держал, шлось легко. Лишь через несколько километров Чуя облаяла белку, которую Волохов взял легко – глаз у него зоркий и рука крепкая. Потом и вторую белку взяли, и третью…
     И вечером, сидя у печного огня, он думал о том, что, конечно, это не тот волк… Просто, крупный старый волчара остался без стаи…
     Вспоминалось давнее. Был он тогда просто Мишкой. Жил тут, вот в этом доме, с матерью и старшей сестрой. Отца он почти не помнил, тот рано умер, так и не оправившись от фронтовых ран. Голодно жили, потом получше, но всё равно тяжело… Сестра уехала учиться в город  и больше уже не вернулась в деревню, мать ломила на ферме. Он, как мог, помогал. Окончил среднюю школу и тоже пошёл в колхоз – разнорабочим.
     Было ему в то лето восемнадцать. Запил колхозный «гуртоправ» (так писалось почему-то в документах, а попросту – пастух). Вот его, Мишку Волохова, и нарядил председатель: тебе, мол, это дело знакомо. Пастух Матвей Иванович жил в соседнем доме, и, бывало, брал Мишку с собой подпаском.
     В те дни неподалёку встал табор. Давно уж не бывало цыган в их краях – появились… Как-то днём в выгороду, огороженный забором кусок леса, где паслось стадо, приехал на лошади цыган…
     И договорились они… Хорошие деньги цыган предложил. Мишка не отказался.
     Мать из последних сил вкалывает, сестре в город отправляет – деньги, продукты. «Я всю жизнь в навозе, пусть хоть дочь по-человечьи поживёт», - говорит она. Мишке обидно – ему тоже хочется «по-человечьи».  Но, нет, он не о себе, о матери думает (сам себя так уговаривал – помогу, мол, матери).  А когда получил от цыгана деньги, так и не отдал ей, но и потратить не сумел, не придумал даже, на что потратить…
     Так всё сделали цыгане, что все и поверили, будто двух коров волки задрали («обглоданные» кости были тому подтверждением).  Только удивлялись, что летом.
     Устроили местные охотники облаву. Нашли в округе три логова.
     Мишка Волохов тоже в охоте участвовал – старая отцова одностволка в доме была. Он то и выстрелил, когда метнулась из-под выворотня серая тень. Волчица с визгом закрутилась на траве, будто пытаясь укусить себя за хвост. И замерла.
     В норе нашли четверых волчат…

     Серый возвращался с охоты. В лесу было опасно. Запах человека (страшный для любого зверя) чувствовался везде. Уже несколько раз слышал Серый вдалеке гром выстрелов. Но надо было кормить волчицу и волчат – и своё волчье дело он совершил. Поймал и придавил зайца. В зубах нёс добычу к логову. И чем ближе – тем сильнее этот опасный человеческий запах. Он уже непереносим! И Серый ушёл бы, спрятался бы, если бы… Он оставил добычу в траве и осторожно пошёл к логову… Запах человека и запах крови, волчьей крови, оглушал.
     Не было волчат, не было волчицы… Серый остался один.

     Цыгана в райцентре на рынке с мясом взяли (всё-таки не поверил участковый и опытные охотники в волчье нападение). Цыган сразу и пастуха сдал, у которого купил колхозных коров.  Дали Мишке Волохову пять лет.  
     С волками жить – по-волчьи выть: блатные волчьи повадки он крепко усвоил за те годы.
     
     В ту зиму волки, собравшись в стаю, бродили вокруг деревни, сожрали почти всех  дворняг. Люди опасались на лошадях за деревню ездить. Снова облаву устроили. Ушёл за флажки только матёрый вожак. С тех пор волков у деревни долго не видели.

     Через пять лет Волохов вернулся домой (решил всё-таки с волчьей жизнью завязать). Снова в колхоз устроился. Зимой поехал к дальним стогам… Вилами стожок в розвальни перекидал, верёвкой стянул, сам с боку приладился. Понукнул лошадку. Темнело уже, но дорога была хорошо известна и ему, и лошади. Волков давно в округе повывели…
     Волохов знал, что нападают они стаями… Этот был один – огромный серый хищник. Выскочив откуда-то сбоку, сразу нырнул под лошадь.  И она пала, и потроха, вывалившиеся на снег, дымились.
     Волохов кинул в волка топор. Мимо. Взял наизготовку вилы. Волк стоял, смотрел безжалостными жёлтыми глазами. И вдруг закинул голову и завыл. Ему отозвались.  И вскоре стая в десяток голов рвала  на глазах Волохова мёртвую лошадь.
     Он бежал по санной дороге двенадцать вёрст, оступаясь, падая, проваливаясь под наст… И в ушах стоял тот вой… И от боли и бессилия Волохов и сам выл…
     Он уехал в город, там встретил лагерных приятелей, и закружила его опасная весёлая жизнь. Через год снова сел. Теперь уже на десять лет. От звонка до звонка отбыл.
     Освободившись, в деревню уже не поехал (мать к тому времени умерла), но и с прежними друзьями-приятелями завязал. Первое время перебивался на разных работах – рыл канавы, разгружал вагоны. Не по нему это было. Но и работать на заводе, опять же «от звонка до звонка» - не хотел. Приятель позвал –  и он устроился работать в пожарную охрану, сутки через трое. А в свободные от дежурств дни стал ездить на охоту.  Каждый год брал лицензию на лося (да случалось и без лицензии добывать), зимой – заяц, белка, куница…  
Не женился, хотя «подруги» были. «Я одинокий волчара», - сам о себе говорил. С сестрой не дружил, редко виделись. В деревне тоже очень редко бывал…
     Но когда сестра решила дом продавать (дом на неё был записан), купил у неё (родной дом купил!). Захотелось поближе быть к лесу и охоте…
     Весной приехал – вспахал и засадил огород, летом подладил дом, осенью окончательно переехал (впрочем, однокомнатное логово за собой в городе оставил). С покупателем пушнины он давно уже был знаком, знал, что на жизнь себе заработает…
     
     И снова этот вой. И Волохов застонал-завыл – от одиночества, от понимания, что жизнь его мимо… Мимо счастья… Мимо любви…
     Он схватил ружьё, сунул в карманы патроны с пулями, вставляя на ходу патроны в стволы, выбежал. Собаку не стал звать, один пошёл за ограду и сразу увидел его – в лунном свете, подняв морду, воет…
     Волохов выстрелил, но волк даже не шевельнулся.  «Ах ты… Ах ты…» Волохов подошёл ближе, прицелился, выстрелил… Волк вздрогнул, присел, но тут же поднялся и не быстро, прихрамывая, побежал к лесу. Волохов, вышвырнул горячие гильзы, вставил новые патроны и по насту пошёл за волком, по кровавому следу. Снова выстрелил, увидел, как опять упал волк. Но поднялся и, вскинув морду, снова завыл… Волохов провалился по пояс, не стал выбираться на твёрдое, встал на колени, плотно вдавил приклад в плечо, поймал на мушку лобастую волчью голову…
     Справа и слева обступали его неслышные серые тени…
     
     

 

БЕССМЕРТИЕ МИХАИЛА СОПИНА

Бессмертие Михаила Сопина

Я познакомился с ним в середине 90-х. Прочитал первые, изданные в Вологде книжки. Многие строчки из этих книжек сразу в память врезались… «Стой, человек…//Застыл я не дыша…//Ржавь проволоки, вышки да берёзы…//Я камень сдвинул, а под ним душа, //Прильнул к травинкам – зазвенели слёзы»… Или: «… Только что же ты, Родина, что же…//Никогда я не бил наугад.//Я по крику, по хрипу, по стону//Различу своего и врага»…

Однажды знакомый писатель спросил: «Хотите познакомиться с Сопиным?» «Хочу», - я ответил. И вскоре мы встретились. Сопин назначил время (был яркий весенний или летний день) и место – в центре Вологды, на площади Революции…

По фотографии я знал его: седые волосы, впалые щеки, глаза...  Взгляд его был – протыкающий. Ладонь – острая, узкая, сухая и твердая.

- Сними с себя маску поэта и покажи всем свою рожу! - первые его слова. (Я тогда ещё и стихи писал). И дальше, не давая опомниться, сказать что-то: - Писать нужно так, как будто держишь в руке гранату с выдернутой чекой! Писать без внутренней силы – все равно, что читать «Отче наш» с матюгами!

Надо ли говорить, что я был поражен. А он (потом уж я узнал) всегда так – сразу главное, сразу – в душу.

О чем-то мы говорили… Я не помню. Да еще его фраза: «Я жил на Северном Урале – долго и мучительно». Подписал он, очень сдержанно и две книжки свои книжки…

И потом встречались, разговаривали. Он хорошо относился ко мне. Но всегда в нем чувствовалась энергия взрыва, та самая «граната с выдернутой чекой».

Было какое-то собрание литераторов, и один из авторов представил свое (очень слабое) произведение под названием, - ни больше, ни меньше, - «Дюймовочка». «Это не Дюймовочка, а дерьмовочка!» - первым сказал Сопин. Он был прав, и что там еще было обсуждать?.. В тот же вечер он, нечаянно, не то что бы обидел, задел меня. Я вышел на крыльцо (дело было в одной из библиотек Вологды), и тут же за мной выскочил Михаил Николаевич. И он извинился. Смеялся, хлопнул меня по плечу, предложил выпить…

Я не мог стать его другом – в силу возраста, многих других причин. Но Михаил Сопин стал для меня очень важным, дорогим человеком.

Я помню его последнее выступление в филармонии на кануне или в сам День Победы 2004 года. Оказывается, привезли Михаила Николаевича уже из больницы. Туда же и увезли сразу после выступления. Было видно, что он болен. Но он исполнял свой солдатский долг. И исполнил его до конца. Он умер 11 мая 2004 года.

В фильме Александра Сидельникова, замечательного режиссера, убитого снайпером в октябре 93-го у «Белого дома» «Вологодский романс», Сопин сказал, кажется, так: «Россия – это, все-таки, бессмертие».  Поэт Михаил Сопин – неотделимая часть бессмертной России.


Михаил Сопин

*   *   *
Иду среди скопищ и сборищ
Глупцов и пророков.
Иду издалёка,
Бог знает, в какое далёко.
И темную ношу несу я,
И светлую ношу.
И друга в печали,
И недруга в скорби не брошу.
Под таинством неба иду я,
По таинству поля.
Людская неволя во мне
И Господняя воля.


1941

Ни седоков,
Ни окриков погони –
Видений бег?
Сквозь лунный хуторок
В ночное поле
Скачут,
Скачут кони
В ночное поле.
В призрачность дорог.
Вбирает даль,
Распахнутая настежь,
Безумный бег,
Срывающийся всхлип.
Им несть числа!
Ночной единой масти
Исход коней
С трагической земли.
Багровый свет –
То знаменье иль знамя?
Предвестный свет
Грядущего огня...
Я жив ещё
И до конца не знаю,
Как это всё
Пройдёт через меня.

* * *
В каком это будет году?
Буранами,
Яровью ль синей
Я прежней Россией пройду,
Представ перед новой Россией.
Упрека не выскажу я,
Свободный от плёток,
От клеток.
Я клял тебя –
Раб пятилеток.
Я был им.
И жил не живя.
Привет тебе, век, исполать,
Приветь меня, вечного мима!
О чём не пришлось мне желать –
Всё мимо:
Ни дома, ни дыма.
Бог с ним, двум смертям не бывать.
Успеть бы к родимой купели.
Не стоит меня отпевать.
Ещё в колыбели отпели.
Дождями прибьёт лебеду.
Домой,
Через степь,
По туману
В простор на закат я пойду
И степью туманною стану.

2.

Осень 2015 года в Вологде издана новая книга выдающегося русского поэта, человека трагической судьбы Михаила Сопина. Вот что пишет в предисловии к книге вдова поэта Татьяна Сопина: «Регулярно записных книжек М. Н. не вёл. Заготовки к стихам и мысли он записывал где попало: на полях и оборотной стороне машинописных листов, на конвертах, обрывках бумаги… Ему хорошо думалось на ходу, но он плохо видел, а очки на улице не носил. Во время прогулок мы брали с собой записную книжку, которую несла я, и время от времени останавливаясь, Миша говорил: «Запиши!» Причём, записывать надо было сразу, а то шли вариации, и случалось, первый вариант (может, лучший) мы уже не могли вспомнить… Мы нашли красный глянцевый блокнот, и я стала заносить туда афоризмы, шутки, мысли, которыми, бывало, так и сыпал Михаил под хорошее настроение. Там же находили приют заготовки для стихов и рецензий… Когда Миши не стало, я переписала Красный блокнот по разделам. Добавила яркие фразы из «заготовок»… Так подборка стала обретать глубокий, порой трагичный характер…»


Михаил Сопин

У придорожья времени
(из книги «Вмерзая памятью»)


*   *   *
Скуден дух?
История права,
Отторгая мёртвые слова.

*   *   *
Мне по силам –
До смерти нести расчехлённое знамя.
Как с пылающей памятью жить мне?
Земля, помоги.

*   *   *
Какой команды ждать ещё нам?
Народ бессмысленно сердит.
Душа кутёнком истощённым
В бездонность Памяти глядит.

*   *   *
Война, война.
Распятый страхом тыл
Застыл.
Мой длится путь по лихополью.
Я общества щадящего не помню.
Безвременьем убитых не забыл.

*   *   *
На столетье вперёд мы устали…

*   *   *
… Но в сердце смертном
Три колодца
Материковой глубины:
Былое – без конца и края,
Грядущее – без берегов,
И нынешнее – где сгораю
От брани братьев и врагов.

*   *   *
Мир проигрывает раунд.
Хлеб золой боёв пропах.
Мои мысли отмирают.
Мои просьбы догорают
На обугленных губах.

*   *   *
За сто лет выплакано столько слёз, что к прошлому, наверное, можно плыть на лодке… Слёзы – признак человека: и радость, и скорбь тоже.

*   *   *
Строят невольники волю
Не на года, на века…
Пафос, запёкшийся болью
В светлых зрачках дурака.
*   *   *
Вы слышите – были мы, были
Кочующей горсточкой мыслящей пыли…

*   *   *
Почти бессмертна и почти жива
У придорожья времени трава.

*   *   *
Я видел жизнь
Без войн, без зон, без плача…
Мне снился сон.
А наяву – иначе.

*   *   *
Тягостен не столько сам крест, сколько наши представления о нём. С другой стороны, крестная наша ноша становится двигателем жизни. Большею частью мы живём догадками о самих себе – о своих радостях и страданиях. Надо знать, что страдания – это невостребованная радость. Они будут мучить тебя, пока не поймёшь: что же жмёт, давит, почему так тяжко… За этим последует осознание, что крест – это жизненная энергия. Она заставляет искать, работать.

*   *   *
Хочешь быть понятым – стремись быть понятым, ибо от косноязычия уже дышать в этом мире нечем.

*   *   *
Грустно, что для любви отпущено так мало времени. Больше для её уничтожения… Пока.

*   *   *
Мы расстаёмся,
Двигаясь по кругу –
Внушал себе, трусливому вралю!
Так долго надо жить,
Чтобы друг другу
Сказать три слова:
Я
Тебя
Люблю.

*   *   *
Недолюбленность дышит нам в затылок. Надо понимать, что людей с таким грузом много, но они лишены умения выразить себя словом…

*   *   *
Букв на чистой бумаге полоски – отголоски, от нас отголоски…

*   *   *
Стихи надо писать так, будто держишь в руке гранату с выдернутой чекой.

*   *   *
Одиночество – как профессия… И в этой профессии рождается поэзия.

*   *   *
В робе потёртой,
Без имени-отчества
Бродит по жизни
Моё одиночество.

*   *   *
Две свечи в ночи – уже перекличка: «Я есть. Иди. Смотри».

*   *   *
И скользя в перемётном снегу, я по вымыслу жизни бегу.

*   *   *
Не надо мне побед, в которых Бога нет!

*   *   *

Ты один, я один, каждый смертный один!
Вместе – пасынки века.
Я ищу тебя средь лиховертных годин –
Где ты, Сын человека?

*   *   *
Жизни отдай всё, а смерти поможет мгновение.


*   *   *
Дождик. Ветер. Ливень. Иван-чай.
Провода от влаги поседели.
Я кому-то говорю: прощай!
Времени?
Безвременью?
Себе ли…

Биография

Михаил Николаевич Сопин

Родился в 1931 году на Курщине. Отец – испытатель на Харьковском танковом заводе, мать – рабочая.
Пережил оккупацию – частично в Харькове, частично в селе, вблизи которого проходил фронт Курской битвы. Посильно оказывал помощь выходившим из окружения в 1941-42 годах. Принимал участие в боях в армии генерала Москаленко. Дошел до Потсдама. Отца потерял еще в 1938 году, а в войну – деда, младшего брата, некоторых товарищей детства.
В послевоенный период трудился в колхозе, закончил ремесленное училище, работал на заводе токарем.
В первый раз был арестован за хранение оружия в 1951 году, отбывал на строительстве Волго-Балта. Вторично – по ст. указа от 4.06.47. Срок в 15 лет отбывал в пермских северных лагерях («Красный Берег» и другие). Последние пять лет – на поселении Глубинное Чердынского района (предприятие «Спецлес»).
В лагере закончил заочно десятилетку, немного учительствовал (по вечерам, «без отрыва от основной трудовой деятельности»), но по несогласию с требованиями дирекции школы отказался. Там же, в лагерях, начал всерьез писать стихи.
По отбытии срока переехал в Пермь. Трудился сантехником, имел семью, двух сыновей (старший сын Глеб погиб в армии в 1990 году). Но его не печатали. Однажды в отчаянии обратился к известному критику В.В. Кожинову, и тот Михаила поддержал, но оказалось, что для того, чтобы эти пожелания превратились в действие, нужно переехать в Вологду.
В Вологде получил поддержку местной писательской организации. В 1985 году вышел его первый сборник «Предвестный свет», в дальнейшем – сборники «Судьбы моей поле», «Смещение», «Обугленные веком», «Молитвы времени разлома», «Свобода – тягостная ноша». С 1991 года – член Союза писателей России.
Умер 11 мая 2004 года. Похоронен в Вологде.

ДВЕ ДУЭЛИ

ДВЕ ДУЭЛИ
Пушкин, казалось бы, шёл по жизни верным прямым путём: вольнодумство и фрондёрство юности; взросление, мужание; и полное жизненное и творческое мужество – семья, близость к царю, "Клеветникам России", "Капитанская дочка", "Памятник", духовные стихи – "Отцы пустынники", "Пророк" и т.д. Кажется, вот – человек взошёл на жизненную и духовную высоту…
И падение (с религиозной, православной точки зрения безусловное) – дуэль. Готовность убить человека, готовность самому быть убитым (по законам того времени, погибшие на дуэли приравнивались к самоубийцам, со всеми вытекающими последствиями – нельзя отпевать, нельзя хоронить на общем кладбище). Но ведь ещё и принуждение противника к этим же деяниям, ведь отказаться-то от дуэли, не нарушив неписанного дворянского "кодекса чести" Дантес не мог. И он принял вызов.
Но и у смертельной черты, уже получив роковое ранение, что делает Пушкин? Находит силы для выстрела и даже выражает своё удовлетворение тем, что попал…
А что было бы, если бы Пушкин убил Дантеса?
Да, вроде бы, и ничего… Ну, убил бы и убил. Он, Дантес тот, и так для нас как бы и не существует после дуэли, и не интересно, что там с ним стало…
Но! Убей Пушкин Дантеса – это была бы катастрофа для всей русской жизни. Пушкин – убийца. Нет. Невозможно! (А ведь хотел, хотел он именно убить, иначе бы и не выстрелил). Ведь это в каждом бы из нас подспудно было: убить можно. Но ведь нельзя! И ведь это же трагедия человека, если всё же убивать приходится, на войне, например…
И Пушкин по Высшей Воле не стал убийцей; и ему были дарованы почти двое суток физических страданий, просветливших дух; и он умер, простив врага, покаявшись и причастившись… Воистину величественный уход… (Когда В.И. Даль поправлял подушки на его постели, сказал: "Ну что же ты, смелее, выше, выше…" И в предсмертном бреду – гениален!)
… А уже через несколько лет после дуэли на Чёрной речке Белинский писал: "Несчастная русская поэзия вновь понесла тяжёлую утрату – убит Лермонтов".
Лермонтов и Мартынов знакомы были задолго до встречи в Пятигорске. Давно уж знал Мартынов его, Лермонтова, едкость, злые шутки… Почему же не стерпел, не ушёл в сторону, не отшутился? Кто-то подначивал, подталкивал?.. Но случилось то, что случилось. Мартынов вызвал Лермонтова.
По жребию поэт стрелял первым – он выстрелил нарочито в воздух. Мартынов и этого ему не простил – был в выстреле точен.
Вся жизнь Лермонтова, кажется, метания от демона к Ангелу, от молитвы к "и скучно, и грустно…" Но вот этим последним своим выстрелом, выстрелом в воздух, даровавшим и Мартынову возможность прощения и примирения – всё отмёл. И не дано уже было ему страдать – ушёл на высшей точке проявления духа.
… Известно мнение царя: о смерти Пушкина жалел; узнав о смерти Лермонтова, сказал: "Собаке собачья смерть".  Что ж, и цари ошибаются. Но не ошибается в своей любви народ. Пушкин и Лермонтов – два дуэлянта, не ставших убийцами, два гения русской поэзии…
…Русская поэзия от Ломоносова и Державина, через Батюшкова и Жуковского явившая миру Пушкина; русская поэзия, одарившая нас творениями Лермонтова, Боратынского, Тютчева; русская поэзия, явившая нам как вечную но светлую печаль, как радость и утешение, Есенина и Рубцова; русская поэзия – отними у нас всё остальное – спасёт русскую душу.
 

ДРУЖОК. НОВОГОДНИЙ РАССКАЗ

ДРУЖОК
новогодний рассказ
- А Серёжа написал письмо Деду Морозу? - тревожно спросила  десятилетняя Катя про старшего брата. На ней длинная розовая ночная рубашка с весёлым медвежонком спереди. Её длинные золотистые волосы уже распущены,  лишь уцепилась за ухом заколка…
- Завтра напишет, - ответила мама, достала из волос дочки заколку и взяла у неё листок в клетку, сложенный вчетверо, подала отцу, который пил чай из большой кружки и что-то читал в газете на странице рекламы.
- По пути на работу зайду на почту и отправлю, - сказал отец и положил Катино письмо в нагрудный карман клетчатой рубашки.
- Не забудь, только, - озабоченно сказала Катя, - пять дней осталось… Четыре уже…
- Не забуду, иди, спи.
Она шагнула из кухни и вдруг ещё остановилась, убедилась, что дверь в комнату плотно закрыта, и почти шёпотом проговорила:
- Мне кажется, что Серёжа не верит в Деда Мороза.
Отец включил телевизор, где шли вечерние новости, а мама тщательно вымыла и вытерла чашку и сказала всё стоявшей  дверях Кате:
- Он же знает, что кто не верит в Деда Мороза, в того и Дед Мороз не верит...
Катя ушла в комнату, тоже легла в свою кровать, уютно закуталась в одеяло, так, что уже и не хотелось протягивать руку к столику, на котором лежит книжка «Сказки». Вздохнула и всё же нарушила  маленький свой уют, высунула руку, взяла книгу, раскрыла, снова устроилась поуютнее… Серёжа читает на своей кровати в противоположном углу комнаты…
- Серёжа, а ты будешь писать письмо Деду Морозу?
- Отстань!
Серёжа учится в седьмом классе. Он мечтает о том, как вырастет и будет жить один, и ему не будет мешать Катя, и  иногда он будет приходить в гости к родителям… «Катя такая глупая и надоедливая, ей уже десять лет, а она всё в Деда Мороза верит!», - думал он.
Серёжа, может, и написал бы письмо (подарок-то хочется получить), если бы не приставала к нему Катя.
Он поднялся с кровати, натянул штаны и пошёл в кухню. Лопатки у него треугольно торчат, на плече заметны, будто верёвочки, мышцы, на кистях выделяются вены и на шее синяя подрагивающая жилка. Он похож на жеребёнка, готового каждое мгновение взбрыкнуть.
- Чего бродишь? - спросил отец.
- Пить, - коротко ответил Серёжа, наливая в стакан из графина тепловатую кипяченую воду и одновременно заглядывая в телевизор, где как раз в новостях показывали Деда Мороза.
И как же можно верить в него, если Серёжа даже этого артиста знает!
- Ты будешь писать письмо? - спросила мама, сидевшая за столом рядом с отцом, одновременно смотревшая телевизор и пришивавшая оборванную петельку на куртке Серёжи.
- Нет! - Голос у Серёжи резкий, колючий, и от того кажущийся грубым.
- Тебе и подарка уже не надо? - тоже резко спросил отец.
- Не надо, - отвечает Серёжа.
Но, выходя из кухни, как бы небрежно намекает:
- От планшета бы не отказался…
Когда он уходит в комнату, мать говорит:
- У него сейчас возраст такой…
- Да ещё теснота эта, - отец отозвался. - В деревне летом совсем по-другому… - Замолчал, не договорив, а потом сказал еще: - Чего и делать уже не знаю.
- Съездим куда-нибудь хоть в зимние каникулы, - сказала мать, затянула узелок и оборвала нитку.
- Съездим…
- И подарок надо ему…
- Надо…
- Чего там Катя-то?..
Развернули её письмо: «Дорогой Дед Мороз подари мне пожалусто колечко с зелёным камешком. Катя».
… И вот новогодняя ночь.
Дети сразу предупредили, что будут сидеть до двенадцати ночи. «Сидите!» И они досидели: играли все вместе в настольную игру, смотрели телевизор, зажигали в темноте бенгальский огонь, ели всякую вкуснятину. Когда часы на кремлевской башне отбивали последние секунды уходящего года, Катя уже клевала носом. Да и Серёжа-то усыпал…
Но вот сейчас он не спит. Лежит и думает.
Думает о том, что когда-то он верил в Деда Мороза, писал ему письма и всегда находил под ёлкой то, что просил. Но была у него заветная мечта, о которой ни родителям не говорил, ни Деду Морозу не писал.
… В детском саду готовились к выпускному утреннику, и воспитатель сказала: «Принесите любимую игрушку». Готовили с этими игрушками танец. И он принёс своего Дружка, мягкого пушистого щенка, который был у него давно-давно, с того времени, которого он ещё и не помнил. Он любил играть с Дружком и всегда брал его к себе в постель, и там они вместе путешествовали и совершали подвиги…
И был выпускной утренник. Стихи, танцы. Родители сидели на скамейках и смотрели на детей. Его папа снимал праздник на видеокамеру. И до сих пор ведь та запись на полочке с дисками. Но Серёжа не любит её смотреть.
Так он переволновался тогда, и такая была там суматоха после выпускного, что не сразу и хватились Дружка. А детский сад был далеко, через весь город надо было ехать. Мама звонила туда, кажется, по телефону. Нет – не видели. Потом они уезжали на лето, потом первый класс. Так и потерялся Дружок. Но не забылся. И всё же он никогда не просил Деда Мороза… А теперь-то уж и вовсе…
И жалко Серёже, и обида на самого себя, что не попросил тогда, когда верил. И на родителей обида, и… Катя что-то говорит во сне, и во сне-то она говорит!..
Вспомнилось (или уже снилось?) лето – деревенский простор, лес, река. С дедом на рыбалку пошли. И не клевало. И дедушка так переживал, что у внука не клюёт, что сказал наконец: «А ты помолись!» Серёжа мысленно говорил: «Отче наш, иже еси на небесех…», как читал в детском молитвослове, подаренном мамой, и одновременно просил: «Пусть рыба клюнет, пожалуйста!» И рыба клюнула!
«Отче наш, иже еси…»
… - Серёжа! Серёжа! Там и тебе, и тебе! - кричит шёпотом Катя, и крутит рукой, и посверкивает на руке колечко с зелёным камушком.
Серёжа быстро натянул штаны и побежал во вторую комнату. Родители уже не спали, а может и не ложились.
Под искусственной ёлочкой, установленной на столе и украшенной гирляндой с разноцветными лампочками – два пакета с конфетами. И планшет!..
- А вот тут-то! - Катя кричит уже во весь голос.
С другой стороны ёлочки сидит Дружок – друг его детства.
- Он есть, - прижимая игрушечного щенка, говорит Серёжа.
- Ещё бы! - подтверждает отец.
Мама ничего не говорит, обнимает Серёжу и Катю.



 

О ЛЮБВИ. ЕСЕНИН И РУБЦОВ

О ЛЮБВИ
20 век дал России много поэтов – замечательных, интересных, хороших, великих, общепризнанных, полузабытых и забытых вовсе, всяких.
Но лишь двое стали воистину народными – Есенин и Рубцов. Оба стали любовью России, символами.
Иной человек, может, и не читал Есенина (ну, песню про клён-то всякий вспомнит), а спроси: "Любишь?" "Люблю", - ответит. И ответит искренне.
Находились и находятся, конечно, и такие, что открыто говорят: "Не люблю". Таких и русскими-то не считают, да и они об этом не жалеют. Но это всё-таки редко. Чаще бывает – прилюдно в любви к ним признаётся, а тайно ненавидит. Всю Россию ненавидит, ну, и Есенина с Рубцовым, как её выразителей.
И всё же, за редкими исключениями, любят их, любят как никаких других поэтов.
В чём же дело-то? Почему именно они – избранники?
Мне кажется так: оба не только стихи прекрасные писали (у обоих, кстати, при желании, можно раскопать и слабые стихи), но и прожили судьбу своего народа в своё время и отразили эту судьбу и в своих стихах и в жизнях, судьбах своих.
Есенин  предсказал в стихах и в жизни исход крестьян из деревни и вырождение их в городах. С какой любовью о деревне писал (ну, например: "Там, где капустные грядки красной водой поливает восход, кленёночек маленький матке зелёное вымя сосёт"). А что в городе? "Москва кабацкая", "Исповедь хулигана"…
Но у Есенина всё же был крепкий деревенский тыл ("Ты жива ещё, моя старушка…") У Рубцова и этого не было. По-настоящему деревенским человеком он никогда не был. Детство в детском доме, пусть и сельском, это не детство в семье. Да и семья-то была уже городская. Родители, покинув деревню в 1929 году Вологде жили, в Емецке, где и родился мальчик Коля, и отца он потом опять же в Вологде нашёл…
Рубцов отразил в поэзии и прожил сиротскую и бездомную русскую судьбу. Может, кому-то это покажется "слишком", но – всё это нынешнее "бомжевание", Рубцов предсказал и прожил ещё в 60-е годы.
Есенин показал начало (не явления, а понимания явления), смены архаической, крестьянской, деревенской культуры машинизацией, индустриализацией. «Милый, милый, смешной дуралей, // Ну куда он, куда он гонится? // Или он не знает, что живых коней// Победила стальная конница?»
Рубцов уже жил в этом процессе, да ещё не укореннённый сам-то ни в деревне, ни в городе. "Меня всё терзают грани меж городом и селом". И совсем уж пронзительно: "Не купить мне избу над оврагом и цветы не выращивать мне". Хотя мог бы уже и домишко купить, гонорары уже позволяли. Мог бы купить, а жить бы не смог в том доме… И не смог!
Алексей Башкиров, автор лирических миниатюр, в одной из них хорошо написал: "И Рубцов и Есенин погибли в городах, в родных полях их никто бы и пальцем не тронул". Верно. Но не жилось им в полях-то! Вот в чём дело-то. Никто же не гнал их в города – под архангельский дождик или в Москву кабацкую… Да и многое, кажется сами себе выдумали, все эти страдания… Но не выдумали! Потому что душа есть, и душа – болит. А у поэта особенно – за всё и за всех болит. Воистину: "Никто же их не бияше, сами ся мучаху". И в этом тоже наше, русское, отразили. И за это их любим.
Пили оба. Чем и дали повод для обвинений в пьянстве и алкоголизме. Обвиняют. Есть такие любители, даже из числа "ведов". Но скажите, поборники трезвости, может ли русский, да к тому же поэт, написав, ну, например: "… нёс я за гробом матери аленький свой цветок", - не садануть стакан?.. Может, конечно, и не садануть. Но какое же усилие надо для этого приложить… Пьянство, конечно, беда. Наша, русская. Ну, что ж – и здесь они наши.
"Скандалы". Оба отметились. Есенин и нарочито славу "скандалиста" о себе поддерживал (ну, хотелось ему так), о Рубцове "свидетельства" имеются…
Один нынешний вологодский журналист, тоже "ведом" себя считающий, прямо написал в газете местной: "… надо обязательно различать Рубцова поэта и Рубцова человека".  Поэт, мол, великий, а человек – "мягко выражаясь, не образец для подражания". Будто бы сам этот "вед" – образец чистейшей прелести. И будто бы Рубцов шизофреник какой-то раздвоением личности страдавший. Нет – Рубцов-поэт от Рубцова-человека неотделим. И Есенин тоже. И не- отделимость эту они доказали своими песнями, своими судьбами, гибелью своей…  Вот с такими, как тот журналист-"рубцововед", Рубцов, конечно, в драку лез. Потому что мы, русские, не любим таких… (ладно, не буду ругаться).
И перед обоими, как по большому счёту перед каждым русским, стоял главный вопрос –  вопрос веры.
Есенин вначале всеобщего безверия, официально провозглашённого, и, надо признать, в довольно большой части народа поддержку получившего (причины этого – отдельная большая тема), писал: "Стыдно мне, что я в Бога верил, горько мне, что не верю теперь". Значит, всё же верил. Но как уже изломана вера та была!
Рубцов же родился и жил в эпоху побеждающего (официально) атеизма (да ещё жил-то в детдоме, где даже семейного или какого-нибудь соседского влияния религиозного не мог испытать).
Но ведь вера-то на самом деле из жизни народной никуда и не уходила, оставалась она и в повседневной жизни, в деревнях особенно – и иконы были в домах, и в церковь ходили, и детей крестили; и в литературе русской, конечно, оставалась она (куда ж её денешь-то!), а литературу-то во всех школах учили. Да ведь и душа-то, душа-то – живая, Бога всегда знающая. Вот и слышал Николай Рубцов "незримых певчих пенье хоровое", и хотя еще не жалел о "растоптанной царской короне", но жалел о "разрушенных белых церквях". Ведь не как о памятниках архитектуры жалел. И знал, что "всякому на Руси памятник добрый – крест".
И тут, в главном, они наши, свои, родные…
И всё же – были ведь Блок, Маяковский, Пастернак, Заболоцкий, Твардовский (в "Василии Тёркине" приблизился он к народной славе), Передреев, Бродский в конце-концов (всякий может расширить этот список по своему разумению и вкусу). Но двое – Есенин и Рубцов – любовь наша, безоглядная и всепрощающая любовь… Почему они-то? Тайна сия велика есть. И в тайне этой – великая милость Божия к нам, русским. Милость подобная той, что не позволила Пушкину (первой, иногда и неосознаваемой даже, любви нашей) стать ни убийцей, ни самоубийцей.

ЖЕЛЕЗНЫЙ РУБЛЬ или СВОБОДА ПО ПРАВУ ЛЮБВИ

ЖЕЛЕЗНЫЙ РУБЛЬ или СВОБОДА ПО ПРАВУ ЛЮБВИ

Недавно в одной из городских библиотек встречался со школьниками, шестиклассниками. Возраст хороший: ещё сохранилась детская непосредственность, заинтересованность и в то же время – уже личности, уже на грани ребёнок-подросток…
И спросила девочка: «Почему и как вы написали рассказ «Железный рубль?». Что спросили про этот рассказ – неудивительно. Рассказ про шестиклассника, прогулявшего уроки…
И я не смог толком ответить. И вот уже после встречи сам с собой стал разбираться – о чём. Как раз об этой грани ребёнок-подросток. О том, что ребёнок – абсолютно свободный человек, свободный по праву любви – его все любят, и он всех любят. Потому что он хороший, потому что мама хорошая, папа хороший, тётенька хорошая…
И вот – эта свобода уходит, приходят обязанности, приходит и понимание того, что ты не для всех и не всегда хороший, ну, и, соответственно  - вокруг не все хорошие… И уже появилась «колея» - школа, уроки…
И вот мальчишка (я это! я!) сумел, хоть и на неполный день, вырваться из этой колеи. Ещё на день продлил себе детство.
И я верю, что возможность вырваться из «колеи» есть всегда. Всегда, потому что, каждый из нас – тот самый мальчик или девочка, и тот мальчик или девочка, по-прежнему – хорошие!
И «рубль» всегда при мне, как возможность, казалось бы уже и невозможной, свободы…

Вот этот рассказ…

ЖЕЛЕЗНЫЙ РУБЛЬ

Я учился в пятом или шестом классе. Приятель моего старшего брата уезжал куда-то далеко, в Сибирь, заходил к нам домой попрощаться. Увидев меня во дворе, подозвал и дал железную монету – рубль.
- Погуляй за моё здоровье.
Я зажал рубль в кулак и сунул в карман.
Весь вечер этот рубль не давал мне покоя, то и дело я нащупывал его, и он был тёплый от моей ладони. Мне почему-то особенно нравилось, что рубль не бумажный, а железный.
И засыпая, я думал, как буду завтра гулять "за здоровье" того замечательного парня. Я уже всё решил для себя.
Утром ушли на работу родители, брат. Уходя, мать потрогала мой лоб.
- Голова не болит?
- Нет, мама.
Я оделся в школьную тёмно-синюю форму с металлическими пуговицами, переложил монету в карман школьных брюк. И пошёл не в школу, а в центр города.
Утро было чистое, тихое. В своём районе я шёл так, чтобы не встретиться с кем-то из одноклассников или, тем более, учителей. Почему-то побоялся ехать на автобусе.
Лишь в центре города я понял, что вышел из дома рано – кинотеатр был ещё закрыт.
Мне совсем не думалось, что я поступаю плохо, прогуливая уроки. Наоборот – радостно было и немного тревожно даже здесь, где в это время меня не мог увидеть никто из знакомых.
Открылся киоск "Мороженое", и я, наконец, разменял рубль. Купил молочное мороженое в картонном стаканчике за десять копеек. Сверху мороженое было закрыто бумажным кружком, который я аккуратно снял и прилепил к стаканчику снаружи.
Теперь в моём кармане была целая горсть мелочи и, казалось, что денег стало ещё больше.
Я сидел в скверике, ел мороженое шершавой с округлыми концами палочкой, иногда тревожно взглядывал на редких прохожих. Мороженое быстро таяло от солнышка и моей руки, и остатки его я уже допивал.
Наконец, открыли кинотеатр, начали продавать билеты на первый сеанс. И я потратил ещё двадцать копеек.
Людей в зале было мало. Всего-то человек десять. "Интересно, а почему они здесь? Может, тоже убежали? Счастливы ли они также, как я?"
Нет, пожалуй, ничего такого я тогда не думал. Я смотрел фильм про какого-то влюблённого матроса. И долго ещё после того дня крутилась на языке дурацкая присказка главного героя фильма: "У матросов нет вопросов".
После тёмного кинозала солнечный свет ослепил. Я съел ещё одно мороженое, выпил газировки с сиропом из автомата. Почему-то не захотел прокатиться на карусели в детском парке. Оставалось лишь возвращаться домой.
Дома я разложил на столе учебники, будто бы делал уроки, лёг на диван, закрыл глаза и вспомнил этот день, ещё и не кончившийся. В кармане оставалось пятьдесят семь копеек, но я уже знал, что такого дня в моей жизни теперь долго не будет.
И никто не узнал о моём побеге. Даже в школе на следующий день не спросили, почему меня не было…
…Так и живу. Грех жаловаться – не хуже других. Но в кармане у меня снова железный рубль. И я всё-таки убегу. И вернусь.  
 

ВОЛЯ И ВЕТЕР ТАТЬЯНЫ БЫЧКОВОЙ

Воля и ветер Татьяны Бычковой
Татьяна Бычкова
***
Не знаю, что еще остается, кроме ветра и воли –
Только воля и ветер…
Мир разъят на такие неровные доли
На взрывающейся планете.
Мир разъят и распят, мир задушен, замучен.
Мира больше не будет?
Никакие уроки ничему вас не учат,
Безнадежные люди.

Татьяна Бычкова написала много, публикуется редко и маленькими тиражами.
Я не упустил возможности побеседовать с Татьяной Бычковой…

В рамки уложить нельзя…
- Немножко о себе расскажите.
- Родилась в железнодорожном роддоме города Вологды… В два года восемь месяцев написала первое стихотворение (записано в семейном альбоме мамой):
На дороге снег лежит,
С березки желтый лист летит,
По дороге «Победа» едет,
Надо и нам гулять.
Сначала училась в 18-й начальной школе на Чернышевского, это был старый деревянный дом с мезонином, сейчас его нет, сожгли. Потом училась в 9 школе. Потом училась в Питере, в «политехе». Там я ходила в литературное объединение на Нарвской заставе к Глебу Сергеевичу Семенову. Это легендарный питерский литературный наставник, к нему в литературное объединение ходили все. Кроме Бродского. Ходил к нему и Рубцов. Были там Кушнер, Соснора… Это все, конечно, еще до меня. Я попала в это литобъединение совершенно случайно. На метро доехала до Дома культуры. Спросила, есть ли там какая-нибудь литературная студия. Сказали, что есть. Я пришла, опоздала, села. Глеб Сергеевич спросил: «Девушка, вы не ошиблись?» Я говорю: «Наверное, нет». И правда – не ошиблась. Стала ходить. На лето Семенов дал нам задание. Осенью мы пришли на занятие, стали читать. Глеб Сергеевич выслушал, потом встал и говорит: «У нас тут в лито пишут много всяких стихов. Хорошие стихи, не очень хорошие, в рифму, не в рифму. Но все их можно уложить в рамки. А сегодня я услышал стихотворение, которое в рамки лито уложить нельзя. Да оно и ни в какие рамки не укладывается»…  Это он о моем стихотворении. Вот оно:
В прозрачном стакане,
В прозрачной воде
Серебряных крохотных
Воздухов стая,
Со дна поднимаясь,
Застенчиво тает.
Сто маленьких вздохов
О нашей беде,
Сто кратких уколов
И кисло во рту,
Как в детстве,
Как будто лизнул батарейку…
Вчера, уронив,
Не разбила тарелку…
Да, счастье со мною
Совсем не в ладу.
Вот брошу стакан –
Чтобы оземь и вдрызг,
Чтоб эта колючая кислая влага
Вся в землю впиталась,
Как слово в бумагу,
Чтоб счастье посыпалось
Сотнями брызг.
Это стихотворение нигде не публиковалось. Но зато я его до сих пор наизусть помню. Читала его и на семинаре в Вологде в 1993 году. Викулов, послушав, сказал: «Издавать и принимать»…
Здесь прерву рассказ Татьяны Бычковой и скажу, что, несмотря на рекомендацию самого Сергея Викулова, ее приняли в Союз писателей России гораздо-гораздо позже того семинара, лет через пятнадцать, наверное. Тому были разные причины. И одна из них –именно та, что подметил еще Глеб Семенов – стихи Бычковой не укладываются в привычные рамки.
Теперь уже я от себя скажу:  и сама Татьяна Бычкова не укладывается в привычные рамки. Она живет по законам поэзии, которые каждый поэт сам же для себя и пишет… Поэтому-то она, кажется, больше расстроилась, когда ее наконец-то приняли в Союз писателей, чем тогда, когда не принимали и не издавали…
Поэтому, наверное, и не нужно рассказывать про то, как менялись места работы Татьяны Бычковой – эколог на заводе, библиотекарь… Потому что главная ее жизнь – поэзия. Скажу только еще, что в детстве и юности  Татьяна мечтала быть океанологом. И разве это не поэзия?..

Татьяна Бычкова
Только воля и ветер…

***
Тот, кто ушел, обретает желанный покой,
Тот, кто остался, увидит рассвет и закат
Тот, кто умыл свои руки в невинной крови, тот уже за чертой,
Которую он преступил, и ему не вернуться назад.
Тело его – оболочка, в ней нет души
Это больной, или бешеный зверь – урод…
Ночь. Половина четвертого.
В этой мертвой тиши
Спит мертвым сном искалеченный мой народ…

***
Вброд – по колени, по пояс, по шею –
К дальнему берегу через реку…
Лишнего, к счастью, я не имею,
Все, что имею, я сберегу…
Сердца комок в глубине безнадежного тела,
Птенчик души и осколок слепого огня…
Помню лишь песню, которую бабушка пела,
Тихо сквозь сон в колыбели качая меня…

***
Тонкими нитями люди привязаны к жизни,
Смерть перережет их – шарик поднимется к небу.
Шарик души улетит в голубое пространство
И растворится в нем вместе с последним дыханьем.
Души, как дым, окружают усталую землю,
В этом потоке парят самолеты и птицы.
В этом потоке хочу навсегда раствориться…
Скоро ли?



Немного осени в коротких строчках

1
Разметает листья дворник –
Бесполезная работа:
Заметает осень дворик
От заката до восхода.
Заметает осень город
От рассвета да заката.
Переспелых листьев ворох…
И душа почти крылата
И почти свободна, если
Отлетает в неизвестность,
Озирая с поднебесья
Окружающую местность.

2
Осень. Ворох листьев вдоль дороги
И в лесу – шуршание и тишь.
Странные осенние тревоги…
Небо цвета мокрых крыш.
Голубой просвет подсвечен солнцем –
Ясное небесное окно.
Легкий дым себя свивает в кольца
Медленно, печально и давно…

***
Моя судьба не наказанье, не награда,
А просто мне совсем немного надо,
А просто я живу, смеясь и плача.
За неудачей следует удача.
И снова – ввысь, и снова – вниз, всегда – по кругу.
Сегодня – солнце, значит, завтра будет вьюга.
Любовь… тоска… нелепый плен… освобожденье…
И все сначала… Бесконечное движенье…

***
Все время не те люди, все время не те звуки,
Все время не те знаки с небес осыпались дождем.
Уже ничего не будет (зачем какие-то муки?)
Кроме листа бумаги, с которым всегда вдвоем.
Мы с ним доживем до завтра, а после до послезавтра,
А после, может быть, даже до смерти – и прямо в рай.
На завтрак – манная каша. Стихи неизвестного автора –
Та же манная каша – не хочешь, не доедай.
Оставь на потом немного. Поставь на поток дорогу.
Пусть небо штампует робот – попробуй, останови.
Ну что ты взываешь к Богу? Чего ты хочешь от Бога?
Бессмертья бесценный кобальт уже растворен в крови…

***
Тяжесть обиды ляжет на дно души.
Солнце померкнет, и утро вернется вспять,
Снова наступит ночь, чтобы снова не спать,
Чтобы глушить обиду и суд вершить –
Суд над самим собой. Кто еще виноват
Во всех бесконечных печалях, кроме Бога и звезд?
Вечный Строитель построил непрочный мост,
Мост, по которому сходят, кто в рай, кто в ад.
Может быть, кто-то сходит с ума по нему,
Кто-то восходит пешком к заветной звезде…
Вечный Строитель настроил мостов везде…
Скрипку настройте, и я вас без слов пойму.
Даже обиды мои растворятся потом
В теплом теченье гармоний… Уже молчу…
Солнце померкло. Ну что ж, зажгите свечу.
Мимо мостов пусть уносит вас вечный поток…

***
Я такая, как есть.
И другой никогда я не буду.
Все семнадцать свечей я зажгла, и они догорели.
Я похожа на солнечный свет, на обычное чудо,
На ночное соцветье, горящее в небе апреля.
Я похожа на кактус, на айсберг, на то, чего нету[1],
Я похожа на мелкую птаху, возможно, синицу.
Я одна прохожу по большому не белому свету
Босиком и в рубахе из небесного ситца.
Я к себе отношусь как к сестре василька и полыни –
Как к травинке любой, что растет то в пустыне, то в поле.
Я хочу быть свободной вовеки, и присно, и ныне.
Не пою я в неволе!
[1] «я знаю, как правильно это сказать по-русски: просто «нет»… использование просторечного варианта «нету» сознательно, это не ошибка и не опечатка… просто «я хочу быть свободной…», что свидетельствует о том, что я пока не очень свободна.


***
Не знаю, что еще остается, кроме ветра и воли –
Только воля и ветер…
Мир разъят на такие неровные доли
На взрывающейся планете.
Мир разъят и распят, мир задушен, замучен.
Мира больше не будет?
Никакие уроки ничему вас не учат,
Безнадежные люди.





 

ПРЕДНОВОГОДНИЙ РАССКАЗ

Сегодня ночью вдруг увидел разом всю эту картинку - девочку с синим рюкзачком, её мама у окна, рыжего мальчишку, горку... Сел и записал. А сейчас выставляю здесь - в дневнике.

ВТОРАЯ ДВОЙКА
(предновогодний рассказ)
Школьный рюкзак (синий, с медвежонком на кармане) итак не лёгкий, а от двойки в дневнике ещё тяжелее. Вот Катя и не торопится, идёт подсунув ладошки в вязаных рукавичках под лямки рюкзака, пинает перед собой смёрзшийся ком снега… На ней длинное синее болоньевое пальто, белая шапочка с помпоном…
Обидная двойка по русскому языку, из-за неё и за четверть, может, теперь четвёрка выйдет. Ну да, конечно, Катя сама виновата – не выучила вчера правило. Мультфильмы смотрела, пока мама на работе была, а потом уж некогда было…
Катя идёт по тротуару вдоль дороги. Тяжёлый рюкзак будто прижимает её и так-то самую низкую в их 4 «А» классе. Сейчас она пройдёт через площадь, и вот уже будет её двор. Сегодня суббота, и мама с утра дома, и, конечно же, спросит: «Как дела, Катя?» «Сразу сказать ей, или подождать когда она попросит показать дневник?..»
Катя пнула посильнее, и ком распался, и в этот же момент что-то ударило сзади в рюкзак, и снеговые брызги разлетелись, и даже ей на щёки попали.
Катя обернулась. Так и есть – опять Вовка Блинов. Уже второй комок в красных от холода ладонях катает.
«Убегать или драться?..»
Вовка рыжеволосый (чёрная вязаная шапка едва держится на затылке), конопушный, в распахнутой курточке, скалясь, приплясывая от нетерпения, размахивается и бросает в Катю снежок. Она отбивает его рукой, и опять снежные брызги летят на лицо, в глаза. И она сама не понимает – это растаявший снег или слёзы бегут по щекам.
И она стоит, и не отворачивается, не убегает. Вовка лепит следующий снежок… Но постепенно улыбка сходит с его лица.
- Э-э, Линёва, Катька, ты чего?.. Э-э…
Бросает снежок себе под ноги, швыркает носом, подкидывает движением плеч свой рюкзак на спине и подходит к девочке.
- Э, ты чего?
- Ничего.
- А чего ревишь? Я же не сильно…
- Я не из-за тебя…
- Из-за двойки?! - догадался Вовка. - Мать ругать будет?
Катя молчит. Она отряхнула снег с пальто и пошла через площадь. Вовка рядом.
- У меня по мате трояк за четверть выходит, - буркнул он.
- У меня за всю школу вторая двойка, - говорит Катя.
- А первая за что?
- Во втором классе, по математике.
- А-а…- Вовка снова швыркает носом, говорит соболезнующим голосом: - Ругать будут тебя?
- Меня мама не ругает.
- А чего тогда ревишь?..
А Катя и сама не знает чего: и двойка, и тяжёлый рюкзак, и папу давно не видела, и Вовка снежками кидается…
- А вдруг Дед Мороз подарок не принесёт! - придумала причину своих слёз.
- Ну, так не бывает! - уверенно говорит Вовка. - Дед Мороз добрый!.. – и не договорив что-то он, бежит к ледяной горке посреди площади, на бегу снимает рюкзак, взбирается, отталкивая другого мальчишку, наверх, и, бросив рюкзак, падает на него и летит рыжей головой вперёд, несётся с горы и долго катится по ледяной дорожке.
- Катька, давай! - кричит он, пробегая мимо неё к горке.
И Катя, забыв обо всём, бежит к горе…
Её мама, которой уже позвонила подруга-учительница русского языка, смотрит в окно, видит, как съезжает Катя с ледяной горки, сидя на рюкзаке с медведем, и думает о том, что, наверное, ничего не скажет дочери. А коньки, которые Дед Мороз положит под ёлку, уже в стенном шкафу в коридоре…
«Ой, хоть бы не стукнулась!»
Катя скатилась с горы, деловито отряхнулась. А рыжий Вовка помог ей надеть рюкзак. «Ещё только рыжего жениха нам и не хватало…», - думает мама и улыбается.

 

О ВЕЩЕСТВЕ ПОЭЗИИ

О веществе поэзии

Вчера подарил мне свою, вторую уже, книжку поэт Андрей Алексеев…
Вы не знаете такого поэта? Оно и не удивительно – кроме Вологды нигде он не публиковался. Да и в Вологде-то не очень.
Несколько лет назад Ольга Александровна Фокина подала мне папочку с рукописью: «Посмотрите, кажется, интересно», - сказала.
Увидев название первого рассказа, я подумал: «Очередной любитель Рубцова и его подражатель». Но авторитет Ольги Фокиной и простое любопытство заставили прочитать и то первое стихотворение, и следующие. И уже вскоре я звонил Андрею Алексееву, договаривался о встрече. И уже несколько лет стихи Андрея публикуются на страницах газеты «Литературный маяк»…
Они, стихи его, не всегда совершенны, есть в них неточные рифмы, сбои… Но в них есть и главное, что отличает поэзию от ремесленного (пусть и весьма высокого уровня) стихосложения. Не умея объяснить по-другому – я называю это «веществом поэзии».
Вот это вещество поэзии присутствует в стихах Андрея Алексеева, и заставляет душу читателя (мою душу) отзываться на слово…

Вот некоторые старые и новые стихи из новой книги Андрея Алексеева «Всё будет».


Андрей Алексеев

РУБЦОВУ
(«Звезда полей»)

Когда за лесом солнце скроется,
Оставив красный поясок,
И гладь речная успокоится,
И от жары вздохнёт песок.
И бросит, скомкав, пачку «Севера»,
Уставший за день тракторист,
И под окном, на ветке дерева,
Замрёт без ветра тихий лист.
И вот тогда, под звон кузнечика,
Слетев, как пёрышко, с гнезда,
В небесном омуте засветится
Полей вечерняя звезда.
Я сам бывал тому свидетелем,
Когда под тихою золой
Иного времени отметины
Души тревожили покой.
…Едва подует ветер памяти.

ЛЕТНЯЯ НОЧЬ

Всю ночь вокруг избушки нашей
Дрожала тополя листва,
И с карасём в озёрной чаше
Купалась спелая луна.
Сосна пушистой головой
Небес тревожила покой,
Туман в низинах вдоль ручья,
Рубахи подобрав края,
Тихонько крался. Птицы крик
Ночь разрывал, и лишь на миг
Блеснула, падая, звезда
На задремавшие поля.

У КОСТРА

Огоньком согрею вечер,
Может, кто издалека,
Увидав, расправит плечи
И придёт. Ну, а пока
Наберу не мокрых веток,
Чтоб хватило на всю ночь,
В давнем споре тьмы и света
Одному из них помочь.
Постелю еловый лапник
У не дымной стороны,
Пусть глядит усталый странник
На хвое льняные сны.
Зачерпну в реке водицы
Загорелым котелком,
Наварю крутой ушицы
Над весёлым угольком.
И, пока одежду сушит
На осинке ветерок,
У огня погрею душу
Под чаёк да сахарок.

*   *   *
Бродить по улицам вечерним
Приятно мне уж потому,
Что город тихий, город древний,
Не весь подался в новизну.

Ещё встречается нередко
Давно некрашеный забор,
Что на столбах повис некрепких,
Оберегая сонный двор.

А там, в траве, лежат игрушки,
Совочек с вёдрышком в песке,
И старый пёс, дворово-русский,
Сопит на солнечной доске.

Сквозь лёгкий тюль окно вдыхает
Вечерний томный аромат,
И пьяный шмель, едва летая,
Давно уснуть на клумбе рад.

И я, притянутый к забору
Картинкой той, что сердцу всласть,
Кажусь жильцам, должно быть, вором.
Да так и есть. А как не красть?!

Как не сгрести душе в ладошки
Мгновенья этой красоты,
Те звуки, отблески – те крошки
Полуушедшей старины.

Где всё таинственно и свято,
Где всё и просто, и светло,
Где всё и каждому понятно,
И всё, и каждому дано…


ВЕРА

Платочком носик часто трёт,
Простыла, видимо, бедняжка,
Старинных стен рисует свод
Художница, девчонка-пташка.
Поодаль сяду, погляжу
На то, как младость чертит вечность,
И сам, глядишь, чего рожу,
Рифмуя ту же бесконечность.
«О, Господи, как я дрожу!» -
Сквозь ветки лип донёс мне ветер,
Но предан делу своему
Художник двенадцатилетний.
Сидит на стульчике складном,
В стакане кисточку болтает,
Макнёт – и вот уж серебром
Макушка церкви засияет.
Я к ней тихонько подошёл,
Спросил: «Как звать-то тебя?» - «Вера».
«Теплей оденься» - «Хорошо»,
И окунулась снова в дело.

Незримой стайкой голубей
Кружили ангелы над ней.

СУДЬБА

В ноги к дереву приду,
Вздрогнет, чувствуя беду,
Зашумит, засуетится
На ветвях лесная птица.
Равнодушная пила
Справит шумные дела.
Вздрогнет лес, метнётся птица,
В дело ствол прямой сгодится.
Сяду рядом, отдохну,
Пень ладошкой обмахну
Да прикину по колечкам:
Не ровесник ли ему.
Много памяти лесина
Накопила в древесине,
В тёс пойдёт и на дрова:
Судьба…

БЕРЕГА

Берега. Всплеск не слышен весла,
Перевозчик от Бога на лодке.
В пассажирах притихла душа,
Поминают которую водкой.

Всё спокойно. Мирской суеты
Не присутствует даже намёка.
Позади растворились мечты,
Не успевшие сбыться до срока.

Оглянуться? – Уже ни к чему,
В расставанье лишь горечь печали.
Может, там хорошо одному,
В бесконечной сиреневой дали?

Время лечит на том берегу,
От которого мы уплываем.
А что будет, когда по песку
Лодка днищем скользнёт – мы не знаем…

ТИХАЯ ЕГО РОДИНА

Вот какое письмо опубликовано по указанному ниже адресу. Давайте поддержим делом нашу культуру, Россию, заветным поэтом которой был и остается Николай Рубцов.


Тихая моя родина.
14 дек 2015 в 20:34

Уважаемые участники группы, поклонники творчества Рубцова, рубцововеды, представители Рубцовских центров, музеев, библиотек имени Рубцова, композиторы, исполнители песен на стихи Рубцова, художники, скульпторы,поэты! Просим вас откликнуться на открытое письмо в адрес руководства телеканала "Культура". Письмо выложено в теме:
https://vk.com/topic-12813043_33308396
Убедительно просим вас проявить свою активность, оставить свои комментарии и "лайки". В ближайшие дни письмо будет отправлено адресату со ссылкой на вышеуказанную тему. Чем больше будет откликов с Вашей стороны, тем больше шансов, что нас услышат.
Не будьте, пожалуйста, равнодушны!

Николай Рубцов. Тихая моя родина.
Уважаемые руководители телеканала "Культура"!
Обращаются к Вам члены литературно-краеведческого центра Н. М. Рубцова МБУ ДО «ДД и Ю «Дом знаний» ( Муниципальное бюджетное учреждение дополнительного образования «Дом детства и юношества «Дом знаний», г. Череповец, Вологодская область). Мы благодарны вам за цикл передач, посвящённых жизни и творчеству Льва Николаевича Толстого. Передачи эти, несомненно, нужны и вносят немалый вклад в пропаганду и популяризацию творческого наследия великих русских писателей.
Мы своим обращением к телеканалу «Культура» хотим напомнить о том, что 3 января 1936 года родился великий русский поэт Николай Михайлович Рубцов. Считаем, что восьмидесятилетний юбилей Рубцова - важное и дорогое событие для всякого просвещенного и культурного русского человека. Мягкая, гармоничная, добрая и удивительно красивая поэзия Николая Рубцова, наполненная патриотичностью, духовностью и любовью к своей родине, природе, является несомненным достоянием отечественной культуры и заслуживает должного уважения и повышенного внимания.
80 лет - весьма примечательная дата! Между тем, не только сама вышеупомянутая дата, но и поэтическое творчество Николая Михайловича Рубцова, его сложный жизненный путь, вызывают огромный интерес не только у многих жителей нашей страны, но и у поклонников его творчества в ближнем и дальнем зарубежье, его стихи переведены на многие языки мира. Его поэзия очень музыкальна, востребована многими композиторами и интерес к ней не ослабевает, появляются всё новые и новые песни и романсы на его стихи. Поэты пишут ему посвящения, издано уже несколько сборников "Венок Рубцову". Художники создали великое множество портретов Николая Рубцова, пишут картины по его произведениям.
В связи с вышесказанным, Литературно-краеведческий центр Н. М. Рубцова МБУ ДО «ДД и Ю «Дом знаний" обращается к руководству канала "Культура" с убедительной просьбой проведения в течение юбилейного 2016 года телемарафона, аналогичного памятному телемарафону, предпринятому вами в честь памятной даты Льва Николаевича Толстого.
Мы просим поставить в сетке вещания на 3 января 2016 года передачи и программы, посвящённые жизни и творчеству Николая Михайловича Рубцова, организовать показ документальных фильмов соответствующей тематики и, наконец, организовать в рамках прямой трансляции "Рубцовские чтения" стихов великого русского поэта.
Не секрет, что бОльшей части нынешней молодёжи поэзия Николая Михайловича и обстоятельства его жизни и творчества недостаточно известны. Думается, эти памятные мероприятия внесут немалый вклад в популяризацию творческого наследия поэта, в развитие русской культуры, культурное просвещение граждан и воспитание молодого поколения.
Наш Рубцовский центр просит официально дать ответ на данное обращение и надеется на положительный результат.

О СВОБОДЕ

О СВОБОДЕ
«Я устал от двадцатого века,
От его окровавленных рек.
И не надо мне прав человека,
Я давно уже не человек.
Я давно уже ангел, наверно…"
Владимир Соколов

Двадцатый век стал веком расчеловечения. Да и начало века двадцать первого изменений в лучшую сторону (в сторону человечности) не предвещает. Под бормотания, разговоры, крики и визги о правах человека (правах ребёнка, правах женщин, национальных и сексуальных меньшинств), рушится традиционный  мир.
Ракеты, телевидение, бомбы, газетные статьи – всё на борьбу за права человека.
Достижения в этой борьбе уже и не впечатляют, стали привычными… Достаточно включить телевизор (достаточно даже трезво посмотреть на самого себя), чтобы увидеть.
Уже иной – не человеческий мир (но человечеством взращенный) всё настойчивее врывается в жизнь, диктует свои условия.
Тысячи искусанных собаками людей – ежедневно. Животные (домашние) теряют привычный для них страх перед человеком, потому что они преданы тем человеком, который когда-то приручил их. Не удивлюсь, если однажды и коровы взбунтуются и начнут кусать тех, кто превратил их в станки для производства молока.
Что же говорить о мёртвой машине… И автомобили, от которых гибнут сотни тысяч, ещё не самые страшные машины, уже диктующие свои правила не только людям, но и всему живому. Один взбунтовавшийся компьютер способен спровоцировать катастрофу мирового масштаба.
А ведь были времена, когда паровоз мог остановиться где-нибудь в чистом поле, чтобы кто-нибудь мог сесть в него или выйти при необходимости. Ныне какая-то бумажка с расписанием движения диктует всякому из нас ритм жизни.
О, сколько бумажек, от которых зависит, зачастую, судьба и сама жизнь человека. Всё, что угодно можно сделать с человеком по бумажке, по закону, по инструкции… По закону – сливаются отходы целлюлозно-бумажного производства в Байкал, по закону, по нормам, которые кто-то придумал (да сами себе и придумали) – живём в бетонных клетках, ненавидя кашляющего за стенкой соседа… А ведь нам, людям, Человеку, дан весь мир – владейте, плодитесь, живите. Человек изначально свободен. Но мы продаём свою свободу, своё первородство за чечевичную похлёбку комфорта, каких-то «прав человека», за борьбу за эти «права»…
«О, сколько нам открытий чудных, готовит просвещенья дух!..» - воскликнул когда-то великий Пушкин. Но «дух просвещения», давно подменён мертвечиной образованщины. В церковно-приходской школе, где учил детишек азам сельский батюшка, горел дух просвещения. В нынешних университетах (не только в университетах, но и в школах, и, в целом – в обществе) царит бездуховность всезнайства, гордыня высшего образования. Какие уж тут «чудные открытия» – изощренность иссушённого наукою бесплодной ума… Да зачастую и ума-то нет, зато есть диплом о высшем образовании, а то и учёная степень…
Сами себя обрекаем на вырождение и страх. Сами себя лишаем высшего удовольствия – уважать других, таких же, как и мы сами свободных, людей.
Только человеку дана способность творчества – в этой способности мы подобны Богу. В этой способности – высшая свобода человека!
Творческая свобода – это не вседозволенность. Нравственная (точнее – безнравственная) вседозволенность – это всегда несвобода и для себя, ибо становишься рабом самых низменных страстей,  и для окружающих.
Свободный человек не будет врать ни в большом, ни малом. Свободный человек не будет кичиться своими знаниями или силой, свободный человек – добрый человек, он не обидит животное, он не будет насиловать дарованную человечеству природу, он не будет навязывать своё мнение другому, он не будет «бороться за права». Свободный человек не боится физической смерти.
Я свободен – быть сами собой, не врать самому, не подлаживаться под неправду и несправедливость… Не казаться, а быть! Этой свободы, этого человеческого права – меня никто лишить не в силах.




 
>

Новости
14.11.2018

«Слово против катастроф»

Организаторы: Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, «Литературная газета», «Российский книжный союз»
Прямая трансляция состоится на нашем сайте 16.11.2018 с 14.00 до 16. 00
08.11.2018

Первый день “Диалога Культур”:

Фильмы, дискуссии, немного укропа и эмоции участников

Все новости

Книга недели
Знаем ли мы всё о классиках мировой литературы?

Знаем ли мы всё о классиках мировой литературы?

Мария Аксёнова. Знаем ли мы всё о
классиках мировой литературы?
М.: Центрполиграф, 2018  –
318 с. – 3000 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Макаров Анатолий

Заветные «мрии»

Советская вольномыслящая интеллигенция Украину недолюбливала. Бывало, сообщишь з...

Волгин Игорь

Нигилисты тоже любить умеют

Эти северянинские строки я впервые открыл для себя в далёком детстве. Особенно п...