Литературный маяк

«Может, Россия только и существует в неистовой нашей любви к ней?..» (Об Александре Романове)

     «Может, Россия только и существует в неистовой нашей любви к ней?..»
(Об Александре Романове)
    Замечательного вологодского русского поэта Александра Романова я лишь несколько раз видел, и был один не касавшийся литературы короткий разговор во время семинара  в Вологде осенью 1993 года. Но даже этого короткого общения хватило, чтобы ощутить масштаб личности. Главное же общение, конечно, через его книги. Это общение продолжается и сегодня.
По натуре своей Романов – учитель, педагог (школьным учителем был и его погибший на фронте отец). Ещё он философ, то, что по-русски называется – мудрец. Он замечательный прозаик-очеркист, мастер прозаической миниатюры. Ну, и конечно,  поэт. Большой поэт, истинный…
Как всё-таки густо была замешана литературная жизнь Вологды в 60-х – 80-х годах прошлого века! Одновременно с Романовым работали: Николай Рубцов, Виктор Коротаев, Ольга Фокина, Борис Чулков, чуть позже – Сергей Чухин, Александр Швецов… И это только поэты, да ещё и не все.
И в этой блестящей когорте авторитет Александра Романова был непререкаем. Много лет он возглавлял Вологодскую писательскую организацию. Ему как педагогу и мудрецу удавалось гасить конфликты, помогать «оступившимся» (например, вытаскивать из вытрезвителя Рубцова), отстаивать интересы писателей перед властью. Впрочем, «власть» в те годы и сама весьма уважительно относилась к писателям.
При этой постоянной административной работе, может, иногда приходилось и «на горло собственной песне» наступать. … А ещё чтение чужих рукописей, отзывы, рецензии.
Случилось так, что и я однажды (в середине 90-х) отнячл время у Александра Александровича. Я ещё писал стихи. «Покажите Романову, он  в редколлегии «Севера», может помочь», - сказал мне писатель, мнение которого тогда было для меня важно. Я собрал небольшую рукопись, через того же писателя передал её Романову, через него же получил обратно. Всю исчерканную, испещрённую пометами… И лишь под одним стихотворением было написано: «Вот здесь, кажется, шевельнулась поэзия». К счастью, я уже писал прозу. Впрочем, не бросил и стихи. Но заочный урок Романова помню до сих пор…
Уроки для меня и сегодня – его книги. Очень люблю его короткие записи («Искры памяти») и делюсь этими записями-мыслями при всякой возможности.
Вот и сейчас…
«Интересный человек тот, в ком светится новость жизни».
«Ни одна дорога не обходится без терпения».
«Если поэзия не нужна обществу, значит, общество живёт жизнью недостойной человечества».
«Дивлюсь огромными для творчества возможностями , предоставляемыми Жизнью каждому человеку, и жалкой малостью их практического осуществления большинством людей…»
«Вот что такое Русь: сколько деревень в ширь земли – столько родов в глубь времён».
«Я думаю, что сила русской жизни – в отчаянной вере лишь в себя и в весёлой усмешке над собой».
«Когда пишешь, и слова остывают уже под пером, то брось писать! Дождись огня в душе своей…»
«Может, Россия только и существует в неистовой нашей любви к ней? Может, наша верность и любовь ко всему родному и есть сама Русь, Россия? Ведь нельзя же не признать, если взглянуть строго, что той Руси, которая существовала исторически, ныне уже, как ни желай и как ни жалей, нету… А, может, она всё же есть и ныне такая, какой была, только нами пока не увиденная: устали наши глаза, оглохли наши уши, очерствели сердца. Потому и не зрим её…»
«Пройдёт много лет. Сотрутся в памяти иные события, позабудутся многие люди. Но долго-долго в народе нашем будет живо сердечное почитание лучших своих учителей».
Он, Александр Романов, и сам такой учитель.
 

ОГНЕННЫЕ ВЁРСТЫ

Продолжаю публикацию неизданной книги «Земной поклон». Эта глава появилась совсем недавно, в конце марта 2016 года.

Огненные вёрсты

На голубой обложке обычной школьной тетрадки в клетку неровными буквами крупно выведено: «Соболев Анатолий Павлович, 1921 г. рождения».

Тетрадку эту принёс мне Павел Анатольевич Соболев. Сын. «Об отце никогда не писали, даже в районную «Книгу памяти» он не попал», - сказал Павел Анатольевич.

Ну, что же вспомним солдата Великой Отечественной войны, старшего сержанта, разведчика и пулемётчика Анатолия Соболева.

Вот данные из учетной карточки Кубено-Озерского райвоенкомата: место рождения – с. Новленское; год рождения – 1921, окончил 6 классов; место работы, должность – с-з «Новленский», рабочий; призван на действительную военную службу 16 сентября 1940 года, член КПСС с 1944 года, уволен в запас 23 мая 1946 года.

Он мало, по словам сына Павла, говорил о войне, не хранил ордена и медали. Известно, что за годы войны его дважды «хоронили» – первый раз в начале войны родным пришло извещение о том, что он пропал без вести; второй раз, уже во время освобождения Украины, была похоронка… Но он выжил и воевал до конца 1944 года, когда после ранения был отправлен учиться в Ярославское пехотное училище.

После демобилизации Анатолий Соболев жил в Новленском, работал в совхозе. Воспоминания о войне записал уже незадолго до смерти в 1984 году.  

Я с волнением открываю тетрадь и вчитываюсь… в память и боль.

Записи обрывочны, не всегда сохранена хронология, повествование ведется то от первого, то от третьего лица. При всей своей безыскусности, моментами, текст достигает высокой художественной силы. Впрочем, главная его сила как раз не в художественности, а в правде войны и подвига… Я старался, как можно меньше править текст и для удобства чтения разбил текст на главы.

А начну публикацию этой тетради с самой последней фразы, пусть она станет эпиграфом:

«Это очень малая доля действительности, ведь всё не опишешь, это взяты единицы, ведь каждый бой, каждое отступление или наступление длились днями, неделями. Это путь от границы и до границы».


Анатолий Соболев

Огненные вёрсты

1.

655 артиллерийский полк после ожесточённых боёв в приграничной зоне (наступление немцев в районе Львова), выходил из окружения. Не было фронта, враг был всюду. И только благодаря умелому командованию офицерского состава, стойкости личного состава, полк уходил из-под ударов немцев, и сам наносил врагу ощутимые удары. В батареях были в основном кадровые солдаты и офицеры.

Немцы, видя перед собой крепкую часть, мешавшую их быстрому продвижению, принимали все меры, чтобы уничтожить полк. Но полк выходил из-под ударов и появлялся там, где его не ждали, вновь уничтожая мелкие части немцев.

Тогда немцы бросили танки. Измученным, потерявшим счет дням, солдатам нужно было за короткую ночь сменить боевые позиции, соорудить ложные позиции, приготовиться к бою.

После артиллерийской и авиационной подготовки немцы бросили танки и пехоту на ложные позиции. А наши хорошо замаскированные батареи жгли немецкие танки с флангов, били с дальних огневых позиций…

2.

Так продолжалось много дней и ночей.

Когда немецкая пехота прорывалась к батареям, у орудий оставалось лишь необходимое количество людей, остальные – рядовые и офицеры – брались за винтовки. Отбивали атаки, переходя в рукопашную, которой немцы не выдерживали.

Тогда немцы, стянув крупные силы, решили уничтожить полк одним ударом. От захваченного разведкой немецкого полковника узнали, где намечалось нанести удар.

Перед нами было огромное болото. Приняли решение прорываться на лежневую дорогу через болото. Солдаты понимали в каком положении они находятся – оборванные, оглохшие, с кровоточащими, обмотанными бинтами ногами. Оставалось погибнуть или прорваться.

Мы вырвались на лежневку и оторвались от немцев. Следом за нами шли немецкие танки, машины полные солдат, цистерны с горючим. Они понимали, что мы не успеем перейти болото и развернуть орудия. Но мы успели…

Пропустили мотоциклистов, чтобы немцы не чувствовали опасности, и когда вся эта масса была в двух десятках метров стали в упор расстреливать. Сначала били по первым и последним танкам.

Было трудно понять, что происходит: горели танки, рвались цистерны с горючим, рвались снаряды, металась пехота и не найдя выхода бросалась в болото, где тонула или расстреливалась…

Но всё же немцы просочились через болото. Наших орудий там уже не было. Оставался лишь наблюдательный пункт, откуда вёл корректировку огня командир третьей батареи. Немцы были всюду, кругом. Я оказался последним, кто отходил от переправы и случайно оказался на наблюдательном пункте. Уже были приказом отосланы связисты. Я не смог оставить этого смелого человека, и он махнул рукой, мол, оставайся.

Немцы были кругом. Всё горело. Рвались немецкие и наши снаряды. Я не знаю, как смог выдержать, как мог расстреливать немцев, выходивших к наблюдательному пункту. Видимо, спокойствие и выдержка комбата передались мне.

И только когда комбат бросил трубку и сказал «пошли», я понял, что связи больше нет. Мы выходили сквозь разрывы снарядов, и только теперь я понял, почему были отосланы связисты – огонь батареи был вызван на себя.

Я не знаю название ближнего села, но запомнилась скала, откуда  вели корректировку огня, лежнёвка и болото.

Полк потерял много орудий. Вместе с орудиями погибла полностью 2-я батарея, чудом остался жив комбат Ковалёв. Но количественный состав полка не изменился, шло пополнение за счёт других, выходивших из окружения частей.

3.

Полк занял оборону у сёл Лески, Червонная Слобода, Измайловка с задачей не дать немцам прорваться к городу Черкассы и переправам через Днепр, не дать отрезать части, находящиеся на станции Смелой.

В первый день после артиллерийской подготовки немцы пошли в наступление, были подпущены на 200 – 300 метров и уничтожены пулемётно-ружейным огнём.

В течение недели немцы вели наступление, сосредоточив большое количество артиллерии и авиации.

С рассветом, как грибы вырастали немцы среди копен пшеницы. Шли несколькими эшелонами, во весь рост, пьяные, с засученными рукавами. С каждой новой атакой увеличивались груды трупов. По шесть-семь атак в день отбивали.

Но и ночью некогда было отдыхать: отрывались окопы, траншеи, разбрасывалась ползучая проволока.

Натягивалась проволока в 50 метрах от окопов, с таким расчётом, что подошедшие цепи путались в проволоке, теряли боеспособность и расстреливались из пулемётов и винтовок. Прорвавшиеся, уничтожались в рукопашной.

Била по немцам и тяжёлая дальнобойная артиллерия судов Днепровской флотилии. Может верно, а может, нет, что в тылу у немцев находился матрос, корректировавший огонь флотилии.

В течение недели полк удерживал оборону и только после приказа и высадки в тылу немецкого десанта, отошёл к Черкассам.

Ещё день полк держал оборону города и затем был переброшен на
левый берег Днепра.

При этом 230 человек оставались на правом берегу, заняв круговую оборону. Весь город уже был занят немцами. Но мост и несколько домов мы ещё сутки держали в руках, и только на второй день, когда были израсходованы патроны, без приказа (да и не от кого было его ждать) решили уходить. Мост был взорван. Уходить надо было вплавь.

Одной из групп командовал я. По договоренности был открыт огонь из пулемётов и винтовок. Мы знали, что сейчас немцы буду ждать нашей вылазки, и в этот момент и бросились к реке, выиграв несколько минут.

Мало кто надеялся переплыть Днепр под огнём, но другого выхода не было.

Немцы ворвались в наше расположение, когда мы были уже на середине Днепра.

Только 13 человек сумели переплыть Днепр. Может, ещё удалось кому-то спастись из оставшихся на берегу.

Вот эти 13 человек: старшина Мельник, заместитель командира полка Соболев, сержант Юшкевич, Путый, Колодецкий, Махилов, Селебенин, Стальцов, Дарунин, Жилов, Кравченко, Пилатов, Шурзаков.

Очень поредевший полк занял оборону на левом берегу Днепра и на острове. Немцы бросили на остров пехоту на лодках и плотах под прикрытием артиллерии и заняли берег острова, чему мы не очень препятствовали.

Они, уже чувствуя себя хозяевами, направились вглубь острова, но были встречены пулемётно-ружейным огнём, атакованы и сброшены в Днепр.

Больше 10 суток держался остров, много тысяч немцев нашли свой конец на острове и в Днепре…

4.

… Рота уходила в ночь.

Да, это была ночь, какие бываю на Вологодчине в осенние ненастные дни. Только ночь эта была не осенняя, а зимняя. Холод, изморозь, темнота… Всё слилось воедино и нельзя было ничего разглядеть за два шага.

Рота 5-го полка 226 дивизии уходила в тыл, чтобы внезапным ударом уничтожить гарнизон в селе Киселёво на другом берегу Донца. С ротой уходили три разведчика артиллериста с задачей, если роте удастся ворваться в село, уничтожить дальнобойные орудия немцев, которые методически, днём и ночью, обстреливали наши части. Если же не удастся занять село, то засечь  расположение батарей, чтобы уничтожить их с воздуха.

Это были кадровые разведчики, прошедшие путь от границы, бывавшие в десятках боёв в Карпатах, подо Львовом, Тернополем, под Черкассами, Белой Церковью, Кременчугом, Полтавой.

Двое – сильные, любящие риск.

Третий – совсем не похожий на них, молодой, очень спокойный, что-то детское было в нём. Не знавшие его старшие солдаты, иногда смеялись над ним, как над мальчишкой. Но в нужный момент он весь преображался, и вряд ли кто мог поравняться с ним в силе, ловкости.

Любое задание для него было одинаково важно: он узнавал передвижение и концентрацию немецких войск, расположение укреплённых пунктов.

Он мало рассказывал о том, что уже было – о боях, об окружении. Да и стоило ли об этом говорить…  Он помнил, сколько он потерял товарищей, сколько погибло земляков, помнил горящие сёла, в которых и солдат-то не было, помнил пленных, которых давили немецкие танки. Потому то он и считал каждое задание ценным. Вёл наблюдение в тридцатиградусный мороз, и ничто не оставалось незамеченным. Подползал к самым огневым точкам немцев для корректировки огня, чтобы артиллерия без большого расходования снарядов уничтожала их.

Помощником его был замечательно смелый солдат, киргиз Аджибек Кушалиев, 1921 г. р.

Они уже дважды ночью ходили к немцам, чтобы сжечь мельницу, с которой немцы вели корректировку огня. Мельницу сожгли, а батареи всё продолжают посылать свой смертоносный груз…

И вот рота перешла Донец, пересекла передний край обороны немцев. Проводником был местный житель.

Село возникло неожиданно. Вместе с этой неожиданностью заговорили пулемёты, воздух разрывали немецкие гранаты.

Сразу на снегу осталось много убитых и раненых…

Он лежал, ждал. Коченели руки и ноги, а батареи всё не открывали огонь. Два часа показались вечностью. Надо было уходить, но как уйти, не выполнив то, за чем шёл?..  Вспомнились слова генерала Горбатова: «Я надеюсь на вас, сынки». И как бы угадывая желание разведчика, ударили немецкие батареи. Совсем рядом, у церкви, ниже по Донцу.

Можно было уходить, но встать и уйти не так-то просто. Не было никаких сил подняться: шинель, сапоги – всё смёрзлось единой льдиной…

Вспомнился начальник связи полка Мурзаков: человек беспредельной храбрости, и казалось заговоренный от пуль, он всегда находился там, где трудно, где опасно. Они тогда, отрезанные от своих, отбиваясь, выходили из занятого немцами села. Тогда он, сержант-разведчик, предложил просто занять круговую оборону и отбиваться до последнего, как это делали многие. Но Мурзаков сказал: «Нет, так не пойдёт, Соболев. Какая польза, что ты, убив трех-четырех фашистов, сам погибнешь? Надо выходить. Ведь нужен ты будешь, ведь ты разведчик, артиллерист». И они пошли на прорыв. Тогда-то и свалила лейтенанта Мурзакова пуля. Прямо под обстрелом и захоронили они его в саду, очень мелко, надеясь, что гражданские перезахоронят…

Всё это встало в памяти, придало сил, помогло подняться из ледяного плена. Надо было дойти, во что бы то ни стало. Спирт согревал и помогал, и он шёл быстро (так казалось ему). Сколько было времени, он не знал. Но стало ещё темнее – верный признак скорого рассвета. Изредка попадались  замёрзшие трупы пехотинцев из роты, с которой он шёл в тыл. Один, как показалось ему, пошевелился. Да, это был ещё живой Колодецкий! (Из Тихвина).

Он не мог оставить его. Сперва нёс как мешок на спине, потом волок прямо по снегу. Думал: только бы дойти до леса, до погребов – места, куда часто ходил, откуда хорошо  была видна и немецкая сторона и наша.

Шесть километров ещё было до своих. «Успеем ли, дойдем ли?..»

Как будто подслушав его мысли, Колодецкий сел на снег. «Иди, тебе надо дойти. Я отдохну и приду».

Нет, если оставить, он уже никогда не придёт… Погреба лесника уже метрах в 500.  Надо обязательно дотащиться туда, там больше возможности спасти Колодецкого.

Сколько времени, сколько силы потребовалось, чтобы пройти эти 500 метров по пояс в снегу с шестипудовым человеком… Но и в погребах ничего утешительного не было: заготовленные дрова и солома не горели, спички отсырели… С трудом разожгли костёр. Но надо было уходить, ведь немцы могли явиться в любой момент. Как это было несколько дней назад здесь же, когда они с Кушалиевым только чудом выбрались на санях, в которых была стереотруба – помогли тёмная ночь, да умная фронтовая лошадь.

Но вот на верху зашумело. Много ног шло к погребу. Вот и конец… Взяв гранаты и «парабеллум» встал у входа…

Но услышал голоса своих, скрип саней. Аджибек Кушалиев не захотел верить в его смерть и приехал встречать. Вместе с ним были командир взвода Орлов и комбат Смирнов.

5.

... О чем думает солдат на берегу чужой реки, может, о далёкой реке Ельме на которой родился и выро, которая так часто вспоминается, и которая не похожа ни на одну из виденных рек…

… 875 полк 226 дивизии сформировали из остатков отходящих частей, пополнили казаками. Дивизия держала оборону на Донце, чтобы перейти весной в наступление.

Солдаты, частью ещё с первых дней войны; казаки – люди не молодые, не хотевшие терять свою славу. Творили неимоверное: взвода, отделения, а иногда просто группы, где были и связисты, и пехотинцы, и разведчики, и артиллеристы, уходили в тыл и вырезали гарнизоны немцев, не были препятствием ни минные поля, ни проволочные заграждения…

Всё это встаёт перед глазами: бой за Рубежное, немецкие танки и автоматчики, прорвавшиеся в тыл. Надо было спасать из-под огня орудия. Люди падали, лошади выбивались из упряжек, но орудия были спасены.

Много людей осталось лежать там навсегда. Остался и молоденький наводчик, принявший на себя танки (пока остальные отходили): три танка расстрелял, а четвёртый взорвал вместе с орудием. Кто он был, так и осталось неизвестно… Много раз спрашивал себя: смог бы ты поступить так? Наверное бы, не смог… Хотя мне приходилось подбивать немецкие танки под Кременчугом, когда 150 солдат задерживали немцев, чтобы дать развернуться своей артиллерии. Половина солдат погибла, но и много вражеской пехоты и 10 танков были уничтожены… Но то был массовый героизм, а здесь один на один с танками…

… Большое майское наступление, так хорошо начавшееся, привело к окружению, из которого полк вырвался только благодаря спаянности. Весь состав был сконцентрирован у орудий, пробивались вплоть до рукопашного боя, как на границе в 1941 году.

Разбив наше наступление, немцы с марша хотели форсировать Донец, и на одном участке переправились. Наша пехота не могла сбить немцев, так как они создали сплошной огневой вал. Надо было, во что бы то ни стало, остановить накопление немцев и не дать им построить переправу.

За одну ночь был построен наблюдательный пункт на расстоянии 400 – 500 метров от немцев. Здесь и поселился бессменный (или как его окрестили «безнадежный») гарнизон из 4 человек: двое разведчиков, двое связистов. Мало было надежды выйти живыми из этого убогого убежища.

В течение двух недель они вели корректировку огня по скоплениям немцев, по плотам с пехотой и лёгкими орудиями, зная, что если немцы их обнаружат, то не отпустят живыми.

Шесть раз за эти дни немцы наводили переправу, и шесть раз её разбивала наша артиллерия…

И халатность связиста (закуренная папироса) едва не стоила им жизни. Первые снаряды показали, что они обнаружены, и выход один – уходить. Двое ушли, а он с виновником обнаружения остался ещё, пока не была перебита связь.

Они уползали под сплошным огнём. Молоденький связист за полчаса стал белым, как лунь.

Уже недалеко от леса, что-то тяжёлое ударило по спине…

Через две недели он пришёл проведать свой наблюдательный пункт, немцев уже не было, и на той стороне снова стоял их 5-й полк. Вся местность была будто перепахана, очень много железа пришлось на четверых солдат. Но, как оказалось, они могли даже не уходить – ни один снаряд не попал точно в цель – в их укрытие.

6.

24 июня перед рассветом танковым ударом немцев 5-й полк был полностью уничтожен. Отступать было некуда – позади река. Солдаты гибли под гусеницами танков, подрывая их вместе с собой, в упор расстреливая из 45-миллиметровок  и противотанковых ружей. Никто не хотел сдаваться. Выжили не многие.

Это было третье окружение, и на этот раз не дивизии, а армии. Окруженные бились насмерть. Патроны и снаряды кончились, продуктов не было. Пробивались на восток ротами, батальонами, полками. Шли в штыки. Гибли в рукопашных схватках. Кругом были горы трупов…

Горели танки, горели хаты, горела степь. Мелкими группами они пробирались через немецкие тылы. Ночами шли, днём пряталдись в оврагах. На десятый день он и разведчик Анохин – оборванные, голодные –  за Осколом вышли к своим.

Это был 218-й запасный полк. Оружия у них не было, состав полка разношерстный. Каждый день забирали на передовую танкистов, пулемётчиков, «пэтээровцев», стрелков. Взяли и Анохина. Только его никто не брал – разведчики-артиллеристы были на особом учёте.

Кругом шли бои. Что они могли сделать без оружия, если прорвётся немец? – вот что тревожило солдат…

Фронт подошёл к Дону. Отрезанные от переправ части, переплывали реку на плотах. Немецкие самолёты, волна за волной, бомбили, на бреющем полёте обстреливали Дон.

Два раза он переправлял лошадей на тот берег: жалко было оставить. Первые шли плохо, метались от взрывов, выскакивали обратно на берег. Зато последние, как бы поняв, где спасение, сами потянулись за верховым.

Дважды переправил за Дон по три человека на плоту… И ещё раз отправил плот с тремя солдатами и со своей одеждой. Один взрыв – и ни плота, ни солдат, ни одежды….Впервые так жутко стало – один на один с тёмной ночью, раздетый, без оружия… Сумеет ли ещё раз переплыть реку?..

Дон нёс трупы людей и лошадей, полуразбитые плоты. С одного плота он снял пулемет «Максим», ленты к нему и вещмешок с одеждой…

Плотик развалился у противоположного берега. Не было уже сил бороться. Встал. К счастью, оказалось, что на отмели…

7.

… Взвод, оторвавшийся от своей части, шёл уже много дней. Давно кончились продукты, и солдаты питались мороженой прошлогодней картошкой, которую собирали на пепелищах сёл.

Несколько дней мела пурга, сбивая с ног, а взвод шёл и шёл. Обессиленные, перемороженные Сталинградскими степными ветрами и морозом, падали и снова шли. Казалось, пурге и дороге не будет конца. Только на двенадцатые сутки стали появляться деревни, наполненные больными, обмороженными, тифозными…

Однажды ночью взвод зашёл в деревню, которая оказалась занята немцами. Немцы тоже гостей не ожидали, чувствовали себя в полной безопасности.

Только очень осторожный отход мог спасти взвод от уничтожения. Минуты решали всё. Если увидят в чистом поле – уничтожат наверняка. Поэтому решили, пользуясь внезапностью и темнотой отбить несколько домов и укрепиться в них. Внезапная атака ошеломила немцев, они не  знали, что атакует небольшое подразделение, и ушли из села, не оказывая сопротивления. Впервые за 14 суток взвод находился в тепло натопленных домах.

Двое последующих суток немцы обстреливали и атаковали село, но безуспешно.

Здесь геройски погиб Дмитрий  Жидких (Тульская обл., пос. Глушково, похоронен среди деревни)…

8.

… Батальон 37 гвардейской дивизии, вклинившись в расположения немецких частей, потеряв много личного состава и не имея сил продвигаться вперёд, занял оборону.

Но можно ли это было назвать батальоном полторы сотни пехотинцев и роту пулемётчиков?.. Правда, они были хорошо вооружены: имели 4 «Максима» и два ручных пулемёта.

Линии обороны наша и немецкая проходили в лесу на расстоянии 100 – 150 – 200 метров.  Немцы, зная о малочисленности батальона, тревожили днём и ночью. Они вызывали ответный огонь наших пулемётов, чтобы в нужный момент их уничтожить. И это им частично удалось.

Я знал замысел немцев и кочевал с пулемётом, не открывая огонь с основной огневой точки.

В один из мартовских дней немцы обрушили на нас шквал огня из тяжёлых и лёгких орудий, чтобы выбить нас с этой важной позиции.

Падали вековые сосны, качалась под ногами земля, расчеты не выдерживали и отходили. Но немцы, боясь пулемётного огня, всю массу пехоты бросили туда, где была моя огневая точка, уверенные, что там не должно быть пулемёта.

В расчёте я мог надеяться на одного сержанта сибиряка, уже немало повоевавшего. Остальные были ещё новички – два уйгура (китайцы) с 1927 года рождения.

Пять раз немцы поднимались в атаку, пять раз ложились. Но такой большой массе людей трудно сразу остановиться, и мы расстреливали их в упор. Только небольшое их количество прорвалось вглубь нашей обороны, но тоже были уничтожены.

А парнишки не растерялись в момент, когда секунды решали исход: подносили патроны, заряжали пулемётные ленты.

Мне бы хотелось узнать о судьбе этих людей: Сергей Кудрявцев – сибиряк, 1920 г. р.; двое уйгуров 1927 года рождения, оба ранены в ноги 24 июня 1944 года.

Не было возможности перевязать и перенести раненых вглубь обороны: наш расчет был на открытой местности в 100 – 200 метрах от немецкой линии. Спасти раненых можно было только, выбив немцев с их позиций. Мы пошли в атаку. Я был ранен на бруствере немецкой траншеи. Всего было более 400 раненых, но немцев выбили, отрезав Бобруйскую группировку.

Ровно через два часа немцы пошли на прорыв. Они шли уверенно, не спеша, зная, что им противостоит горсть раненых.

Мы решили умереть достойно: кто мог стрелять, кто ещё мог держать винтовку, гранату – все приготовились, как можно дороже отдать свои жизни.

Начался бой. Я стрелял из пулемёта. Но не мог один мой пулемёт остановить тысячную массу немцев…

И только катюши, выехав из леса, залпом смели эту лавину. Всё решали секунды, немцы были уничтожены за 200 метров от нашей обороны. Ещё бы чуть-чуть, и мы попали бы под огонь своих…

… Комбат – Новиков, старшина Хитров – земляк…

Это очень малая доля действительности, ведь всё не опишешь, это взяты единицы, ведь каждый бой, каждое отступление или наступление длились днями, неделями. Это путь от границы и до границы.


На этом запись в тетради закончилась. Вечная память…

 

РОДНОЕ И СОКРОВЕННОЕ (о творчестве Евгения Молева и его персональной выставке)

Родное и сокровенное
(о творчестве Евгения Молева и его персональной выставке)
22 апреля в Вологодской областной картинной галерее открылась персональная выставка художника Евгения Молева «Над Русью облака».
http://www.vologda-gallery.ru/vystavki/22-aprelya-v-cvz-vokg-v-17-00-otkroetsya-personalnaya-vystavka-vologodskogo-hudozhnika

Теперь уже окончательно ясно – Евгений Молев большой русский художник. Художник со своей судьбой, со своей идеей, со своей творческой манерой. Со своей темой.
Это тема родины (и Родины). До этой большой темы Молев дожил-дорос-дозрел творчески и духовно. Он имеет высшее художническое право на эту тему.
Я обратил внимание на работы Евгения Молева лет десять назад. Это были в основном городские пейзажи – деревянная Вологда, наши дворики, заповедные уголки. Всё родное, близкое… Сокровенное…
Тема старой Вологды не нова. Но Молев нашёл, мне кажется, своё решение – он более мягок, чем другие художники, более деликатен. Он не выставляет  напоказ, а приглашает заглянуть… И я заглядываю во двор, похожий на двор моего детства, и деревянная мостовая мягко пружинит под ногой, уводя через годы… («Золотая осень в Вологде» и другие работы).
Потом стали появляться  (во всяком случае, ко мне они приходили  в таком порядке) его этюды и большие полотна с распахнутыми северными просторами или же тихими потаёнными уголками природы.
Евгений Молев будто бы постоянно меняет оптику: то бескрайние дали  – поля, леса, реки, облака над ними; то отдельная деталь этих «далей» - берег озера, дерево… То древний монастырь в духовной и державной мощи, то изба – самая обычная и потому такая узнаваемая и родная…
Евгений Молев пишет очень «простые» картины, в них нет ничего лишнего.  В них та самая смиренная красота нашей природы, которую, по слову поэта, «не поймёт и не заметит гордый взор иноплеменный». Я бы, по нынешнему времени, выделил в этой строчке именно «гордый взор». Уже и не «иноплеменники», а мы сами, в гордости своей (а «цивилизация» - это путь гордости, никак не смирения) не замечаем красоты нашей родины.
Спасибо художнику Евгению Молеву – он возвращает нам эту красоту.
... Когда я познакомился  с художником лично – убедился, что мир художника Евгения Молева, совпадает с миром человека Евгения Борисовича Молева (а так не всегда бывает); и что наши взгляды на мир, творчество, историю тоже совпадают.  И я искренне рад этому.
Радует и то, как организован труд Евгения Молева:  он часто бывает на пленэрах и умеет делать почти моментальные этюды, успевая схватывать самые скоротечные состояния природы; помимо пленэров почти ежедневно работает в мастерской, его картины всегда готовы к встрече со зрителем – они хранятся в идеальном порядке, рамы художник тоже делает сам.
А кроме того он постоянно читает: художественную литературу, книги по истории, по искусству, глубоко знает и чувствует поэзию… Это та самая внутренняя и внешняя культура, вкус, чувство меры – без которых невозможен истинный художник.
Евгений Молев в свои почти 60 лет в отличной творческой форме (что и подтверждает открывшаяся выставка), много работает, а значит, многое ещё впереди и у него, и у его зрителей, круг которых всё ширится и ширится. На открытии выставки он прочёл выдержки из писем художника Константина Коровина… Я тоже позволю себе цитаты: «Муза живописи скучает и изменяет художнику тотчас же, если он будет работать так себе, не в полном увлечении и радости, с ленивой будто бы серьезностью, а главное, без любви к своему делу. В начале же всего есть прежде всего любовь, призвание, вера в дело, необходимое безысходное влечение…»  «Пейзаж нельзя писать без цели, только за то, что он красив – в нём должна быть история вашей души. Он должен быть звуком,  отвечающим сердечным чувствам…»
Я уверен, что это и его, Евгения Молева, творческое кредо.
 

"Деревенщик" Шолохов

Предтеча «деревенщиков» - Шолохов. Да-да. Погружённостью в народную стихию, знанием и сопричастностью жизни народа (прежде всего своих земляков – донских казаков).
Именно в прозе Шолохова (уже в «Донских рассказах», но в полную силу в «Тихом Доне») заговорил сам народ. Не добрый барин, не народник разночинец, а сам простой человек – донской казак и, шире – русский человек. И через судьбу этого простого человека – видна судьба народа, судьба страны.

«Тихий Дон» (да и большинство других произведений) по узнаваемости местности – хутора, станицы, балки, речки, по узнаваемости героев (Харлампий Ермаков – прообраз Григория Мелехова) – близок даже к краеведческой литературе. Но это литература мировая. Кто бы знал этих казаков, их быт, трагедию гражданской войны, «расказачивания», если бы Шолохов не рассказал…
    Так позже и Белов в рассказах, повестях романах (подробных до краеведения)расскажет о жизни и трагедии северного русского крестьянства.
Мне кажется, «мировым» писатель и может стать, только став глубоко национальным, а национальным может стать только будучи укорененным в родную почву, в родную местно. Не случайно же Шолохов постоянно жил на Дону, а Белов в Вологде… Так же, от местности и национальности, стал «всемирным» латиноамериканец Маркес. (Да ведь он и писал «Сто лет одиночества», по собственному его признанию, под влиянием «Тихого Дона»).
Можно не сомневаться, что и Шолохов ровнялся на «Войну и мир». Особенно, в военных главах. И всё-таки свой, свой взгляд. А другго и е может быть у истинного художника.
Были подражатели Шолохова (и Толстого) по части эпопей на военную тему… Но, то ли таланта тем эпопейщикам не хватило, то ли не то они видели (только внешний ряд), но не они, а «деревенщики» (в то время ещё будущие «деревенщики») стали истинными его, Шолохова продолжателями (но не подражателями).
Абрамов – «Дом», Белов «Привычное дело», «Час шестый», Распутин  в своих повестях, Астафьев – «Живи и помни», «Прокляты и убиты» (по-моему этот, до сих пор вызывающий ярые споры роман, ещё не прочитан, ещё предстоит его спокойное почтение и глубокое осмысление). Шукшин в романах «Любавины» и «Я пришёл дать вам  вою»( тоже не оцененных по достоинству)…
Так что давайте и Шолохова деревенщиком назовём, раз уж все деревенщики вокруг него да за ним выстроились…
На самом же деле никакие они не «деревенщики», то есть, даже когда о деревне пишут – мыслят обо всём мире. Не полтора аршина земли (по Толстому), не своё болото или сенокос – весь мир поле их творчества.
Они почвенники, традиционалисты… И какие все, в схожести своего почвенничества, разные и прекрасные таланты: Шолохов – Шукшин, Белов – Абрамов, Распутин – Астаыфьев… (В любом порядке можно расставить).
А ещё ведь удивительный Евгений Носов!
А ещё  Виктор Лихоносов, которого, ну куда отнесёшь? К «исповедальной прозе» (как и Юрия Казакова)? Да! Но разве в его «Нашем маленьком Париже» не чувствуется Шолохов?..
Вернусь к Шолохову. Напиши он только «Донские рассказы» (в 20 -22 года!) – остался бы в русской литературе. Напиши только «Судьбу человека» - вечно помнили бы его русские люди. Он создал «Тихий Дон», и сам стал, как Дон – широкий, могучий, русский… Такой же и Белов.  

"Деревенщики". Продолжение разговора

Продолжаю тему «деревенщиков». Всё это ещё не окончательно сложившиеся мысли, не готовая статья или эссе, а подходы к теме, наброски, приглашение к разговору…

*   *   *
«Деревенщиками» называли (и называют) прозаиков. В поэзии им близки, несомненно, «тихие лирики».
А вот Рубцов, ярчайший «тихий лирик» - деревенщик? Безусловно. Но ведь тема его гораздо шире «деревенской темы». Он ведь и сам писал: «Меня всё терзают грани меж городом и селом». Да и родился в городе (хотя родители выходцы из деревни) и потом, после сельского детдома, всё по городам ездил и жил…
В чём же его близость к  «деревенщикам»? В традиционализме, в почвенности, в нравственных поисках, в понимании первичности природы, деревни… Всё это было у Рубцова, всё это делает его «деревенщиком».
Так может уже и отказаться от этого сужающего термина? Да, надо бы отказаться. Почвенники, традиционалисты – так можно называть всех «деревенщиков».
Впрочем, какая разница, по большому-то счёту, как называть… Любое деление на группы – условность. Всякий истинный художник – сам по себе, хотя часто формально и принадлежит к какой-то группе.
Самим собой надо быть. А многие нынешние «деревенщики», «продолжатели традиций» и т. д., только и способны на перепевы Белова или Шукшина. Как уехали из деревень поступать в институты, так и пишут десятилетиями о своём босоногом детстве. Но не знают и не понимают нынешней деревни.
А ведь те великие «деревенщики» - не только оплакивали и отпевали, но и думали о дне сегодняшнем, мечтали о дне завтрашнем. Писали горячую публицистику: «Вокруг да около» (Абрамов), «Рычаги» и «Вологодская свадьба» (Яшин), «Ремесло отчуждения» и «Раздумья на родине» (Белов) и др. Боролись против поворота северных рек, участвовали в политических событиях. Не было в них местечковой ограниченности, которая так очевидна в некоторых нынешних кабинетных деревенщиках, с их надуманным «языком».
И появились уже «новейшие деревенщики» - чаще всего городские жители из тех, что в деревни к бабушкам на каникулы ездили, но понимают, что городская цивилизация заходит  в тупик, стремятся увидеть  и понять сегодняшнюю деревню и её перспективу…
     А деревня живёт. В ней происходят разные процессы. Есть движение населения из города в деревню. Есть новое высоко-технологичное сельское хозяйство. Есть желание жить на своей земле. Есть огромные территории, потерянные для сельского хозяйства за последние два десятилетия, которые необходимо вернуть. Есть разные формы хозяйствования на земле, СХПК и фермеры и даже частные охотничьи хозяйства и пчеловодческое движение. Есть  стремление сохранить хотя бы память о деревнях предков. Есть возвращение на село церкви – реставрация храмов, стихийное возведение часовен, памятных крестов…
Всё есть. Деревня по-прежнему остаётся кладовой и людских ресурсов, и продовольствия, и хранительницей традиции, и опытной площадкой новых форм организации жизни на селе…
     А раз есть все эти процессы – есть и будут ещё появляться те, кто будут описывать и стараться осмыслить эти процессы… Как есть и будут те, кто в основном описывает жизнь в городе.
Дело не в том – о деревне или о городе, а – для чего? С каким нравственным посылом пишешь?
Пушкин завещал «чувства добрые пробуждать» - вот это и есть главное.
Впрочем, все мы деревенщики, отправляясь отдыхать из города в деревню; все мы традиционалисты – следуя в жизни обычному традиционному здравому смыслу; все мы почвенники – ибо в землю вернёмся…
 

"ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК" - АПРЕЛЬ 2016

Вышел в свет апрельский номер газеты "Литературный маяк"

https://vk.com/doc320010262_437448594?hash=f76a3d9ccc24c2450d&dl=032314a708d4164c3d

Здесь представляю один из материалов номера.

В апреле исполнилось бы 85 лет вологодскому писателю Глебу Михайловичу Текотеву. Он родился 4 апреля 1931в деревне Билино Вологодской области, умер 22 декабря 1981 в городе Соколе. Самым значительным его произведением стал роман «Серафима»…
Артём КУЛЯБИН
Характеры и судьбы
(Глеб Текотев и его герои)
(Печатается в сокращении)
… «Серафима» шла к читателю долго. От первоначального замысла, опубликования некоторых глав в районной газете до выхода отдельной книгой в 1980 году пройдёт немало времени. Замысел претерпит существенные изменения. Это понятно: дебютировать объёмным произведением сложно.
В архиве Глеба Текотева хранится немало отзывов и рецензий вологодских писателей на рукопись «Серафимы». В них множество замечаний, критических суждений, касающихся, главным образом, сюжетной линии, структуры произведения, языка героев и даже названия. Многие ставили в вину автору злоупотребление диалектизмами… Василий Белов, отметив, что в «Серафиме» много лишнего и недоработанного, есть романтизм и сентиментальность, всё же нашёл  «много прекрасных страниц».
По рукописям, испещрённым карандашными пометками с конкретными замечаниями, можно проследить сложную судьбу «Серафимы». Менялась структура, герои, язык…
Выход «Серафимы» (название осталось прежним) в Северо-Западном книжном издательстве стал заметным событием вологодской литературной жизни. Откликнулись на него и критики, и читатели. Судя по переписке Текотева, шла речь даже об экранизации «Серафимы».
По сюжету действие повести разворачивается в деревне Горка в 1941-44 годах. В центре повествования жизнь колхозников и судьба бригадира-полевода Симы (Серафимы Деменской), которая, будучи обманутой в молодости, не перестаёт верить в человеческую доброту и жить ради односельчан в тяжёлое военное время. Сима выполняет самую тяжёлую работу, практически не думая о себе. В её доме находит приют сирота Санко, о котором она трогательно заботится. В финале повести Сима погибает в огне, спасая загоревшийся скотный двор.
Серафима – образец жертвенности. Она постоянно ощущает свой долг перед народом. Особенно сильно это чувство проявляется в военные годы: «Её мучила мысль, что в этой большой беде она не помогла людям ни сыном, ни мужем. А раз так, то она должна жертвовать собой, жертвовать всем, что у неё есть»… Сельская труженица, ставшая в военное лихолетье главным человеком в колхозе, Серафима хорошо осознаёт свою ответственность перед земляками. А земляки уважают её за принципиальность, бескомпромиссность в хозяйственных и кадровых вопросах…
"Серафима" – пример того, как война поднимает эти взаимоотношения на новый уровень. Здесь, как и в романе Фёдора Абрамова, живут и работают братья и сёстры, объединённые не столько партийно-классовыми, сколько общими духовно-нравственными представлениями о жизни. Не чувство самосохранения движет людьми. Десятилетиями складывавшиеся жизненные приоритеты срабатывают на победу. Без духовного единения путь к этой победе был бы длиннее. Не только взаимовыручка (а её роль огромна),  но и умение понять, поддержать в трудной ситуации (сколько идёт похоронок!) помогает выжить в непростое время. Постучалась беда в один дом, а эхом отзывается в другом, третьем. И катится это долгое эхо по России...
Как глубока сила традиции! Даже война не может её переломить. В лихую годину народ собирается на  святочные гуляния, красочно выведенные Текотевым, старается отметить свадьбу Катерины Ряжевой и Бориса так, как всегда праздновали в деревне. И это не уход от действительности, не желание спрятаться за внешней, обрядовой стороной событий, а стремление, пусть и подсознательное, сохранить общее культурное пространство, не порвать нить, связывающую с прошлым…
Давно развеян миф о том, что в стране победившего социализма жили атеисты. Были, понятно, и безбожники, однако в большинстве своём люди, особенно сельские жители, не смогли отречься от веры. Текотев, конечно, не подчёркивает их религиозность, но она показана на бытовом уровне: нет дождей – люди отправляются в ближайшую действующую церковь за много вёрст, в деревенских избах сохранились красные углы с иконами и т.д. И читатель знает: герои Текотева не оскудели духовно.
«Серафима» стала первой и последней книгой прозаика. Рукопись повестей и рассказов под общим названием «На низинах», готовящаяся к изданию в московском «Современнике», так и не увидела свет. Но некоторые рассказы были знакомы читателю по публикациям в «Литературной России», «Нашем современнике», многим местным газетам. Произведения эти, как и «Серафима» пробивались на страницы столичных периодических изданий трудно…
Рассказы и повести Текотева остросоциальны, публицистичны. Они охватывают большой круг проблем современности: сельское бездорожье («Петровы кулички»), нравственное здоровье общества («Изюминка»), состояние кормовой базы крупного рогатого скота («Пашуня»), вымирание деревни («На низинах»), пьянство («Авдейка и его тётки») и т.д. Прозаик показывает «глухой душевный бунт личности» («Старший брат»), конфликт отцов и детей («Изюминка»), кризис семьи («На своём месте»). Но, пожалуй, главный вопрос, на который автор пытается найти ответ, сформулирован в одном из рассказов: «Откуда у нынешней молодёжи такое неуважение к земле? Да что там к земле, к труду неуважение» («На своём месте»). Если герои «Серафимы» жили заботой о земле, то послевоенное поколение, отправившись искать счастья в город, уже начало отвыкать от сельского труда, но ещё и не приспособилось к труду заводскому….
Наиболее широкий резонанс вызвал рассказ Текотева  «На своём месте» (первоначально – «Развод»). Причина проста: рассказ о современных семейных ценностях был инсценирован известными советскими актёрами и передан по Всесоюзному радио. Текотеву стали приходить письма радиослушателей со всех концов страны. Образ мужа-труженика, противопоставленный бездельнице жене, нашёл живой отклик у представителей различных профессий. В основном, такие письма содержали благодарности, а замечания, как правило, касались отдельных деталей (например, одной радиослушательнице не понравилось, что отрицательного героя автор назвал красивым именем Люба). Впоследствии на радио состоялась дискуссия по этим письмам с участием автора.
В одном из своих лучших рассказов – «Агафоновы странности» (кстати, этот рассказ в исполнении Юрия Яковлева также прозвучал по Всесоюзному радио)  Текотев показывает деревенского «чудака» столяра Агафона Панкратьича. Он, как и Пашуня из одноимённого рассказа, какое-то время жил в городе, но вернулся домой – тянуло к земле: «В городе-то я жил, дак всё время чувствовал: будто душа усыхает. Меньше становится. А здесь кажин день чую – силой наливается. Как встану утром-то, да сюда приду, да в окна посмотрю на поля, на речку, на луговины, да на родную поскотину, где каждый пенёк знаком, где каждый кустик ночевать пустит, так душа-то птахой затрепещет <…> Человек без родины всё равно что пестерь без лямок». Биография Агафона, по советским понятиям, неблагонадёжная: внук диакона, сын кулака... Односельчане считают его чудаком – их удивляют Агафоновы «странности»: в военные годы он взял на себя чужую вину, пожалев многодетных матерей, и попал в заключение, освободившись,  приютил двух сирот в своём доме, большую сумму денег отдал в фонд мира…
Глеб Текотев пробовал силы в разных литературных жанрах. В его архиве – стихи, поэмы, басни, песни, очерки, сказки… Долгое время Текотев писал «в стол». От обнародования своих произведений прозаик отказался после критики одного журналиста, упрекнувшего его в подражательности. «Я на всю жизнь запомнил фразу корреспондента газеты: "Квакать – так квакать по-своему", - вспоминал Текотев в одном из интервью. –  С тех пор я ушёл в подполье. Сам для себя был критиком...». А когда пришёл, наконец, к читателю, времени оставалось немного. В целом ряде своих произведений он так и не  успел поставить последнюю точку. А многое из того, что успел дописать, так и осталось неопубликованным….
На Вологодчине была хорошая традиция приколачивать на избы ветеранов войны красные звёздочки. Пусть знают земляки: из такого дома кто-то ушёл на фронт. Сейчас в иных заброшенных деревнях эти поблёкшие, но каким-то чудом сохранившиеся звёздочки напоминают запёкшуюся кровь – нет пионеров, которые их подкрашивали. Нет стариков, которые рассказывали о войне. Нет никого…
"Деревенская проза" всегда видела деревенскую драму. И, показывая её без прикрас, не раз сталкивалась с раздражением властей, настороженностью критики и цензоров (вспомним, как непросто складывалась издательская судьба беловских «Канунов»). Но горькая правда о коллективизации была сказана. Сказана о войне, о последующих десятилетиях, о «лихих» 90-х и «пустых нулевых». Что же дальше? Есть ли просвет? Хочется ответить на этот вопрос утвердительно. Хочется верить, что возвращение народа к земле не за горами. Как и возвращение к тому, что всегда отличало русского человека.
Вот что нам говорит вологодский прозаик Глеб Текотев из далёких 70-х: "Я думаю, наш народ наделён какой-то высшей мудростью, которая выражается в терпеливости, простоте, честности и доброте. Ведь чего греха таить: мы зачастую подтягиваем ремешки, чтобы другим жилось лучше. <...> Нередко из-за честности, простоты и терпеливости нашего мужика называют дураком. Нет, не дурак он. Дураки те, кто так думает. Наш мужик трудится во имя великой цели – "чтобы всем жилось хорошо". И в этом есть его высшая мудрость". ("На низинах")
А эта мудрость ещё даст о себе знать. Счастье – жить для своего народа.

НАРОД БАНКРОТОМ НЕ БЫВАЕТ


Нашей национальной идеей была, есть и будет справедливость… Но восторжествует ли она, эта идея?..
Приняли вот недавно «закон о банкротстве физических лиц».  Это когда безнадёжный должник заявляет о своей несостоятельности, и нанятый (за деньги этого же должника) управляющий распродаёт его имущество, погашает долг… Подаётся это, как благо, с комментарием, мол, думать надо было, когда долг брал…  Да, думать надо было. Но, говорящие так, банкиры, депутаты, чиновники, не вы ли заманиваете в сети долгов наивный финансово-девственных людей лёгкими деньгами? Не вы ли уже столько лет развращаете народ с помощью телевидения и других СМИ, показывая-навязывая «красивую» жизнь (которая с помощью тех лёгких заёмных денег становится вроде бы и доступной)?
Да ведь и не только ради красивой жизни люди берут в долг, а и от нужды.
Так что не надо злорадствовать по поводу не умеющих считать должников. В большинстве своём это люди-труженики, за счёт которых вы – депутаты, чиновники, банкиры – и живёте.
Сейчас ещё с гордостью заявляют, что принят наконец-то закон против вышибал этих долов, так называемых «коллекторов». Мол, теперь-то уж они не смогут угрожать, донимать сотнями в день звонков и даже применять силу. Как будто всё это они имели право делать раньше в отношении задолжавших людей, будто бы и не защищал их закон от насилия и угроз. Но уж теперь-то!.. Чем ты гордишься, власть, принимая закон «о коллекторах»? Своим бессилием против бандитов вымогателей? Или тем, что люди от нищеты и безысходности (чтобы погасить уже взятые долги) берут уже и так называемые «микрозаймы», «быстрые деньги» и т. д. под бешеные проценты?..
Не законы о банкротстве или о коллекторах ждёт, в огромной своей массе уже нищая, Россия. Справедливости!
Господа депутаты, чиновники и сановники никакие ваши законы, и аресты напоказ наиболее зарвавшихся взяточников и казнокрадов не помогут вам завоевать доверие народа, пока ваши зарплаты в десятки раз превышают  зарплаты «простых людей», о которых вы обычно вспоминаете перед выборами, одаривая своими обещаниями и законами.
Вот недавно одна депутатша  Государственной думы (ещё недавно снимавшаяся голой для журналов) якобы предотвратила выставление на торги молочного завода в Вологде.  Да, да, именно она, а не тысячи вологжан… Что ж удивляться, что именно от Вологды она и собирается на очередные выборы… Нет, это не демократия это… То самое, чем занималась она снимаясь для журналов.
Ещё «картинка с выставки»: собрались крестьяне-фермеры и руководители сельхозкооперативов на областной съезд. Делятся проблемами – всё те же кредиты-удавки, невозможность из-за высоких налогов и поборов «проверяющих органов» вести своё дело (вот где бы депутатам поработать над законами)… А в президиуме съезда сидит депутат (от аграриев), представитель «партии власти». На запястье его золотые часы, на пальце перстень золотой да и с какими-то камушками… В конце съезда он от своей партии крестьянам почётные грамоты вручал. Пока сидел в президиуме не удосужился фамилии прочесть, перепутал… Конечно, это частный случай…
А по телевизору нам показывают больных детей и призывают помочь оплатить их лечение. И нищие, но сострадательные люди помогают.
Послушайте, господа депутаты, на вашу зарплату могут жить несколько «простых» семей – помогите детям (но не рассказывайте об этом в телевизоре).
Найдётся ли честный и смелый депутат (Гос. Думы или областного уровня), который скажет коллегам: «Давайте получать зарплату в размере средней по региону от которого нас избрали»? Если найдётся – он станет народным героем. (Только надо бы ещё и верхнюю планку зарплаты придержать, а то средняя между зарплатой чиновника-сановника и обычного работяги будет, как средняя температура по больнице).
Поймите же, власть имущие, растёт поколение молодых, которые понимают, что никогда они не будут иметь то, что имеют ваши дети и внуки. Велик соблазн постараться отнять.
Я, как отец, не хочу революции. Но когда «отцы» могли остановить растущих «детей»?.. Не ждите, когда недовольство (а оно есть и растёт) достигнет критической массы. Уберите сами откровенных хапуг и ворюг. Делитесь.
Да не все от безнадёги пойдут в революцию: кто-то в пьянство, кто-то в те же «коллекторы». Кто-то в церковь… Хорошо, когда в церковь идут по вере, с желанием послужить. Тревожно, когда в церковь идут от безнадежности…
Но самые сильные, дерзкие – пойдут в революцию.
… Я даже знаю тех, кто скажет: «Ты раскачиваешь лодку». Нет, это вы своей зарплатой в 3, 5, 10  и т. д. раз большей, чем у «простых людей» – раскачиваете свою лодку. Но мы вместе с вами тонуть не будем.
Банкротом можно сделать предприятие, «физическое лицо»… Народ банкротом не бывает.
   
 

Некоторые мыcли о "деревенщиках"

«Деревенщики», «деревенская проза» и даже «новые деревенщики»… Что это за явление? Об этом «явлении» сейчас заговорили снова и активно – дискуссии в «Литературной России», на сайте «Российский писатель»…
Первый ряд писателей «деревенщиков» всем известен: Абрамов, Белов, Распутин, Астафьев, Носов, Шукшин… Далее, ныне живущие: Личутин, Потанин, Крупин… Существует и второй ряд (и даже третий) – менее известные писатели (иногда очень талантливые, а иногда и эпигоны).
Например, на Вологодчине в 70-80-х годах прошло века практически все прозаики (за редкими исключениями) были безусловными деревенщиками.
Так кто же такие «деревенщики»? Выходцы из деревни? Пишущие о деревне? Да. Но не только же этим определяется принадлежность к «деревенской прозе»…
Вот и Юрия Казакова иногда относят к «деревенщикам», причём, чуть ли не зачинателям «деревенской прозы». Это уроженца-то и жителя Арбата. Но ведь действительно поехал на Север, писал (и замечательно писал!) о поморских деревнях, о рыбаках, об охоте… И всё же (при всей моей любви к Казакову) – он в деревне оставался горожанином. Да, горожанином пытающимся узнать и понять деревенского жителя. Да, был тонким наблюдателем природы… Но по сути своей оставался горожанином.
Впрочем, сближает Казакова с представителями (безусловными) «деревенской прозы» не изучение или знание деревни, а знание человека, «заглядывание» в душу…
И тут уж не важно в городе или в деревне дело происходит. Сострадание – вот то главное, что объединяет Казакова и «деревенщиков», и всех их вместе с классической русской литературой.
Странно же назвать «деревенщиком» Пушкина, или Чехова, или Бунина… Но деревенщики (лучшие из них) наследовали их традицию.
Но ведь и «городские» писатели (настоящие писатели) тоже от этой традиции не отказывались…
Так что же отличает именно «деревенщиков»? Все они, конечно же, «от земли». Деревенская жизнь, все виды деревенских работ, говоры – всё это  них в крови, с молоком матери впитано. И даже если они покинули деревни (а они, конечно же, все покинули деревню, иначе не стали бы писателями), деревня не оставляла их, там оставались их матери, земляки…
А вот Яшин деревенщик? Деревенщиком-то он стал, по большому счёту, когда всерьёз взялся в прозе за важнейшие вопросы бытия человеческого, за вопросы нравственности (а ведь писал же и до этого о деревне, и к фольклору обращался). И уже было не суть важно – деревня там или город… Просто, деревню и её быт он знал досконально, хоть и покинул её в 14 лет.
Хотя, где-то, его (Яшина) проза становится похожей на прозу Казакова. Именно по этому взгляду будто бы со стороны, взгляду приезжего человека, пусть и сочувствующего, и любящего…
Никогда этого не было в Белове (взгляда со стороны). Он ушёл из деревни в те же 14 лет, но оставался деревенским всю жизнь. Познав мировую культуру, он сохранил в себе и для своих читателей, для всего мира, культуру русской деревни. Его взгляд на мир оставался взглядом деревенского человека. Он ведь не кокетничал, когда говорил: «Я не писатель, я плотник». То есть, и став профессиональным писателем, он оставался представителем деревни.
Будто бы сама русская деревня «делегировала» его в мировую культуру.
      Не случайно именно в его «Привычном деле» впервые в русской литературе (я убеждён в этом) в полный голос заговорил сам русский крестьянин. Не городской (пусть и выходец из деревни), не «добрый барин», не публицист, пишущий на тему деревни и сельского хозяйства (как, например, В. Овечкин), а именно сам крестьянин. Конкретный Иван Африканович Дрынов.
И сразу для кого-то Африканыч стал своим, а для кого-то так и остался чужим, непонятным…
Они и придумали это словечко  - «деревенщик», для них и Белов и Иван Африканович – именно «деревня», отсталость…
А для Белова – сама жизнь.

СТОСТРОЧИЯ - о "краеведении"

*   *   *
Любой город, посёлок… да любое место – хранит свою древнюю географию и историю. И не древнюю тоже.
Древнейшее сливается с древним, древнее со старым, старое со вчерашним, вчерашнее с сегодняшним…
Всё это – прошлое и настоящее – душа места.
Потому-то и интересно знать, а что было вот здесь, на месте этого дома, сто лет назад, а пятьсот, а тысячу?.. (И мне жаль тех, кому это не интересно).
А ведь что-то было! То ли жили здесь люди и были у них свои заботы, и беды, и радости. А может, рос на этом месте лес, тёмный еловый бор или светлый березняк, и своя сложная жизнь жила в этом лесу… А потом всё равно пришли люди, вырубили и сожгли лес, распахали поле, построили дом, потом на его месте другой дом…
     Я бы, будь художником, нарисовал: современный дом, а в нём виден, просвечивает старый деревянный дом, а в том – избёнка, а в ней – дерево…
Но даже на глазах одного поколения  меняется пейзаж, планировка, архитектура. Уходит  тот город, улицы, дома, дворы, в которых прошли детство, юность… Они живут уже только в памяти. Потому-то и волнуют так старые фотографии, или ещё уцелевшие уголки старого города, или останки (старые садовые деревья, очертания огородов, развалины домов) деревеньки… Душа человека отзывается душе места.
«Любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам», память – это же совесть, то, что и делает человека человеком.
Кто-то пренебрежительно говорит – «краеведение».  Но это ведь и есть – отчизнолюбие  (оно же – патриотизм).
И рядом с этим желанием знать историю места – желание знать историю семьи, рода. Неистребимое в человеке желание знать – «чей ты».
А мы часто дальше бабушек-дедушек и не знаем…
Помнить, помнить, помнить… Вглубь и вглубь, ввысь и ввысь… Знать, стараться узнать… Ведь род – та самая корневая система, которая не должна уступать по мощи кроне, только тогда дерево прочно и жизнеспособно.
Нужно обязательно знать места бывших деревень, церквей, кладбищ. Обозначать их, если возможно – восстанавливать, сохранять память.
Нужно узнавать, помнить как жили твои родители, их родители, где они жили…
Душа места и душа народа сливаются в душу Родины.
И когда Рубцов выдохнул: «Россия, Русь, храни себя, храни!» - он ведь и об этом сказал: храни историю свою, память…
Поэтому я хочу знать историю своей страны, своего города, района города (Ковырино), где прошло моё детство, той деревеньки (Суворково), в которой много светлых детских дней прожил, историю деревень, сёл и церквей по «старой Кирилловской дороге», потому-то так интересны мне рассказы старожилов…
Вот здесь столетие назад жили люди – кт о они были, как жили? Вон в том доме жил старик – кто он был, что было в его судьбе?...
Всё это не только важно, но и очень интересно.
Иди и смотри, узнавай, напитывай память и душу.

СТОСТРОЧИЯ

СТОСТРОЧИЯ
В этой тетради на одной странице тридцать три строки. Три странички – почти сто строк… Я и подумал – буду делать записи по три страницы. Обо всём, что мне интересно. Я же всегда верю, что если интересно мне, то будет интересно и кому-то ещё…

*   *   *
Тетрадь подарили мне работницы библиотеки семейного чтения района «лесдок» города Харовска 11 марта 2016 года после встречи с читателями (сначала со школьниками-девятиклассниками, потом со взрослыми).
«Напишите здесь очерк о Харовске», - высказали пожелание.
Ну, очерка пока не получится, мало я бывал в Харовске, мало знаю о нём…
Однако ж, уже трижды выступал в Харовских библиотеках: первый раз в январе 2015 года в центральной районной библиотеке с книгой «Дела земные»; второй раз – осенью того же года и в той же библиотеке, но уже с тремя книгами (год выдался для меня  удивительно удачный по части публикация и книжных изданий): «Дела земные», «Поездка в Сиблу» и «Русский берег». Третий раз – в марте 2016 на «лесдоке». Но была ещё замечательная встреча с читателями в селе Михайловском (в 18 километрах от Харовска) третьего или четвёртого января: в послепраздничные выходные люди пришли на встречу – спасибо!
Ну, а до этого были поездки через Харовск (с остановками всё в той же районной библиотеке) в Тимониху, к Белову…
Выходит, что уже не мало раз бывал…
Харовск – пристанционный посёлок, навсегда уже связанный с именем Василия Белова. Из Харовского же района и замечательная русская поэтесса Нина Груздева….А не постесняюсь-ка и скажу: Нина Груздева – великий русский поэт.
Да и Сибла, в которой жил, приезжая из Вологды, Виктор Астафьев, тоже деревенька Харовская. Поездка в неё осенью 2014 года вдохновила меня на рассказ «Поездка в Сиблу», давший название и целому сборнику рассказов.
В деревне Мартыновской Харовского района имели дома и подолгу жили там: Иван Полуянов, Юрий Леднев, Людмила Славолюбова.
Сергей Багров тоже имел дом в Харовском районе.
Ну и, конечно, по пути в Тимониху и при жизни Белова и после его смерти проезжал через Харовск свет русской литературы: Яшин, Шукшин, Рубцов, Передреев…
Владимр Крупин сам рассказывал мне (осенью 2014 года, после награждения конкурса «Благословение»), что в доме отдыха под Харовском написал он повесть «Живая вода».
Так что Харовск вместе с районом вполне может претендовать на звание самого литературного уголка Вологодчины.
В Харовске познакомился я с поэтом Владимиром Соколовым (бывшим журналистом районной газеты), которого ещё и Белов хвалил. Соколов поэт истинный хоть (и он сам понимает это) и неосуществившийся в полную меру таланта…
Ну вот, например, из скромной «самиздатовской» книжки «Утренние цветы»:
*   *   *
В глазах светлеет от цветов,
Теплеют утром чувства наши,
На остриё росы без слов
Склоняется букет ромашек.
Я соберу его и пусть,
Поставленный на столик в вазу,
Он днём напоминает глазу
О теплоте рассветных чувств.

Хорошие ведь стихи-то!..
     … Думается мне, что более близкое, настоящее знакомство с Харовском и его людьми у меня ещё впереди.
     И пусть ещё будут здесь стихи:
     Владимир Соколов
     ПОДОРОЖНИК
     В трещине асфальта подорожник
     Озорные ушки распустил.
Слушает, зелёный, осторожно
Шум машин и перезвон удил.
Слушает взволнованных прохожих,
Обретая от шагов их дрожь.
Радуется, если день погожий.
Плачет, если веселится дождь.
В общем, безобидный и открытый,
Каждому и сват, и кум, и брат.
Где-то в мире, гордом, деловитом,
Научился людям доверять…
Погляди – неровный и облезлый,
Оттого счастливый, может быть,
Что живёт надеждой быть полезным,
Чтобы чью-то рану заживить.

ГЛАВЫ ИЗ КНИГИ ЖИЗНИ

Продолжаю публикацию глав из неопубликованной книги "Земной поклон"


Главы из книги жизни

Говорят, что одну книгу может написать любой человек – книгу своей жизни. На основе событий, происходивших в жизни Михаила Афанасьевича Советова можно, наверное, написать и не одну книгу… А если вспомнить историю семьи – то и еще на несколько томов хватит.
Михаил Афанасьевич книг о себе не пишет. Но собранные и тщательно записанные «Данные по истории Янгосорского сельсовета с 1928 по 2008 годы» - это уникальный труд, бесценное пособие для краеведов и историков. Но сегодня наш рассказ не о собранных М. А. Советовым материалах по истории родного края, а о нем самом.
Я очень надеюсь на дальнейшие наши встречи, тогда больше поговорим о родове, о создании первых колхозов и предвоенных годах, о послевоенном времени. А в этот раз, в канун Дня Победы я ограничил наш разговор военными воспоминаниями Михаила Афанасьевича…
Сначала, как это обычно бывает, посмотрели фотографии… «Вот это двоюродный брат, в Синявине лежит, этот товарищ погиб тоже, этот раненый вернулся в обе ноги, служил в милиции, потом заражение крови пошло, в Москве сделали операцию, но умер. Из них я остался один. Вот это война – старший сержант, на офицерской должности. Вот сорок пятый год – старшина, последняя военная фотография…», - говорил, перебирая пожелтевшие фотоснимки М. А. Советов. Потом уж и к разговору перешли.
- Жила наша семья в деревне Бачманка Янгосорского сельсовета. Отец уже умер к началу войны, мать – инвалид, старшая сестра Анна – за хозяйку в доме была. А еще я, да младший брат Павел, погибший позже в Калужской области.
Мне было девятнадцать, когда война началась… Нет, девятнадцати не было, - поправил себя Михаил Афанасьевич. - Война началась двадцать второго июня, а у меня день рождения четвертого июля, - и уточнил, - по паспорту. Я оказался "прописным", то есть была утеряна церковная метрическая книга за полугодие двадцать второго года, и возраст мой определяла комиссия в районной больнице… В Янгосори тогда телефона не было, ближайший в Погорелове. Каждую пятидневку ездил туда нарочный, передавал сводку о ходе сельхозработ по телефону в район. В ночь на двадцать второе июня была сильная гроза и провода сгорели, телефонной связи в тот день не было. И мы о начале войны узнали лишь вечером двадцать второго.

Я, помню, пары под озимое пахал. А в соседней деревне Корытово в этот же день было «богомолье» (в каждой деревне был свой "обещанный" праздник в честь какого-нибудь святого), и мимо шла ватага парней, человек десять, на гулянку… Молодежи-то в то время по деревням было полно, - добавляет рассказчик. – Подходят они ко мне: «Давай распрягай». «Чего?» - спрашиваю. Тихо, шепотом: «Пришел Константин Павлович из города, сказал, что война началась». Константин Павлович Романов был нашим учителем математики и геометрии в Янгосорской школе.
Ну, я лошадку выпряг, отвел на конюшню, переоделся и в Корытово. А там уже гуляют вовсю. И Романов, учитель наш – в дымину пьяный!
Даже сейчас, через много десятилетий видно, как это потрясло в то время молодого парня – пьяный учитель. А учитель прощался со своими учениками, понимал, что многих уже не увидит, так ведь и вышло…
- А уже на следующий день шумит, гудит Янгосорь. – Продолжал рассказ Михаил Афанасьевич. - Сразу десять возрастов взяли. Так вот вся эта лавина, с проводами, через нашу деревню шла. Молодежь с гармошками, пьяные, пляшут. А семейные – жена за руку держит, младший ребенок на руках у отца, остальные за брюки цепляются…
Двадцать четвертого июня из деревень Янгосорского сельсовета было взято сто пятьдесят лошадей с лучшими повозками. Только из нашего колхоза забрали пятнадцать лошадей… Вели их через деревню в полной тишине, потому что лошади шума боятся. А от каждого дома мальчишка к лошади бежит, ломоток хлеба с солью несет.
Незадолго до войны в колхоз военными были переданы лошади. Мою звали Октябрина, рыжая, хорошая… Я на ней до гектара пятнадцати соток выпахивал. Я ее и в армию  провожал… Собирали всех лошадей и повозки в Вологде, на лужайке у "винопойки", теперь это "ликерка". Вся эта площадь была запружена лошадьми с повозками. Как только лошадь выпрягали из повозки, ее забирали военные, заводили по сходням в товарные вагоны. Я Октябрину сам повел, не дал никому. А лошади по сходням не идут, их тащат, бьют. Лошади ржут, люди орут… Я свою завел в вагон, там, помню, стоял майор-интендант. И тут какой-то  мужик у меня выхватил уздечку из рук, лошадь заржала, голову кверху подняла. Он – раз ей кулаком, ногой. У меня в глазах потемнело, только хотел ему заехать, меня сзади этот майор обхватил, развернул, из вагона вывел… Когда лошадей сдали, председатель купил водки, и домой мы ехали пьяные…
А шестого июля и я повестку получил, в два часа ночи. В Вологду приехали уже в десять часов, пока собирались, да тридцать пять километров дорога. У нас тогда своего военкомата в районе не было, в городском собирали…Нас было двенадцать человек. Двоих тогда забрали в армию – на курсы политруков, из них один был учитель начальной школы, второй – заведующий клубом, а остальных до вечера продержали и отправили домой. Оказывается, пришло постановление – тех, кто подлежит призыву в армию, но работает на озимом севе и на уборке урожая, до окончания сева и уборки оставить… Может, это и спасло меня тогда от смерти, - задумчиво говорит М. А. Советов. – Первые-то месяцы войны самые страшные были.
- 21 сентября, наконец, взяли и меня в армию. По комсомольскому набору – добровольцем. Вологда тогда дала пятьсот человек добровольцев (ростом не ниже ста шестидесяти пяти сантиметром,  весом не менее семидесяти килограммов – такая норма была), Вологодский район (он тогда был меньше нынешнего) – двести человек.
Первую ночь мы, все двести человек, ночевали в райкоме комсомола (деревянный особняк на улице Герцена). Вернее – должны были ночевать. Нас закрыли на ключ, но мы все, конечно, разбежались. Утром явились, нас выругали и отправили в клуб льнокомбината, а оттуда в деревню Ямино  на уборку моркови. Двое суток нас держали в этом клубе – спали на нарах, грязные… Позже узнали, что в тот момент решался вопрос – или отправить нас на краткосрочные курсы десантников-воздушников и бросить под Смоленск, где шли тогда страшные бои, или на север –  готовить из нас десантников-лыжников. Москва распорядилась – поскольку у нас нормы ГТО сданы по лыжам (надо было пробежать на лыжах десять километров за час и пять минут, из них два километра в противогазе и выбить норму из малокалиберки), готовить из нас лыжников. И нас направили под Архангельск в  запасной лыжный полк – четыре тысячи отборных парней-комсомольцев из северных областей.
Оттуда я и ушел на передовую, в пехоте служил, потом в госпитале два месяца, и снова в пехоту. Потом попал в авиацию: служил сначала в авиаполку, затем в батальоне авиаобслуживания, там был помощником начальника штаба по спецработе – это шифровка, секретная часть. Все Карелия и Заполярье. Победу встретил на Норвежской границе.
- Почему в госпиталь-то попал? – отвечая на мой вопрос, переспросил Михаил Афанасьевич. - Мы ходили во вражеский тыл,  при отступлении нас финны загнали в непроходимое болото, ноги опухли так, что ни ложку, ни финку из-за голенища не достать. Спасибо - партизаны отвлекли финнов и мы вышли из окружения… Вот тогда и попал в госпиталь.
- А в авиации так оказался, - уже предупреждая мой вопрос, стал он рассказывать дальше. – После госпиталя нас перебросили на Кандалакшское направление, тут уже против нас стояли не финны, а немцы. Там в одном местечке стоял авиаполк. Немцы прорвались туда. Летчики наши улетели, кто успел, выехали на технике… Пехота и те, кто не успели отступить, остались, попали в окружение. Там смешались все: моряки, пехотинцы, артиллеристы, авиационники… Там-то нас, шесть человек и приметил мой будущий начальник штаба, в тот момент старший лейтенант Иван Степанович Селицкий, взял к себе, без него, наверное бы погибли. Опять выходили из окружения. Съели всех собак, артиллерийских лошадей, вовсе уж доходяги были.
И вот когда нас все же вывели в Кандалакшу, началась переформировка – моряков отдельно, пехоту отдельно…Селицкий нам наказал – в любом положении, когда вас будут формировать в маршевую роту – поставить меня в известность. Три недели нас откармливали, приводили в порядок, а потом вновь определили в маршевую роту. Мы, как и было наказано, поставили его в известность, и он нас взял к себе в авиацию. Специалистов там не хватало, а у меня все-таки семилетнее образование, что по тем условиям, чуть ли не равнялось высшему, и меня определили в авиационный полк механиком по вооружению. Самое лучшее время на войне было.
Невольно подумалось – да какое же может быть «лучшее» время на войне?
А Михаил Афанасьевич продолжал свой рассказ:
- А потом он меня в штаб к себе взял. Это была каторжная служба – покоя ни днем, ни ночью – приказ НКО № 150, подписанный Сталиным: за потерю секретных документов – десять лет или штрафбат; за потерю совершенно секретных документов – трибунал, расстрел. Вот из-за чего и застрелился мой предшественник на этом месте. Пришла фельдсвязь, он принял документы, зарегистрировал в журнале, а писалось-то все на тонкой-тонкой бумажке. Кто-то заходил к нему в комнату, дверь открывали, а он отвернулся,  и этот лист со стола снесло под сейф, и там он к стене прилип. Все перерыл – документа нет, достал пистолет и застрелился. Потом сейф сдвинули – документ на стенке. Время было жесткое, военное, но и порядок был… И все же не попади я в штаб, лежали бы мои косточки где-нибудь под Кандалакшей, - твердо сказал Михаил Афанасевич. – Да и на штабной службе довелось хлебнуть – вот как. - Чиркнул ребром ладони по горлу и продолжил:
- По своей должности я  каждый месяц  ездил в вышестоящий штаб за новым ключом к шифру. Вручали его только лично в руки, самолетом лететь нельзя – собьют, может к немцам попасть, так что ездил поездом, с сопровождающим. И редко проскочишь, чтобы наш поезд не бомбили. На земле-то хоть сама же земля-матушка помогает укрыться, а из поезда куда? Сначала бомбят, потом обстреливают из пулеметов. Ну, машинисты опытные были,  когда самолет пикировал для обстрела – тормозили, когда самолет снова на круг уходил – рвали вперед. Так вот и ездили… Был случай с этим поездом… Ехали как обычно с сопровождающим сержантом. Вдруг – так шарахнуло! Я очнулся, гляжу – пустой вагон. Потом вижу – ноги из-под полок торчат. Еле своего сержанта Сидорова нашел. Приехали мы – гляжу, а сопровождающий-то мой хромает. «Что с тобой?» «Нога болит». Я куртку на нем загнул, гляжу – а у него щепка из ноги-то торчит. Вести его на перевязку – отправят в госпиталь, а мне до места еще два километра и без сопровождающего нельзя. Ну, вытащил я эту щепку, сам перевязал, дошли, там уж ему настоящую перевязку сделали… Вот так
бывало…
- А всего страшнее – на корабле, когда подлодки торпедируют, -сказал, помолчав, Михаил Афанасьевич. - Пословица была, - продолжал Советов, - «Кто на море не бывал, тот от родимья сердца Богу не маливался». Да после-то войны кому умирать хотелось, в таком-то возрасте… Почему после войны-то? А у нас на Севере война закончилась, можно сказать, в октябре сорок четвертого, когда немцев из Норвегии вышибли. Нашей части дали приказ перебазироваться в Восточную Пруссию, к Рокоссовскому. Только собрались – пришел другой приказ. Нас передали в управление Северного флота. На суше-то война закончилась, но еще оставался очень сильный немецкий флот. Вот с этим флотом наша авиация и воевала. Мы знали, что Гитлер приказал – пока флот не израсходует горючее и боеприпасы – не сдаваться, а  когда горючее и боеприпасы кончатся – сдаться союзникам. И немецкие подлодки постоянно атаковали караваны, которые «по ленд-лизу» везли технику и боеприпасы в Мурманск. Они запирали наш Северный флот у берега, не выпускали в море, доходило до наглости – в портах наши корабли торпедировали… Вот довелось и мне это на своей шкуре испытать… Нашей части поступил приказ перебазироваться на Дальний Восток. Отправляли сначала половину штаба, половину санчасти, еще какие-то службы, всего человек пятьдесят. Железной дороги от нашего места дислокации до Мурманска не было, а шоссейная ремонтировалась. И вот нас погрузили на военный корабль, и мы вышли в море, присоединились к каравану судов – десятка два гражданских кораблей и около десятка военных. А наш корабль – новенький английский сторожевик, замечательное судно, все блестит, экипаж бравый…Нам разрешили даже выйти на палубу, где зенитные орудия стояли. Качка с носа на корму, как на детских качелях – любо-дорого. А потом разыгрался шторм. Начало  корабль класть с борта на борт. Нас всех в трюм. Морская болезнь началась. Ну, ничего, плывем, через сутки будем в Мурманске – хорошо! Вдруг рында запела – боевая тревога! Видим, морячки забегали, на боевые посты встают. Кто-то кричит: «Братцы, нас подлодки встретили!» Женщины заревели. А шторм-то никуда не девался, нас туда-сюда бросает. Слышим – залп, две торпеды из носовой части ушли. Потом корабль развернулся наперерез волне, и с кормовой части еще две торпеды пошли. И тут корабль чуть ли не на попа встал. Грохот. Бог ты мой! За руки схватились – братцы, прощайте, на дно пошли!.. А корабль со скрипом на воду лег. Опять с борта на борт бросает. Что случилось – никто не знает. Потом снова слышим кормовой залп – две торпеды… Плывем, поуспокоились. Отбой, выпустили нас на палубу. Смотрим – никакого заграждения у корабля нет, поручни, лестницы –  все ободрано, одни прутья висят. Слышим – пластырь загоняют. Выше ватерлинии – пробоина. Оказалось, что впереди нас шел такой же корабль, и в него попали сразу две торпеды, он взорвался, а нас взрывом и осколками боеприпасов накрыло.
Потом, где-то вдалеке виднелся уже берег, нас встретил буксир – грязный, вся палуба в мазуте. Поступила команда пересаживаться на этот буксир. Прибортовались. Но это легко сказать – пересаживаться, в открытом-то море. Начальник штаба мой ругает сам себя – мы нарушили инструкцию, взяли с собой сейф, в нем формуляр части, печати части, документы, шифры… Сейф больше тридцати килограммов весит… У баржи борта высоченные, у нас низкие. Ждали, когда волна борта сравняет, брали за руки за ноги и перебрасывали человека. Что с сейфом делать?..  Сидор, то есть вещмешок, мне привязали спереди, сейф обмотали ватником и ремнями мне на спину приторочили… Я только боялся, что меня не примут на руки. Да по сравнению с тем страхом, что во время атаки подлодок испытали – это уже сущий пустяк был. Моряки здоровые – приняли меня на руки.
- Но были и в то время дни настоящего счастья… - улыбнулся Михаил Афанасевич.
- В сорок четвертом году штаб армии поставил перед моим начальником штаба задачу найти в нашей части кого-нибудь из Сокола, через них связаться с целлюлозобумажным комбинатом и любой ценой достать бумаги. В войну ведь до того дожили – не было абсолютно бумаги. Солдатам еще выдавали на письма, чтобы было два раза в месяц письмо обязательно, а в штабах писали на кальке, да на чем придется. Подняли мы все списки личного состава – на счастье в обслуге аэродрома служил заместитель директора по сбыту ЦБК – Зеленин Александр Васильевич. Его вызвали в штаб – так и так. Он написал письмо директору… А в войну, надо сказать, почта ходила лучше, чем сейчас. Нынче в Вологде из Вологды же – почту получаю на шестой день, а в войну на четвертый-пятый  день письма с Севера в нашу деревню доходили. И пришло письмо от директора Сокольского ЦБК – в пределах трехсот килограммов бумагу отпустим. Вот и поехали мы вдвоем с Александром Васильевичем в командировку. Нам дали с собой тушенку, жир в банках, это давали только на подлодки… Полным-полно всего – в общем, взятка, конечно. Приехали в Сокол, на квартиру к Александру Васильевичу. У него двое детей, отдельный домик. Он мне сказал – ты поезжай домой, тебе тут делать нечего. И я был дома три дня. Вот тогда-то мы с моей будущей женой и сговорились. Я ей сказал: «Война кончается – я останусь служить в армии, согласна ко мне приехать?» « Согласна, - говорит, -  хоть на полюс». Вернулся я в Сокол, а нам вместо трехсот, аж пятьсот килограммов бумаги отпустили. Упаковали мы ее  с Зелениным по пятьдесят килограммов, утром ни свет ни заря отправились на дрезине, к разъезду Печаткино. За минуту, что поезд стоял, загрузились в почтовый вагон. С дороги мы дали телеграмму, и нас уже ждал "студебеккер" с охраной. Привезли бумагу. Да еще  двести килограммов «сверху». Так что и нашему штабу хватило и штабу армии…
Но в армии остаться не получилось. Ослепла мать, сильно заболела (надорвалась во время работ по строительству железной дороги) и вскоре умерла сестра. В сорок шестом году я вернулся в Янгосорь. Невеста моя, Людмила Васильевна, меня дождалась, хотя к ней многие сватались. Вскоре мы поженились. Почти сразу поставили меня председателем колхоза…
Впрочем, это уже другая история. Я же говорил, что жизни Михаила Афанасьевича не на одну книгу хватит…
P. S. Уже готовя к публикации этот очерк, я спохватился – не спросил у Михаила Афанасьевича про награды его фронтовые. Позвонил ему по телефону:
- А за что награды-то было давать? – отозвался Советов. – В пехоте был – из окружения выходили, в авиации – только летчиков награждали. Так что за службу получил я лишь четыре благодарности за подписью Верховного главнокомандующего И. В. Сталина, медали «За освобождение Заполярья» и «За победу над Германией». Уже после войны – орден Отечественной войны, недавно вот даже орден Сталина вручили… Да и не надо бы про это и писать-то, чего меня восхвалять…
… Да как же не надо-то, Михаил Афанасьевич, дорогой, обязательно надо. Чтобы помнили.
P. P. S.
Однажды Михаил Афанасьевич Советов зашёл Кл мне в редакцию газеты «Маяк», достал их кармана «чекушку», на горле бантиком георгиевская ленточка завязана. Подал мне со строгим наказом: «Помянешь, когда я умру!»
Помянули, Михаил Афанасьевич…

 

НА БЕРЕГУ

На берегу

По газетной работе и собственному желанию ехал я в деревню Орешник …
Зимняя красота за окном уазика – белые простыни полей, белые кусты и деревья, белые, будто ватные, шапки на крышах домов, белые накидки на черных плечах ёлок…
У Кубенского сворачиваем влево, в сторону Северной Фермы (крупное село, в котором, когда-то была дворянская усадьба и одна из первых в наших местах молочно товарная ферма), к таинственным верховьям реки Вологды.
Хорошо. Хорошо уже от этой дороги, от простора за окном и маленького уюта в машине, от того, как катим мы в своем уазике с горки на горку. И с каждой горки открываются снежные просторы в темной оторочке лесов. Нечастый встречный транспорт: легковой автомобиль, трактор с прицепом, неожиданный велосипедист в шапке-ушанке… Проезжаем тихие, усыпанные снегом деревеньки, проезжаем поселок Остахово… Даже засохшие на корню дылды борщевика вдоль дороги – замечательно прекрасны в искрящихся инеевых накидках. (Знаю, что борщевик – беда наших мест. Но не хочется сейчас думать о беде…)
Вот и Северную Ферму миновали. Здесь заканчивается автобусный маршрут из Вологды, и дорога, хотя и расчищена, но уже не так укатана…
Белая лента разматывается под колеса. Черно-белые стены все плотнее сжимают дорогу. Туда ли хоть едем-то?..
Но вот редеют «стены», видны сквозь них заснеженные поляны. Вон и хуторок в три дома справа от дороги – ни тропки к нему… Едем дальше. Вот и синий указатель – «д. Орешник», тут, сразу у отворотки, и деревенька. Колесная дорога приводит нас прямо к крыльцу. Входные двери закрыты, но, по-деревенски, не заперты. С моста, разделяющего двор и жилую часть дома, проходим  в избу, в печное тепло… Здесь нас и встречают хозяева…
Я уже немножко знаком с ними по справке предоставленной сельсоветом (да знаю я, что нынче не сельсовет, а "сельское поселение"! но не хочу, не хочу).
«Телегин Далий Александрович, 1940 г.р., уроженец д.Орешник Кубеноозерского района Вологодской области (все 70 лет жизни в родной деревне! – Д. Е.). Ныне – Кубенское с/п Вологодского района. Телегина Тамара Константиновна, 1942 г. р., уроженка д. Куново Кубеноозерского района Вологодской области…
Вся трудовая деятельность Далия Александровича связана с совхозом «Северная Ферма», работал шофером. Тамара Константиновна была заведующей детским садом, продавцом…
Практически все, что окружает супругов во дворе и в доме сделано их руками.
В настоящее время в подсобном хозяйстве содержатся: корова, 15 овец, 20 кур. Большой сад, огород. Кроме жилого дома – сарай, гараж, баня, сеновал, колодец…
В хозяйстве имеется автомашина, трактор, плуг, культиватор, косилка и др. Тамара Константиновна занимается рукоделием: шитьем, вязанием…»
Вот что знал я о людях, с которыми и завязался неторопливый разговор в обычной деревенской избе, с хозяйкой-печкой посредине (но, между прочим, и современная стиральная машина в доме, и большой «плоскоэкранный» телевизор)… Со стен глядели на нас фотографии: самих хозяев (совсем еще молодых), двоих сыновей и дочери…
-   Речка-то Вологда вон там, - показывает рукой за окно Тамара Константиновна, из Шекснинского района течет, семь километров от нас до истока…
-  Сейчас хоть дорогу к нам сделали, а вот пока сорок с лишним годов работал, никакой не было дороги, - вспоминает Далий Александрович, крупный и в свои семьдесят еще крепкий мужчина.
-  Кто к вам дорогу-то чистит? – спрашиваю.
- А из Кубенского трактор ходит, совхозный тоже… Раз в неделю в Дектери магазин приезжает, это километр отсюда. Там сейчас пять старух всего… У хозяина машина, так ездит.
- Вы всю жизнь в совхозе отработали? - спрашиваю хозяина.
- Да, в совхозе «Северная Ферма». Всю жизнь водителем, ни одной аварии за сорок пять лет. Возил все – лен, скот… Была лесная дорога прямо на Кипелово - (ж/д станция – Д. Е.) - , сейчас уже заросла совсем, оттуда  возил корма…Сам и грузил. Сейчас разве поедет водитель без грузчика…
- А вы? – к хозяйке обращаюсь.
- А я двадцать лет работала в детсаде в Дектерях, это центральная большая деревня у нас, а потом десять лет в магазине… Наша округа называлась – «вторая ферма», у нас тут второй участок совхоза был...  Шесть деревень в округе было, а народу-то было, народу…
- Мы сейчас ехали, там справа какая-то деревенька, даже дороги нет к ней…
- Это Образцово, моей мамы родина, никто там не зимует.
- А дети ваши где? – неосторожный вопрос задал.
- У нас два сына и дочь. Старший полтора года назад умер. Сын да дочь в Макарове, двадцать километров отсюда. Внук женился, внучки вышли замуж. У дочери трое детей, маленькие еще… И правнучка уже есть, скоро  три годика, в Вологде живет… Внук в городе на автобусе работает. Сын и дочь по дому выстроили, не захотели жить в пятиэтажках. Зять и сын работают на извозе – свои машины у них.
- А вы не жалеете, что всю жизнь в деревне прожили?
- А куда деваться-то? – спокойно хозяин сказал.
- У нас раньше-то здесь было больно хорошо, весело, - заступилась за родные места хозяйка. - И клуб, и контора, и магазин в Дектерях, молодежки много было… На гуляку-то  в Сизьму ходили, это уже Шекснинский район, семь километров всего… Хотели и дорогу туда делать,  да все нарушилось… С купола Сизьменской церкви, говорят, Дектери видно… Большие гулянья там были. Там на гулянье его и ранили…
- Я первый раз и ходил-то, с гармоньей, семнадцать годов было… Мне там ножиком и ткнули. – Усмехается Далий Александрович. – Вот из-за этого и в армию-то не попал…
- А сейчас играете на гармошке?
- Редко, пальцы уж не те…
- Потом стали все уезжать, - продолжила хозяйка рассказ. - Семьи-то большие были, детей надо было учить.
- Когда уезжать начали?
- В шестидесятые…
- Что ты, Тамара, в шестидесятом тут еще целый автопарк был… Ну, к семидесятым-то начали уезжать, да… - поправляет хозяин.
- А мы чего-то тут прижились. Детям нравилось. И теперь, как приедут: «Ой, как хорошо дома-то, мы бы вроде и не уезжали…» Сыновья после школы учились в Грязовце, в ПТУ. А дочь в педучилище в Вологде.
- А Орешник большая деревня была?
- Нет. И раньше в Орешнике шесть домов было. Но народу много, семьи были большие… Вон соседи приезжают в соседний дом – они жили сначала в Архангельске, там на комбинате каком-то работали, когда там все обанкротилось, они и уехали в Москву. Зинаида Николаевна, Королькова в девичестве – соседка, у нее мама отсюда. А муж у нее из Сокола, тоже вологодский.  Зинаида Николаевна из Кунова, как и я, напротив дома были, теперь опять вместе. Ой, больно хорошие соседи. Вчера звонили нам. Каждое лето теперь приезжают… - По тому, как рассказывает Тамара Константиновна, чувствуется, что соседи, действительно, очень хорошие…
- А почему деревня Орешник называется?
- А здесь дикий орешник рос, наверное, поэтому…
- А Куново далеко отсюда?
-  Дектери проедешь, так там за ручьем и Куново на горушке. У нас все на горушках дома-то…
- А в Дектерях сейчас пять бабушек, говорите?
-Да. Бабушки, да дедка два. Ну, дети к ним приезжают… Да парни там молодые есть – не работают. Один парень ухаживает за старушками, да и другой-то помогает… Пьют…
- До чего дожили – свои безработные у нас появились, - качает головой Далий Александрович.
- Дома им от родителей остались, живут, подрабатывают, где придется… Пьют… Молодые мужики-то, - сетует и Тамара Константиновна.
- Не понимаю, как можно  на селе быть безработным… Диво берет – как это можно на работу не ходить, - хозяин удивляется.
- Раньше, трактора-то не было, в три часа встанем – косу в руки и побежали косить. В шесть часов надо корову подоить и отогнать в Дектери к пастуху, а к восьми часам быть в детсаде… А прибежишь на обед – надо и сено шевелить, надо и корову подоить. А вечером до полуночи сено убираем… - опять вспоминает хозяйка. - Так как без работы?..  
- Дачников много в округу приезжает?
- Не много. Сначала, думали много будет, когда дорогу сделали…
- Покупают дома помаленьку, - муж добавил. – Охотники приезжают…
- А вы охотой не занимаетесь?
- Нет.
- В Большой Двор два года приезжали на Новый год, - вспоминает еще Тамара Константиновна. - А  летом-то едут, едут домой…
- Вы всегда такое большое хозяйство держали?
- Да. Всю жизнь. И мать до семидесяти годов корову держала. У нас сейчас обряжаться-то хорошо – воду из колодца качаем насосом, прямо на двор, а для себя с реки воду берем, чистая… Овец не пасем – двор откроем и все, травы сколько хочешь, никого нету дак… Корова – Рябинка. Она «айширка», и у нее вкусное очень молоко, - с гордостью говорит хозяйка. - Мы вот на будущий год – пятьдесят годов, как живем вместе, и без скотины не живали. Всяких держали коров.
- Раньше-то трудно было с коровами, очень трудно, - поддерживает разговор хозяин. - А сейчас – сена сколько хочешь, трактор с косилкой есть, грабли…
- Дети, внуки помогают?..
- Мы еще и сами им помогаем… - смеются супруги Телегины.
- Часто бывают у вас?
- Да вчера были.
- Пенсия-то нормальная?
- На двоих шестнадцать, дак какая пенсия… - машет рукой Тамара Константиновна. - Да нам теперь много-то и не надо… Все свое – хватает. У нас есть сепаратор, так что имеем свое масло, свои сливки, творог, я даже сыр варила… Яйца от своих кур, мясо…
- Имя у Вас необычное, откуда? – спрашиваю Далия Александровича.
Он смеется в ответ:
- Вон, пусть хозяйка рассказывает, она все знает, мать ей рассказывала…
- А его отец приехал в сельсовет, хотел-то Аликом записать, а был выпивши, язык заплетался, так и не поняли его. Даликом и записали, - рассказала Тамара Александровна. Она, это чувствуется, хранительница семейной памяти. Вот и про отцов знает:
- Отцы у нас обоих на фронте погибли. У хозяина – в первые месяцы без вести пропал, а мой – месяца до Победы не дожил, в Восточной Пруссии похоронен, в братской могиле. - Родина у его отца вон в том доме, - опять в окно махнула, - а этот-то дом он перед самой войной выстроил, не успел даже и рамы вставить, ушел… Матери работали на дойке у обоих. Я еще в школу не ходила, а уж бегала коров совхозных доила, маме помогала. Мама посадит меня на скамейку, вымя корове вымоет – я сижу, чиркаю, и мама рядом. Помогала и корм раздавать… Раньше ведь доярки руками доили, а надо было им же и подкормки накосить, и по кормушкам раздать… Когда и спали… Маму София Ивановна звали…У Далия мать из большой семья была, рассказывала, как их кулачили – дом отобрали, а все пожитки увезли на Сизьму и продали на торгах, остались ни с чем. И моей мамы семью тоже раскулачили, отца - (деда Тамары Константиновны – Д. Е.) - увезли  незнамо куда, в Сибирь, а мать (бабушка моя) только что еще родила ребеночка, заболела с тоски и умерла, ребеночек потом тоже умер. Дом их увезли в Дектери, а семью  выгнали на улицу – живите, где хошь. А ведь люди лес-то раскорчевывали сами, сами строились…
Как тут не вспомнить «Час шестый» Василия Белова – Голгофу и Воскресение русского крестьянства…
Но возвращаемся в наши дни – листаем страницы семейного альбома.
- Вот Ольга, дочь. Это ее дети: Игорь, ему четырнадцатый год, Иринка, ей тринадцатый идет, Варя, ей скоро три годика будет… Игорь-то у нас на районной олимпиаде первое место по английскому занял! А Иринка – такая вся живая! Рябинку так без ума любит. Ой, говорит: «Баба Тома, вечером разрешишь мне корову-то подоить?» Ладно, говорю – разрешу. Так она весь день бегала Рябинку мыла, чистила…
Собрались и хозяйство посмотреть. Хозяйка показала двор, тот, что в связи с избой – а там корова, красавица ласковая, с широко расставленными рогами, с большим выменем, с мягкими теплыми губами…
- Уже думаем с хозяином, что больше не будем корову держать, - говорит Тамара Константиновна.
А я думаю: «А внучка-то, Ира? Как она-то без коровы? Как же все ваши дети, внуки и правнуки без молока, без этого дома, без печки…»
В отдельном закутке овцы с ягнятами, тут же горластый петух курами командует. Потягивается, жмуря глаза, кошка.
- Не таскает яйца-то? – спрашиваю.
- Нет… Хватает ей…
На улицу идем с хозяином. Крутится под ногами дворняжка. Рядом с домом и сарай, в котором еще с десяток овец. Чуть дальше по пологому берегу, ближе к закованной льдом реке, видна баня…
- Реку-то всю бобры перегородили, что развелось-то их, - говорит Далий Александрович. – Вон там, - в другую сторону указывает, - в огороде, под елками, хозяйка нынче рыжиков набрала…
Я гляжу на домики деревни, на посаженные хозяином, теперь уже большие кедры… Лесистый заречный берег круто бежит вверх, во все стороны – белый простор. Покой и воля…
Прощаемся…
Надо бы и еще вроде что-то о семье Телегиных сказать, об их хозяйстве, о деревне… Да что-то и слов не находится…
Живите подольше. Вами земля наша держится.

 

"Никаких медалей у меня не было..."

Продолжаю публикацию глав неизданной книги «Земной поклон».

«Никаких медалей у меня не было…»
Павлин Николаевич Сильницкий жил в селе Кубенском под Вологдой, разговаривали мы с ним несколько лет назад…
- Да, есть что вспомнить, на передке я долго был, - ответил он на мой вопрос. Не смотря на возраст и болезнь, чувствуется в нем еще и былая мужицкая сила, и характер – крутоватый, прямой.
- В ноябре сорок третьего меня призвали. Шесть месяцев в Архангельске были, три месяца – обучение, а три месяца на разгрузке транспортных судов, английских и американских. А в мае месяце отправили нас на фронт, сначала в Полоцк, потом в Прибалтику. В Латвии было очень тяжело, всё там взад-вперед исползали… Случаев разных много было. Вот, например…Взяли мы Шауляй, довольно легко, с небольшими силами – четыре танка и полк пехоты, и пошли оттуда дальше, заняли городок Ауци. Там на станции стояли две цистерны спирта… На следующий день нас, взвод пехоты и отделение «пэтээровцев» (ПТР – противотанковое ружье – Д. Е.),  послали в разведку. Прошли мы километров пять и нарвались на немецкое наступление. Сначала из минометов по нам били, потом пошли пехота и танки. Наша артиллерия молчит. Ну, две цистерны спирта накануне… Мы стали отходить. Я с противотанковым ружьем решил задержаться. Танки, как раз сбоку от нас шли, метрах в трехстах. Начал я стрелять по ним. Один танк подбил. Следующий танк свернул на меня, я за дерево скрылся, и он прошел в лес. Я второму танку в зад как стукнул – он загорелся… Тут ко мне прибегает мой второй номер, он уходил за ужином для нас, встретил наших отступающих, но услышал, что я стреляю и прибежал. Колгушкин – фамилия его. «Давай быстрей отходить. Немцы слева и справа». Мы побежали. И, видимо, в это время  немцам скомандовали – прекратить огонь. Сразу ни выстрела. Мы бежим. Они нас прекрасно видели, но ни один не выстрелил. Дисциплина.
Выбежали мы  на нашу линию обороны.  Смотрим –  там танк ходит, утюжит. Мы стали стрелять по нему – никак. Поднялись на чердак дома, из двух ружей стали бить. Ничего не берет – такая броня. «Тигр». Я говорю: «Давай по звездочке». И на раз-два-три залпами начали стрелять, на третий раз гусеница лопнула. Он закрутился, башню повернул, там  был завал противотанковый на проселочной дороге – туда два снаряда дал. «Теперь, - говорю, - наша очередь, давай быстрей отсюда». Только ушли, он как два снаряда дал – дома не стало.
Встретились мы со своими, и, дождавшись вечера, стали выходить. Мне пришлось остановиться, чтобы обмотать ножки ружья портянкой (их стук мог выдать нас) и отстал, потерял своих в темноте. Шел вдоль дороги. Наткнулся на немцев. Спрятался в кусты, пропустил и гранату вдогонку бросил. В темноте не видно, откуда граната прилетела…
Догнал своих. Днем еще два раза в окружение попадали, выходили. Ночью вышли из окружения, вырыли ячейки в полный рост, батарею «двестидвадцаток» на прямую наводку поставили. Утром только рассвело – танки идут, шесть штук. С батареи как дали наши – сразу четыре танка подбили…
Потом уже начальник штаба мне сказал: «Надо тебя за три танка к «Герою» представлять, но если на «Героя» подадим – нас всех в штрафбат отправят». Артиллерию-то, отступая, всю оставили. Так ничего за те танки и не получил.
А  орден Отечественной войны дали мне за четыре подбитых «танкетки-торпеды»… Это такое самоходное устройство на гусеницах, управляемое по проводам с командного пункта, начиненное толом. Страшное оружие. У нас в соседях штрафной батальон был. Две такие торпеды до них дошли – всех убило или контузило.
Еще был бой, за который меня представили к ордену Красной Звезды. Уже был приказ, но получить орден я не успел, был в тот же день ранен. Вообще-то, этим орденом награждался только офицерский состав. Но в том бою, мы тогда отбили две ночные танковые атаки, мне пришлось взять командование на себя, потому что офицеров уже побило. Немцы крепко тогда наступали – танки и пехота. Нас уже гранатами забрасывали…
В другой раз контузило меня. Мы перерезали шоссейную дорогу и трое суток вели бой в окружении… Танк, «Фердинанд», прямой наводкой как дал, меня через шоссе перебросило. Я очухался. Смотрю и думаю – чего же пулеметчик стоит рот открывает, а ничего не говорит… Прорвали мы их оборону, вышли. Меня отправили в медсанбат, хотели отправить в госпиталь, но я убежал на передовую. Меня опять в медсанбат, а я опять убежал.
С месяц я ничего не слышал, не говорил. Потом долго заикался. Слух сам собой однажды мгновенно восстановился.
Командиры-то?..Вместе с пехотой редкий командир роты или взвода идет. Очень редко. Покуда траншею немецкую не возьмешь – никто к тебе и не подойдет… А все же мы победили. Русский солдат покрепче ихнего оказался… Один раз я сошелся с немцами, как говорится, «на кулачки». Мы заняли их ход сообщения. Тут и начали нас с обеих сторон гранатами забрасывать. Отстреливались мы до последнего патрона, а потом выскочили из траншеи. На меня немец налетел, я как дал автоматом, он упал, автомат переломился. Гранату хотел бросить –  еще немец на меня, я ему гранатой врезал, он упал. Гранату бросил и отходить начал. Вышло нас тогда пять человек из тридцати…
Вот еще случай расскажу один. Мы пошли в наступление, до этого не могли пробиться, решили втихаря подойти. А место такое – на угор поднимаешься, чуть переваливаешься и там уже немцы. Нам строго на строго запретили – чтоб ни выстрела ни звука без команды… Подошли на бросок гранаты – и тут немцы дали нам огонька! Я упал в воду, было это в январе месяце, каша из снега и воды. Сижу только, нос из воды торчит. Смотрю и остальные так же. Кто не выдерживает, из воды выскакивает – тут же падает. А и всего метров бы двадцать-двадцать пять, чтобы за бугорок уйти. Я отключился. Когда очнулся – ночь. Думаю, ну и темень, ничего не видно. А потом понял, что глаза не могу открыть, смерзлись. Потихоньку разморгался. И такая злость меня взяла – думаю: все равно выползу. «Все равно выползу!» - про себя твержу. На рассвете мы туда попали, а ночью я вышел к своим, никто меня не вытаскивал. Выполз за угор-то и давай бегать. До того добегал – упал, не могу больше. Отлежался – давай еще бегать. И ведь не заболел, не простудился. Никто не верит в это, ни один врач, а ведь так все и было. Да все рассказывать дак… - Павлин Николаевич махнул рукой.
- После войны три года на лямке носил руку, долго не заживала. Лет  уже через пять сам осколок вытащил. Работал в  леспромхозе трактористом, лес валил, сварщиком был, токарем, фрезеровщиком…Уже на пенсии, после операции на спину, решил сюда перебраться, поближе к дочери…
Никаких медалей у меня не было, только два ордена Отечественной войны…
Он вдруг резко оборвал разговор, махнул рукой, поднялся с кушетки и пошел не оглядываясь. Я не решился его окликнуть…
... Нет уже в живых Павлина Николаевича. Вечная память.

ЛИТЕРАТУРНЫЙ МАЯК

Вышел в свет мартовский номер газеты "Литературный маяк"

http://cultinfo.ru/news/2016/3/march-issue-of-the-literary-lighthouse

Здесь предлагаю беседу с Леонидом Вересовым, ведущим "рубцововедом страны.



16 марта на одной из главных литературных площадок страны, в Центральном доме литераторов, состоялось представление книг постоянного автора «Литературного маяка», изучающего жизнь и творчество Н. М. Рубцова, пожалуй, лучшего на сегодняшний день «рубцововеда» России Леонида Вересова.

Мы от души поздравляем Леонида Николаевича с этим событием и с 60-летием. Предлагаем читателям беседу с Леонидом Вересовым.

Увлечение, ставшее судьбой

- Расскажите, пожалуйста, о себе…

Родился в несуществующей ныне деревне Зёрново. С полутора лет проживал в Вологде, в посёлке Ковырино. Отец Николай Александрович по профессии токарь, мама Валентина Леонидовна – упаковщица. Сестра Ирина и я росли в небогатой, но хорошей семье. Учился в школе № 26 и в классе с углублённым изучением истории и искусства школы №20. Закончил исторический факультет Вологодского государственного педагогического института. По распределению с женой Маргаритой Валентиновной, моей сокурсницей, работал  в школе №3 города Череповца. Служил в армии связистом.  В 1980 году, после армии вместо целевой аспирантуры в Вологде, поехал к жене с сыном Владиславом в город Кировск, Мурманской области. На Севере родилась дочь Валентина. Работал в школе военруком и учителем истории, позже – в Кировском отдельном военизированном горноспасательном отряде. Совмещал работу горноспасателя и преподавателя английского языка в Хибинском техническом колледже (том самом, в котором недолго учился и Николай Рубцов). Имею звание «Ветеран горноспасательной службы» и медаль «Шахтёрская слава» 3 степени. С 2007 года живу и работаю в Череповце. Являюсь заместителем председателя  Региональной общественной организации «Вологодский Союз писателей-краеведов», Председателем Оргкомитета литературной премии имени поэта Леонида Беляева Литературного объединения  города Череповца.

- Когда пришло увлечение поэзией Николая Рубцова и появилось желание узнать подробности жизни поэта?

- Увлекся поэзией Рубцова в 1972 году. Вырезки из газеты «Вологодский комсомолец» висели на стенке над моим столом. Почему вдруг мальчик, до этого мало знакомый с поэзией, выделил для себя поэта Рубцова? - загадка и для  меня самого. С портрета на газетной полосе смотрел человек с удивительными глазами мудреца, с хитринкой и детской наивностью. Все стихи из нескольких газетных подборок того времени  помню наизусть. Тогда даже представить себе не мог, что в творчестве и жизни поэта Николая Рубцова есть белые пятна, масса неточностей и недоговорённостей, и мне,  в какой-то мере, придётся принимать участие в их раскрытии и исправлении. В институте научили работать в архивах, а исследовательский зуд не даёт покоя всю жизнь. Желание узнать подробности жизни поэта было всегда, но из-за удалённого места жительства и по другим причинам, долгое время оно удовлетворялось лишь покупкой книг и газет о Рубцове. Но поэт Рубцов не оставлял меня в покое. Окончательно «догнал» меня Рубцов в Кировске. Ведь до 1986 года просто было неизвестно, что Рубцов учился полтора семестра в Кировском горно-химическом техникуме.

- Когда Вы написали первую статью о Рубцове, при каких обстоятельствах?

- Первая моя статья была опубликована в газете «Хибинский вестник». Она была не исследовательская, но её название «Все поэты советские, а Рубцов русский» нравится мне до сих пор.  К тому  времени стал преподавать в Хибинском техническом колледже и получил разрешение поработать с архивом колледжа. Но первая крупная находка ждала меня в Кировском отделении  Мурманского государственного архива – протоколы педагогических советов, на которых разбирали студента Рубцова. Это уже были конкретные  документы, даты, имена – то, что ценю  в  исследовательской работе, а не легенды и спорные воспоминания. Я начал собирать воспоминания, анализировать, заниматься тем, чем  и занимаюсь по сей день. Сейчас количество статей перевалило за полсотни. Удалось напечатать их или рецензии на них в журналах: «Наш современник», «Север», «Лад вологодский» и других. Целый цикл моих статей посвящён писателям, оставившим в творческой биографии поэта  свой дружеский и положительный след. Вышли книги «Николай Рубцов: легенды, были, воспоминания 21 века», «Искренность, помноженная на дружбу», «Страницы жизни и творчества поэта Н. М. Рубцова». Как автор проекта литературной реконструкции выпустил книгу стихов Н. М. Рубцова «Мачты».

- Вами введены в научный оборот многие документы, касающиеся Рубцова (например, кинопленка из архива вологодского телевидения) возможны ли еще интересные находки в государственных и частных архивах? Создается впечатление, что о Рубцове известно уже всё… Или нет?

- Находки в архивах неизбежны. Жаль только, что почти никто целенаправленно не занимается источниковедением. Но, думаю, мы ещё узнаем и новые полновесные оригинальные стихи Н. М. Рубцова, а не только отрывки и черновые варианты. Должны найтись и новые рецензии, написанные Н. М. Рубцовым (я отыскал 14 неизвестных  рецензий Рубцова и две рецензии на него С. В. Викулова и В. В. Коротаева). Дорогого стоит и некролог Рубцова в грязовецкой газете, подписанный одним лишь Сергеем Чухиным, факт для того времени удивительный. Думаю надо наводить порядок с письмами поэта, печатая их полностью без купюр. Мне удалось опубликовать три неизвестных письма Николая Рубцова Александру Романову. Ни одна биография, ни одно жизнеописание не учитывает пока его посещений собраний писателей Вологодчины, не рассматривает протоколы, которые велись на этих заседаниях. А Рубцов порой бывал очень активен и давал нелицеприятные характеристики.  Ещё далеко не все источники введены в научный оборот, не все  документы стали достоянием гласности. Хотел бы упомянуть  и о видеопроекте «Рассказы о Рубцове», который мы делаем с череповчанкой Анной Рюминой. Более 30 сюжетов уже отснято.

- О Рубцове написано много документальных повествований, воспоминаний и т. д. Кого из авторов «рубцовской темы» Вы выделяете? С кем из них Вы согласны, а с кем, может быть, полемизируете?

- Cуществует особый «рубцовский мир», круг людей беззаветно любящих поэзию Рубцова. За эти годы мне удалось познакомиться со всеми участниками рубцовского пространства России. Есть несколько городов и сёл, где к Рубцову относятся особенно тепло.  Это: Кириллов,  Бабаево, Сургут, Находка, Дзержинск, Мурманск,  Барнаул, Апатиты,  Емецк, Тотьма, Никольское, Биряково, Вологда, Череповец, Кировск, Невская Дубровка,  Шуйское, Артём, Саратов, Санкт-Петербург, Москва. Написано о жизни и творчестве Рубцова много, видимо, никто не может сказать, что у него есть всё написанное о поэте. Тиражи отдельных раритетных изданий 50 – 100 экземпляров. В монографиях или литературных попытках рассказать всю жизнь поэта всегда нахожу недостатки – ненадёжные воспоминания, субъективные оценки. Пора нам, исследователям, работать, опираясь на документы, а не на полёт фантазии. О Рубцове нельзя говорить и писать без чувств, но полагаться  только на чувства в работах о поэте – неправильно.  Сложнее с оценочными и мировоззренческими положениями, которыми изобилуют работы исследователей. Тут только время может рассудить. Не терплю, когда изучение наследия поэта переводится на коммерческую основу или его именем прикрываются, решая свои личные задачи и удовлетворяя свои амбиции. Фамилии называть не хочу. Почитайте мои работы, отношения с коллегами-исследователями там не скрываются.

- Какие поэты кроме Рубцова интересны Вам?

- За  время исследований творчества Николая Рубцова столкнулся с множеством поэтов, прежде незнакомых: Евгений Маркин  из Рязани, Леонид Мерзликин с Алтая, Александр Росков из Архангельска… Это лишь некоторые поэты, с творчеством которых я познакомился, работая по рубцовской теме,  и стихи которых взволновали меня.  Недавно с интересом перечитал стихи  руководителя семинара в Литинституте Николая Сидоренко. Из вологодских поэтов особенно люблю Сергея Чухина.

- Можете ли коротко сформулировать кто (что) для Вас Рубцов?

- Рубцов для меня сейчас это увлечение, ставшее судьбой.

С Леонидом Вересовым беседовал Дмитрий Ермаков.

ЛЮБЕЗНЫЙ ЧИТАТЕЛЬ...

Написал «колонку редактора» для мартовского номера «Литературного маяка»…

Любезный читатель, здравствуй.

Вот уж и март заканчивается…

… Вспомнилось мне: был тоже март, были весенние каникулы, и я поехал в деревню. В Суворково – крохотную деревеньку по дороге от Грязовца на Вохтогу. В полях ещё лежал глубокий снег, по ночам сильно примораживало.

А днём уже всё таяло, струилось, сверкало, разъезженная трактором улица была грязна, как и положено весной. И гулять я отправился в резиновых сапогах… Дружок у меня там был – Коля (по-деревенски – Колка). Вот с ним и попёрлись зачем-то в старый сарай для сушки зерна, называемый в тех местах «шолом». Давно уже там никакое зерно не сушили, а сваливали под худоватой крышей белые мешки с химическими удобрениями. Что нам там было нужно – вспомни-ка теперь. Метров пятьсот от деревни по целиковому снегу.

Помнится, как уже обратно тащились. Колка далеко вперёд убежал, а я еле вытаскивал ноги в сапогах, полных колючего весеннего снега… И казалось, что никогда я уже не доберусь до крайней избы , в которой и жили остатки раздёрганной Колкиной семьи. Мать их умерла, отец – старик-инвалид – подрабатывал чем-то в совхозе, старший брат в тюрьме, сестра в городе, ещё один  брат пьёт и болтается без дела… И дом такой же раздёрганный: двор с распахнутыми воротами, и двери все нараспашку, ну, понятно, что грязь, что стёкла в окнах, слепленные пластилином… Зато, туда можно было придти в любое время, не снимая обувь пройти за стол и всё, что было на столе или в давно не белёной печи – было и твоё…

Я пробирался по снегу и думал, что уже не дойду, и ног уже не чувствовал, пальцев на ногах. Колка, может, и не понимал, что плохо дело у меня. Убежал уже куда-то, так что и не видно было его.

Я уж и песню про замерзающего в степи ямщика вспомнил…

И всё-таки дошёл. Ввалился в избу. Никого там не было, только лежала на печи страшная слепая старуха – какая-то их родственница, недавно перевезённая из другой деревни. Я боялся её – Баба Яга с виду.

Стянул сапоги и высыпал на пол снег, который тут же таял…

- Кто там? - спросила старуха.

- Я…

Всё было понятно по голосу.

- Ну-ка, иди сюда, залезай.

Я влез на печку, и она, потрогала мои ноги и стала отогревать их руками. И только потом, завернув в какую-то тряпицу, опустила на тёплые кирпичи…

Вспомнился почему-то март, когда было мне десять лет…








 

ПОСЛЕДНИЙ

 
Последний

Мы долго ехали вдоль вытянутого на семьдесят вёрст, на карте похожего на щуку, Кубенского озера, по той дороге, что ведет в знаменитый Кирилло-Белозерский монастырь. В селе Новленском свернули с большой дороги, потом ещё – на совсем уж просёлок.

Перед Филютиным дорога ушла влево, машина перемахнула мостик над застывшей рекой. Проехав ещё немного, мы остановились, как и было мне сказано у бетонных плит раскрытой силосной ямы… Отсюда начиналась накатанная по насту снегоходная дорога – «минут десять ходу», по телефону сказал мне Александр Николаевич Широгоров, посетовав, что не смог завести снегоход.

… Иду по белому полю. Ещё не совсем рассвело – небо темно-синее, на снегу синие точки заячьих и лисьих следов. Всё – кусты вдоль поля, дылды борщевика, ошмётки травы, выглядывающие из-под снега у телеграфных столбов, сами столбы, провода – покрыты инеем. Даже сам воздух, кажется, наполнен инеем, поэтому всё видится нечетким, будто размытым…

Морозно, чисто и тихо в этом сказочном мире. И на душе становится морозно. И чисто, и тихо…

След снегохода вдруг разделяется: куда ведут обе дороги не видно из-за молодого леса и кустарника. Достаю телефон – звоню.

«А, так это уже совсем рядом, - выслушав меня, отвечает Александр Николаевич, - я сейчас выйду, покричу…» И вскоре я слышу крик, и сам отзываюсь – разрываю морозную тишину. И тепло становится от того, что я не одинок в снежном, зарастающем мелколесьем поле. И ещё кричу, и голос отзывается мне.

Кусты раздвигаются, и видны будто ватой накрытые крыши, и прозрачные макушки деревьев над крышами… И по дороге идет ко мне человек, с которым знакомы лишь по телефонному разговору.

Деревня, как деревня. С незамысловатым названием Макарово. Новленского сельсовета. Домишки, искрящиеся штакетины наклонившихся палисадов, индевелые стволы деревьев…

- Только летом вон сосед приезжает, - кивает на один из домов Александр Николаевич, - а так – всё один. Последний в деревне остался…

Неожиданно возникает непонятное сооружение… Да это же мельница! Только без крыльев…

- Отец мой делал…

Тропка ныряет вниз, к реке. На этом спуске и стоит дом Широгоровых. Вкруг дома участок обозначен – там банька, верёвка с заледенелым бельём, присыпанные снегом кусты и яблони, полукругом стоящие ульи, тоже снегом присыпанные…

Заходим в дом, в избу. Тут тепло, пахнет печным дымком, нехитрая мебель и утварь, фотографии на стенах, иконы. Телевизор бубнит… Нехитрый деревенский уют одинокого мужика.

Наливается в стаканы травяной чай (зверобой, ромашка, смородиновый лист), ни много ни мало – кастрюлька мёда на стол ставится...

Александр Николаевич Широгоров рассказывает:

- Я 1955 года рождения, здесь в Макарове моя родина, это – родительский дом. Когда-то, старики говорили, до сорока домов в деревне было, я еще помню – пятнадцать домов… Речка у нас Кильба (так на карте написано), а по-местному – Кильбовка. Впадает в Большую Ельму. Раньше рыба из озера заходила в нашу речку, потом мост  сделали – трубы положили, водопад получился в два метра, конечно, рыбе уже не подняться. Я думаю, исправить бы не долго – телегу-две щебня… Вокруг деревень много, да людей-то в них… В Кряжево – ещё есть житель на зиму, еще кое-где по одному-два человека зимуют, а так – пустуют деревни. На лето, если «дачники» приедут… Филютино – самая людная у нас в округе деревня, там много приезжих из других районов области – в нашем колхозе работают …

И вдруг без перехода сказал, горько покачав головой:

- Василий-то Иванович Белов скончался недавно… Бился за нас. Последний защитник деревни. В Думе пытался идеи свои говорить, так его же и за дурака считали… Сейчас-то все в ладоши хлопают – хороший, мол, был…

Что тут скажешь? Помолчали…

- Отец и мать всю жизнь в колхозе, - продолжил рассказ Александр Николаевич. Матери уже пятнадцать лет  нет, отца недавно похоронили, на восемьдесят четвертом году умер… Две сестры есть – одна в Вологде живет, другая в Шексне.

- Отец рукодельный был, конструктор-самоучка, даже мельницу сделал. Да и не одну. Это, наверное, от того, что еще в колхозе мельником работал. Вся округа у него зерно молола, сейчас уже там, где была колхозная мельница, нету ничего, все лесом заросло. Еще он  гармонист знатный был. Приезжало даже годов десять назад телевидение его снимать. Подъехали на уазике – гармонистов, мол, ищем, ваш адрес дали. Люди говорят – по телевидению видели эту съемку.

В доме и сейчас несколько гармошек и без дела они не скучают – Александр Николаевич тоже гармонист.

- В 1972 году я закончил десять классов в Новленской школе, поработал в колхозе и ушел в армию. Служил в Германии в войсках связи, в километре от Берлина. После армии – опять в колхоз, выучился на водителя и трактористом тоже работал… Почему один-то живу? Да так чего-то, так… Жизнь я и заграничную повидал и столичную – учился на водителя в Вологде, а практику мы даже в Москве проходили, но вернулся домой… Но вот что в Германии запомнилось – там стараются все сделать для человека, где бы он ни жил… А у нас – как бы выселить из деревни, чтоб не мешали…

- Ну, у вас, хоть к вам и не проехать, даже электричество есть, - попытался я пошутить.

- Ой, электричество – это отдельная история! Линия высоковольтная прошла мимо нас в начале шестидесятых. Нам сказали – деревня не перспективная, не зачем вам электричество, скоро выселят вас. Так и жили. Я в то время маленький был еще, но помню все. Отец все же решил – худо без электричества. Пошел по соседям договариваться: от Горбова, где трансформатор, в километре от нас, двадцать столбов надо было поставить. Все отказались. Один только старик, Филарет Подгорнов, восемьдесят лет было ему, отчаянный такой: «Я, - говорит, - хочу со светом пожить». В лес с отцом поехал. Вырубили они двадцать столбов, ямы выкопали (и мать помогала копать-то). Сами провели электричество, на свои деньги все… Год строили линию и двадцать лет сами ее обслуживали. Потом уже, в 80-х годах, новую линию поставили. Приехала бригада из Вологды – за день сделали…

Последние шесть лет Александр Николаевич живет в Макарове совсем один (больной отец жил у сестры в Вологде).

- Похоронили здесь, на кладбище рядом с деревней Горка (там же и мать). Там стоит церковь Ильи Пророка, недавно купол обвалился…

- Вы не охотник? - спрашиваю.

- Не охотник, а от медведей приходится отбиваться. Прямо по деревне ходят… Половину пасеки у меня года два назад один уничтожил. Я с вилами на пасеку ходил… - смеется Александр Николаевич. - Охотникам позвонил, целая бригада приезжала, лабазы построили, стерегли… А медведь-то хитрый, как приедут – вкруг деревни обойдет, а близко не подходит, как не приедут – опять на пасеку, улей возьмет (двум мужикам не поднять), в кусты утащит, там сожрет…Потом сказали мне охотники, что застрелили, мол, того медведя где-то в другом месте… Но на другое лето – другой медведь: гляжу, нажрался, да тут у огорода и спал… Кабаны тоже бегают – за один набег дак половину картошки уничтожили…

Не охотник Александр Николаевич – он рыбак! Настоящий.

- С детства рыбак – рыбачили и на реке, и в озере. До озера по прямой – три километра. На озере, в основном, зимой рыбачили и с удочкой, и сетью. Раньше-то и на удочку хватало – рыбы полно было. И нельма, и сиг, и судак на удочку ловились. Жили рыбалкой. А как же – ведь у озера. А теперь – мне сеть поставить нельзя, а Кубенский рыбзавод и какие-то «частники» тоннами рыбу выгребают из озера. Только рыбы почему-то свежей в продаже не видно. Магазин «Рыба» в Новленском пытались открыть. Я обрадовался – хоть людей рыбой свежей накормят. Захожу через месяц – уже не «Рыба», а «Мясо» на магазине. «Чего так?» «А нету рыбы!» Вот – у озера живем, а рыбы нет.

Конечно, люди все равно ставят сети. Их ловят рыбинспекторы, штрафуют…

- В прошлую зиму сетку поставил, - рассказывает Широгоров. - (А ведь зимой сетку поставить – это особое искусство, не говоря уже о том, что голыми руками в ледяную воду и т. д. – Д. Е.) - Подъехали трое – показывай улов. «Вон – говорю, - три окунька». «Да, не лишка». «Я говорю –  рыбы в озере не стало. Все озеро сетками заставлено – кому-то можно, кому-то нельзя…» Кивают и штраф выписывают…

- Какой же выход? – уже я спрашиваю.

- А лицензии! Были же лицензии – и большинство рыбаков их покупало. И деньги в доход государства шли, и люди спокойно рыбу ловили. Почему лицензии отменили?

Не пора ли вернуться к этой практике, к лицензированию рыболовства? Я обращаюсь уже к тем, от кого зависит принятие такого решения. Люди (не только Широгоров, я слышал об этом и от других местных рыбаков), никакие не браконьеры, а те, кто всю жизнь живут у озера – ловили и будут ловить рыбу, они готовы заплатить за лицензию на рыболовство (потом уже можно регулировать размер ячеи сети и т.д.) – услышьте их! Или (такие предположения я тоже от многих слышал) – кому-то выгодно делать людей браконьерами – штрафы, конфискованные сети, конфискованная рыба?.. Кому это выгодно?

- Бог для всех озеро создал. И пока Его помнили – всем рыбы хватало… - сказал Широгоров.

Нам бы всем это помнить, не забывать.

Кстати – случайность это или нет, но факт – в тот период, когда  действовали лицензии на лов рыбы, в Кубенском озере вновь появилась нельма. Потом не стало лицензий. Нельмы тоже не видно.

Пробили, висящие на стене часы-ходики… Александр Николаевич взял в руки гармошку – заиграл сперва плясовую мелодию. Потом грустную песню из старого советского фильма (песня, кажется, народная), заиграл, запел… Душа пела у человека:

Далеко, далеко, далеко журавли улетели
Сквозь снега, сквозь поля, на дороги, где нету метели.
А лететь журавлям, а лететь журавлям нет уж мочи,
И присели они на полянку в лесу среди ночи.

А наутро опять все на юг улетают далекий,
Только в поле бродить он остался совсем одинокий,
Он кричал журавлям: "Помогите, любимые братцы,
Нету сил у меня, не могу я до цели добраться".

И вернулись они, подобрали любимого брата,
Словно зная о том, что законы о дружбе все святы.
Поднималася ввысь журавлиная стая большая,
Они брата того уносили, на юг улетая.

Так и в жизни порой отстаём мы от стаи крылатой,
Хоть и знаем о том, что законы о дружбе все святы,
Но порою судьба начинает шутить и смеяться,
И друзья отойдут, и никто не поможет подняться…

Александр Николаевич проводил меня до крайнего дома. А дальше я один по снеговой дороге шагал. Солнце уже поднялось в зенит. Снег искрился, искрился морозный чистый воздух, который хватал я
грудью…

Шел, оставляя за спиной деревню Макарово и ее последнего жителя…

 

ВЫПУСКНИК СОЛОВЕЦКОЙ ШКОЛЫ

Продолжаю публикацию глав неизданной книги «Земной поклон».

Выпускник Соловецкой школы

В 1942 году по приказу Народного комиссара Военно-морского флота СССР (и будущего Адмирала) Николая Герасимовича Кузнецова была создана Соловецкая школа юнг, в которую набирались ребята допризывного возраста для подготовки к службе на флоте.

Всего в школе было три выпуска (наборы 1942, 1943 и 1944 годов), общее количество подготовленных специалистов флота составило 4111 человек. Школа готовила боцманов, рулевых, радистов, артиллерийских электриков, мотористов, морских саперов.

Среди выпускников – знаменитый писатель Валентин Пикуль, написавший о Соловецкой школе повесть «Мальчики с бантиками», а также и великий русский певец – бас Борис Штоколов… И еще несколько тысяч мальчишек, не ставших столь знаменитыми, но честно служивших на флоте, добросовестно работавших в самых разных местах. Один из них – Михаил Алексеевич Рябков, живущий сегодня с женой Елизаветой Федоровной в поселке Семенково под Вологдой.

1. Рождённый на дне моря

- Я родился на дне моря, - говорит он. А на вопросительный взгляд собеседника поясняет: - Рыбинское водохранилище затопило мою родную деревню Зуевскую в Ермаковском районе Ярославской области.  В семье было пятеро детей, я старший, а младше меня – три брата и сестра. В 1938 году, когда нас переселили оттуда, мне уже десять лет было, я закончил три класса в школе, так что я помню всё, что было до затопления. Деревня большая была – 100 домов. Рядом и еще деревни были. Село Ермаково и сейчас стоит на берегу «Рыбинского моря». Я бывал там. А в пяти километрах от берега наша деревня… Все бабушки, дедушки – весь наш крестьянских род из тех мест, затопленных водами Рыбинского водохранилища.

Переселилась семья Рябковых в Первомайский район Ярославской области, в деревню Захарьево близ большого села Кукобой (известного ныне как «родина Бабы Яги»), на выделенные государством подъемные приобрели дом, стали жить на новом месте.

- Наша деревня Захарьево в просторечье называлась «коммуна». Там после революции женщины решили сделать женский монастырь, но им это не позволили, и они создали «коммуну». Они такую деятельность там развернули! Настроили столько всего, сколько потом колхоз не построил за всё время своего существования: скотный двор под железной крышей, высокий, мельницу, кирпичный завод, дегтярный завод, кожевенный завод… Вот в таком месте стали жить. В соседнем селе я закончил четвертый класс, в пятый класс в Кукобой пошел. Весной 1941 года закончил шесть классов. Как война началась – стало не до учебы. Отца забрали в армию. Мне пришлось идти работать в колхоз.

2. Мальчики с бантиками

- Отца сразу призвали, в 41-м, а в 1943 году под Смоленском в бою он был ранен, умер в медсанбате. Я вместе с матерью работал в колхозе, молоко возил с фермы на молокозавод. Благодаря этой работе семья и выжила. Голод был страшный, а мне на заводе давали обрат и пахту.

А в 1944 году ребята из Ярославской глубинки узнали об очередном наборе в школу юнг и написали заявление на поступление. После прохождения в Ярославле медицинской комиссии пятеро земляков были отправлены в Архангельск вместе с другими будущими юнгами.

- В школу юнг пошли, чтобы еще застать войну. Мне хотелось отомстить фашистам за отца. Ну, и флот – это форма, это романтика. Хотелось на море. Подсадили нас, пять человек из округи, в эшелон, в котором уже много москвичей было, и поехали мы в Архангельск. Там  еще одна комиссия, уже более серьезная.

И вот там произошла интересная и, надо сказать, странная для военного времени история.

- Одного из нас не приняли. А второй не захотел вдруг поступать, передумал. И они поменялись фамилиями. И все получилось у них, которого не приняли – остался, а второй под его фамилией уехал домой.

Из Архангельска ребят перевезли военно-транспортными судами на Соловецкие острова.

- Впервые мы в море оказались, и сразу в шторм попали. Меня стало мутить – морская болезнь. Как же, думаю, буду я служить? Но что делать…

Забегая вперед, скажем, что морскую болезнь юнга Михаил Рябков переборол. А тогда, в 1944 году началась его учеба в школе юнг.

- Выдали нам форму. Бескозырки, как у матросов, только вместо ленточек с правой стороны – бантики. Писатель Валентин Пикуль так и книгу свою назвал – «Мальчики с бантиками». Школа, в которой мы учились, располагалась в бывшей тюрьме. А жили мы в землянках, которые сами и рыли. По 60 человек в землянке. Всё ребята – 15-16 лет… Зимой на Соловках – страшные метели, кругом море, все продувает. А летом – просто курорт, прекрасные сосновые и еловые боры, ягод полно всяких…

Впрочем, особенно-то за учебой и нарядами на службу и некогда было юнгам любоваться природой.

- Я и мои друзья решили учиться на рулевых, потому что это была чисто флотская специальность (артиллерист – и на суше артиллерист, радист – и на суше радист…), чтобы нас с моря уже не списали. Я учился отлично. Я вообще всегда и везде учился отлично. И школе, и в техникуме потом...

Восемь месяцев длилась учеба в школе юнг. Получив специальность рулевого, Михаил Рябков и его друзья-земляки разъехались к местам службы.

3. Хотелось застать войну

- Я окончил школу юнг с отличием и поэтому имел право выбора флота. И я выбрал Краснознаменный Балтийский флот. Мне хотелось еще и войну застать, а на Севере она уже кончилась к тому времени.

Служить юнга Рябков стал на «морском охотнике». Сначала группа катеров базировалась в Кронштадте, а потом была переведена в Лиепаю.

Михаил Алексеевич и сегодня прекрасно помнит вооружение «морского охотника»: на носу пушка калибра 37 мм, на рубке –крупнокалиберный пулемет советского производства, между рубкой и кормой – американский крупнокалиберный двуствольный пулемет, дальше – пушка калибра 45 мм, на корме – бомбометатель, экипаж – 24 человека.


- Мы искали немецкие подлодки, - рассказывает ветеран. - Главной же опасностью для нас были мины. Прибрежные воды были просто нашпигованы ими. Один катер из нашего отряда налетел на мину– погибли все моментально. Эта опасность была всегда… Нашему катеру ни одной подлодки не попалось, а вот самолет немецкий наш боцман сбил, из того самого американского пулемета…

До Победы юнга Михаил Рябков служил на катере около года. А вот известию о Победе он, как это ни покажется странным, не очень обрадовался…

- Конечно, радость была огромная у всех. Но лично я дак не больно доволен был. Потому что повоевать-то по-настоящему не успел, Глупый был! Мальчишка, только 17 лет еще исполнилось, - грустно улыбается, вспоминая юность, Михаил Алексеевич. - Мне звание матроса-то только в 1946-м присвоили, когда восемнадцать исполнилось.

4. Мирная служба и мирный труд

После окончания войны, Михаила Рябкова направили учиться в школу старшин под Калининградом, которую он вновь окончил с отличием и получил отпуск.

- В 1946 году мне дали первый отпуск. Я получил паек за все дни отпуска, так что привез домой целый мешок продуктов. А там, в деревне, страшный был голод. Я встал на учет в военкомате, и мне еще продовольственную хлебную карточку выписали – 900 граммов хлеба. Так что семью за это время подкормил… А потом я почти каждый год в отпуск ездил.

И вот уже старшина второй статьи Рябков был назначен командиром водолазного катера.

- Нас направили на остров Рюген, это территория Германии, город Зассниц. Там в море лежал на боку немецкий теплоход, громадный 170 м длина, 32 м ширина. Наш катер участвовал в работах по его подъему. Два с лишним года поднимали. Это была трудная работа.

Только в 1951 году закончилась флотская служба Михаила Рябкова. Вернулся он в ставшую родной деревеньку под Кукобоем. Работал в МТС, был председателем профкома. Понимая, что надо развиваться, учиться, окончил седьмой класс и поступил в Пошехонский сельскохозяйственный техникум, который и окончил с отличием. Продолжал работать механиком МТС, был приглашен на работу в районное управление сельского хозяйства. В 1953 году женился.

- У меня жена работала заведующей сельским клубом. Она здорово организовала самодеятельность. И я участвовал. Пел хорошо. Спектакли ставили. Разъезжали по всем колхозам района, по всем клубам…

Поработал Михаил Алексеевич секретарем партийной организации колхоза, и инструктором Первомайского райкома партии, и председателем райкома профсоюза работников сельского хозяйства, а, уже находясь на пенсии, еще десять лет возглавлял штаб гражданской обороны района.

К тому времени выросли и определились в своем жизненном пути дочери Михаила Алексеевича и Елизаветы Федоровны Рябковых. Одна живет в Вологде, другая в Семенкове. Вот поэтому-то и переехали в 2000 году супруги Рябковы в Семенково, ближе к дочерям – все-таки возраст.

- В Ярославской области  много было бывших «соловецких юнг» и была даже создана организация - «Юнгаши», объединявшая нас. Мы встречались, выступали перед молодежью, была издана книжка о бывших юнгах «Море зовет смелых». А в Вологодской области я не нашел выпускников Соловецкой школы, хотя искал через областную газету, - говорит Михаил Алексеевич.

В Вологодской области «юнгашей» нет, не набирали вологжан в школу юнг, но память о Соловецких юнгах, в мальчишеском возрасте познавших все тяготы войны, живет, благодаря Михаилу Алексеевичу Рябкову, и на Вологодчине.

Михаил Алексеевич Рябков награжден орденом Отечественной войны 2-й степени, медалью Ушакова, множеством юбилейных медалей.





 

ТАКАЯ ПАМЯТЬ

Продолжаю публикацию глав из неизданной книги «Земной поклон». На этот раз – воспоминания человека, пережившего фашистскую оккупацию на Украине…

Такая память

У каждого, кто жил в те годы, своя память о войне: кто-то воевал с первого дня, кто-то был призван в армию в конце войны, кто-то работал на оборону страны в тылу, чье-то детство пришлось на те тяжкие годы…
- Не было у нас детства, не было… - глухо, будто с трудом из себя слова выталкивая,  говорил Николай Прокофьевич Тарасенко. С видимым трудом, но начал рассказ, потихоньку, вроде, и разговорился…
- Я родом из Днепропетровской области, наша деревня в тридцати километрах от Кременчуга. Родился в феврале тридцать седьмого. Семья кулака, - Николай Прокофьевич невесело усмехнулся. – А какие там кулаки…Дед мой воевал еще в Первую мировую, пулеметчиком был, тайком показывал мне Георгиевские кресты, три или четыре было, а их просто так не давали. Вот за такую службу и был наделен от царского правительства землей, да лошадьми. А вообще-то дед бондарем был, хорошие бочки делал. Отец плотничал. Вот их уже в тридцатые годы и раскулачили. Деда и отца – «забрали». Говорят, чекист хороший попался – вскоре их выпустили… Нас, детей, у отца с матерью было пятеро: две сестры старшие, потом брат, потом я и самый младший с тридцать девятого года.
Я, конечно, смутно помню начало войны…Многое знаю только по рассказам матери… Отца взяли на фронт сразу же, как только началась война. На семерых выдали одну винтовку и горсть патронов. Конечно же, вскоре, возле города Хорола в Полтавской области, он и попал в плен.
Лагерь военнопленных, в который попал отец, располагался в Кременчуге. Когда он бежал из лагеря и появился дома, вся спина его была исполосована – конные немцы плетями гнали их в лагерь… Мама тогда от кого-то узнала, что он в лагере, собрала продукты – сало, мед – и поехала его «выкупать».
Но получилась так, что когда она приехала в Кременчуг, отец уже бежал из лагеря. Пленных немцы не кормили, а выгоняли в кукурузное поле, и они ели початки. Однажды отцу и удалось бежать с этого поля. По нему стреляли, но, к счастью, не попали. В селе, куда он пришел, его сразу же арестовали, и местный староста, усадил его в телегу и повез обратно в лагерь, а за селом, на берегу Днепра сказал: «Вон, в камышах дед на лодке, он переправит тебя на тот берег…» Так отец и сбежал.
Явился он в деревню. А у нас уже немцы стояли, их штаб располагался в доме через дорогу от нашего… Вообще, немцы очень быстро тогда наступали. В нашей деревне они уже в июле были.
Позже, появился в деревне и дядя Демьян (брат матери), тоже красноармеец, он еще и в финскую воевал. И никто на них не донес – народ в наших местах дружный. Были, конечно, и полицаи. Был староста, который все знал про отца и дядю, но донести на них немцам, видно, боялся. Староста тот – негодяй из негодяев (при советской власти был председателем сельсовета), говорил, бывало: «Скорее, у меня на ладонях волосы вырастут, чем русские вернутся».
Был случай, когда староста пытался отца в полицаи завербовать, мол, сын кулака, дак… С немцем приходил. А отец им – отстаньте, я плотник. Исполосовали его кнутом, но так и ушли, ничего не добившись…
Так мы и жили под немцем до осени сорок третьего года. Кое-какие запасы у нас были, да коровенка – тем и кормились. Немцы нас не касались, не скажу, чтобы сильно бесчинствовали. Но в центре деревни висела бумага о том, что за убитого немецкого солдата будут расстреляны сто местных жителей.
Партизан в наших местах не было. А вот разведчиков мы, мальчишки, сами видели: двое – мужчина и женщина, у них даже гимнастерки под верхней одеждой были, понаблюдали за штабом немецким и ушли в овраг… Был еще один, ходил по деревням, все дурачком прикидывался, когда немцы ушли, он появился у нас в деревне в форме капитана. «Вот тебе и убогий», - сказала бабушка.
Осенью сорок третьего началось отступление немцев. Отступая,  они выселяли и гнали с собой жителей деревень по Днепру. Всю нашу деревню гнали в повозках, запряженных быками, и пешком. Видимо, как живое прикрытие. Когда пролетали наши самолеты, женщины махали платками, и нас не бомбили. Отбила нас Красная Армия уже в Кировоградской области.
Отправили нас домой, а там – войска идут, танки, кругом  трупы, деревни почти нет – все сгорело. Целый день мы просидели в поле, пока через деревню шли войска.
Войска еще долго шли через деревню – волна за волной. Однажды предупредили – прячьте все, штрафники пойдут. Бабка с матерью и ночевали с коровой в обнимку…
Полицаи немцам стали не нужны, их сразу же всех и арестовали, как наши пришли. Староста сам отравился (тот, что был когда-то председателем сельсовета), в соседней деревне женщины полицая граблями да вилами забили…
Как только нас освободили, так отца сразу снова призвали в армию. Прощались мы с ним рано утром – на руки всех по очереди взял, к потолку поднял и ушел. Матери сказал (она уж потом рассказывала): «Если попаду опять в плен – застрелюсь».
Отправили их на переформировку воинских частей. И бросили под Умань, там попали они в котел. Там, видно, и погиб. В сорок третьем году.
Дядю Демьяна, тоже призвали. Он еще возвращался домой в отпуск по ранению. Потом снова ушел на фронт, и уже из Австрии пришла на него похоронка.
У матери три брата погибли – дядя Демьян в Австрии, дядя Михайло на Висле и дядя Ваня – матросом был, с Дальнего Востока их под Сталинград кинули. Всех оплакали…
Это было страшное время, когда начали приходить похоронки – вой по деревне стоял. Из нашей деревни почти все мужики погибли, а ведь около четырехсот дворов было… Человек пятьдесят, может, вернулось, и те все калеки.
Получили и мы извещение о том, что отец пропал без вести. Мать долго надеялась, что, может, жив… Бывало, возвращается какой-нибудь инвалид домой – все к нему: как там? не видел ли моего?.. Мать тоже… Да где там жив… Скольких один Днепр похоронил – и все «без вести».
Наша деревня в пяти километрах от Днепра, мы раз на берег прибежали, а там, как ледоход: сначала в темно-серых шинелях плывут – наши, потом в шинелях мышиного цвета – немцы. А сколько же их на дно ушло!..
Страшное было время… Пошли мы, мальчишки, в поле, чего-нибудь съестного поискать (все запасы зерна после освобождения сразу были добровольно-принудительно изъяты в фонд обороны, оставили по пятнадцать килограммов на человека). Вот пошли, а там… наших-то бойцов сразу похоронные команды хоронили, а немцы – как снопы, так и лежали. Потом их старшие ребята и женщины зарывали в бывших окопах и блиндажах.
Нас, малышню, отправляли  ловить сусликов (их ели), собирали мы медь от снарядов, постарше – помогали работать в поле. Не было детства… Оружия, боеприпасов много было кругом. Развлекались мы тем, что доставали из мин бездымный порох. Сколько мальчишек подорвалось! Погибали мои друзья, пальцы отрывало…
В поле за деревней, на горушке, стояло штук десять наших разбитых танков. Мы ходили там с сумками противогазными собирали медь от разорвавшихся снарядов и потом сдавали ее в магазин. Приехал потом мужчина, резал те танки автогеном. Резал и плакал. Обгоревший весь был, лица не было, зубы железные. Я, говорит, ребята, вот в этом танке горел…
Вскоре после освобождения начали восстанавливать колхоз: пришли там с войны два мужика израненных, да раненую лошаденку поймали в овраге, то ли наши бросили, то ли немцы – вот с этого и начинали. А, в основном, все на бабьих плечах…
В школу я пошел, когда мне уже десять лет было – до этого у нас не было учителя. Вместо чернил сажу водой разводили. Бумага – та, что немцы в штабе побросали. А если контрольная – листок со штампом давали – так не дай Бог его испортить.
Самые голодные годы были – сорок пятый, сорок шестой. Все запасы кончились, а еще и засуха… Да к тому же появился в наших местах тиф. Наш дом эта беда обошла – все дети выжили, выросли…
Жили, конечно, очень бедно. Какое-то было там пособие за отца, а в колхозе «за палочки» работали. А и на трудодни ничего было не получить.  Полотно делали сами из конопли и шили одежду.  Однажды, то ли в сельсовете, то ли в школе – сестре платьице выдали, а нам, парням, на троих – пару ботинок. Американских. Неделю мы к ним и не притрагивались. Потом старший брат, надел, в школу сходил, пришел домой – плачет. Они, наверное, были сделаны из бумаги, разбухли, еле стянули с ног.
Я закончил семь классов и пошел работать в МТС, в тракторную бригаду. Долго еще после войны очень трудно жили, впервые хлеба вволю поели уже в пятидесятых годах…
Вот такая судьба мальчишки военного времени, такая память… В пятьдесят седьмом году Николая Тарасенко призвали в армию, службу начинал, между прочим, в Германии. А затем и вся дальнейшая жизнь Николая Прокофьевича была связана с армией. Так волею судьбы и армейского начальства и в наши Вологодские края попал, да здесь и осел, уволившись из армии в восемьдесят третьем году прапорщиком. Жена у ветерана из Огаркова, там и живут теперь. Сын работает в городе, дочь в магазине в Харычево, внуки…
Родная деревня Николая Прокофьевича нежданно-негаданно оказалась «за границей», но связь с родиной он, конечно, не теряет. Там, на Украине, еще живут сестра и брат, племянники в родной деревне фермерствуют. «В последний раз был на родине с дочерью четыре года назад, - вспоминает Николай Прокофьевич. И снова память уносит его в давние годы. -  Обидно слышать, как сейчас на Украине Бандеру восхваляют. Это был самый настоящий палач. Я помню, как к нам с Западной Украины переселяли семьи фронтовиков, чтобы спасти их от бандеровцев. До пятидесятых годов они там бесчинствовали: убивали учителей, красноармейцев…»
Наверное, Николаю Прокофьевичу трудно было вспоминать. Тут слушаешь, записываешь, и то сердце сжимается. А он-то ведь все это пережил, и всю жизнь с памятью о военном детстве прожил…
 

ПУТЬ И КРЕСТ НИКОЛАЯ МЕЛЬНИКОВА

Пять лет назад писал я о Николая Мельникове… Сейчас увидел этот старый текст и понял, что он не старый, только поэту стало бы уже не 45, а 50 лет 6 марта этого года. А стихи его, песни, поэма – уже навсегда… Вспомним.

Путь и крест Николая Мельникова

Светлой памяти автора поэмы «Русский крест» …

В мае этого года по своей журналисткой работе в районной газете «Маяк» ездил я на районный же конкурс мастеров машинного доения. Ферма, на которой проходил этот конкурс, расположена в красивейших местах между селом Уткино и Янгосарь.

Солнышко щедро поливало пологие зелёные холмы. Просёлочная дорога бойко катилась под колёса редакционного уазика, с каждого взгорка открывалась родная полевая даль с каёмкой леса...

Потом был конкурс, каждый делал свою работу, конкурсанты соревновались в профессиональном мастерстве, судьи - судили, я фотографировал... В обеденный перерыв решили мы с водителем съездить и до Янгосари. Я уже был наслышан об этом когда-то большом, а ныне умирающем селе.

И увидели мы останки сельского клуба - полуразобранные стены из силикатного кирпича, и закрытый медпукт, и пару бревен на месте бывшей школы. И храм. Большой, величавый... С пробоинами в стенах и куполе, с выдранными и полуистлевшими досками пола... Но взыскующие Лики глядели на нас, сквозь старую побелку и кощунственные надписи; но лучи, проникавшие в подкупольные узкие оконца, складывались в осеняющий крест!..

Потом мы вернулись на ферму, а потом закончился конкурс и в Уткинском ДК награждали лучших доярок. А потом был концерт. И на сцену вышел человек с простым лицом, в самом простом пиджачке, с гармошкой. И пел он очень просто, непритязательно... И я, как и многие, увел глаза вниз, вжался в кресло, сжал зубы... Пел он про Янгасарь, пел про те деревеньки, от которых уж и следа не осталось, пел про этих женщин, сидевших в зале, затаённо слушавших, прижимавших к груди свои конкурсные подарки...

Прошло несколько месяцев. Я так и не позвонил в ДК села Уткино, чтобы записать текст песни и узнать имя автора - закрутился, засуетился, забыл... Телефонный звонок отвлёк меня от какой-то газетной текучки.

Женщина, стесняясь, с оговорками, но рассказала, что была, мол, в Уткино на конкурсе, слышала на концерте песню, не может забыть. Попросила опубликовать текст песни в газете. И я сказал ей спасибо, за то, что она напомнила мне о том, что я и сам хотел сделать. А вечером, дома, «полез в интеренет», ввёл в «поисковик» первую строчку. И первое же сообщение, которое вышло на экран опять заставило сжать зубы и в отчаянии пристукнуть кулаком по столу. «26 мая 2006 года в городе Козельске Калужской области убит русский поэт Николай Мельников, автор песни «Поставьте памятник деревне» и поэмы «Русский крест».

И наконец я смог прочитать все слова этой песни, которая ведь и мне, как и той женщине-доярке, не давала покоя все эти дни и месяцы.
ПОСТАВЬТЕ ПАМЯТНИК ДЕРЕВНЕ

Поставьте памятник деревне

На Красной площади в Москве!

Там будут старые деревья,

Там будут яблоки в траве,

И покосившаяся хата

С крыльцом, рассыпавшимся в прах,

И мать убитого солдата

С позорной пенсией в руках!



И два горшка на частоколе,

И пядь невспаханной земли,

Как символ брошенного поля,

Давно лежащего в пыли!

И пусть поёт в тоске и боли

Непротрезвевший гармонист

О непонятной русской доле

Под тихий плач и ветра свист!



Пусть рядом робко встанут дети,

Что в деревнях ещё растут -

В наследство им на белом свете -

Всё тот же чёрный, рабский труд!

Присядут бабы на скамейку,

И всё в них будет как всегда:

И сапоги, и телогрейки,

И взгляд потухший в «никуда»!..



Поставьте памятник деревне,

Чтоб показать хотя бы раз

То, как покорно, как безгневно

Деревня ждёт свой смертный час!

Ломали кости, рвали жилы,

Но ни протестов, ни борьбы -

Одно лишь «Господи, помилуй!»

И вера в праведность судьбы.



Поставьте памятник деревне

На Красной площади в Москве...

Там будут старые деревья

И будут яблоки в траве...

Тут же прочитал и о Николае Мельникове... «Николай Алексеевич Мельников родился 6 марта 1966 года в селе Лысые Злынковского района Брянской области. Кроме него, в семье Алексея Харитоновича и Раисы Фёдоровны росли ещё две дочери - Валентина и Наталья. Отец Николая был очень любознательным и разносторонним человеком, сплачивал вокруг себя талантливых односельчан, был очень музыкален, как и его супруга. Поэтому не случайно, что в их семье постоянно звучала русская песня, и дети переняли дар своих родителей: все хорошо пели, у Валентины музыкальное образование, а Николай сочинил много песен на собственные стихи. К сожалению, Алексей Харитонович рано ушёл из жизни и не успел порадоваться успехам своих детей. Раисе Фёдоровне, простой крестьянке, пришлось в одиночку поднимать двух дочерей и сына, и ей это удалось сполна: все выросли порядочными и честными людьми. Мама поэта живёт по-прежнему в том же селе рядом с дочерьми. Как же было ей тяжело пережить гибель родной кровиночки...» А как он-то о маме своей написал...
К МАМЕ

Мама! Родная! Если б ты знала

Там, на промокшем перроне вокзала,

Как тяжело моё сердце стучало,

Как мою душу тоска разрывала!

Я отмолчался, и ты - не сказала,

Только слеза по щеке пробежала.

Что меня в жизни моей ожидало -

Это одну лишь тебя волновало...

Что со мной было? Что со мной стало?

Ты не всегда и не всё понимала.

Только молилась, только прощала,

Только ждала - и опять провожала...

Время минуты свои отсчитало -

Господи, как же минут этих мало!

Поезд качнулся, и ты побежала,

Слёзы платком на ходу утирала...

А проводница мне чай предлагала,

А за окошком Россия мелькала,

Снова мой путь - без конца и начала...

Как я люблю тебя! Если б ты знала!

«Но прежде чем был «промокший перрон вокзала», Николай Мельников окончил восемь классов в Лысовской школе и поступил в Новозыбковское педучилище. Но учиться там не захотел, бросил, ибо мечтал стать режиссёром и актёром, мечтал учиться в Москве. Начал работать на консервном заводе, а среднее образование получил в Злынковской вечерней школе. В этой школе Николай познакомился и подружился с Игорем Сушенком, начинающим тогда художником, и предсказал ему блестящее будущее на ниве живописи, что впоследствии и произошло. В судьбе обоих талантливых ребят определённую роль сыграла Любовь Андреевна Чижевская, преподаватель словесности в той вечёрке, которая проводила для рабочей молодёжи своеобразные творческие семинары по литературе и искусству.

После окончания школы Николай отправился покорять Москву - поступать в знаменитый ГИТИС. И, несмотря на жуткий конкурс, он был принят на актёрский факультет. Тут ему, деревенскому пареньку, помог, как он сам однажды выразился «замешанный на наглости здоровый оптимизм, что присущ молодым», а также творческий потенциал, который он чувствовал в себе с детства. Из института был призван в армию, а после демобилизации, продолжил образование уже на двух факультетах - актёрском и режиссёрском. В 1994 году он снял видеофильм «Игорь Шафаревич: Я живу в России» и за эту работу на международном кинофестивале «Золотой Витязь» в том же году стал лауреатом в номинации за лучший сценарий... В 1995 году за песню «Поставьте памятник деревне» на совещании молодых писателей в Переделкино Николай Мельников был принят в Союз писателей России. Полагаю, конечно, не только за эту песню, но и за другие волнующие душу произведения, - однако так эмоционально написала в своей статье Лариса Баранова-Гонченко, рассказывая о том событии. В 1997 году он стал лауреатом литературного конкурса имени Фатьянова», - так писал неизвестный мне интернет-автор.

А вот так сам Николай Мельников предсказал свою судьбу:

На мне стоит клеймо поэта,

А у поэта на Руси -

Так довелось - недолги лета.

Мне тридцать. Господи, спаси!

Поэтов нагло убивали

Во все века, и всякий раз

Убийц на волю отпускали -

Другим поэтам напоказ!

Чего ж мне ждать? Всё это было -

Удар ножа иль выстрел в грудь,

Или подвыпивший верзила

«Случайно» стукнет чем-нибудь.

Самоубийств инсценировки,

«Несчастный случай» - как назло...

Какой цинизм! Какой сноровки

Достигло это ремесло!



Впрочем, так можно переписывать все стихи Николая Мельникова... Я бы и не против, но всё же остановлюсь. Только отвечу тем, кто скажут обязательно: «Да что он всё плачет об умирающей деревне!.. Это же всё про девяностые годы. А сейчас-то, посмотри, какая техника в полях работает, какие роботы на фермах...»

Да, импортные тракторы пашут наши поля, да, роботы заменяют живых доярок... Да, так же пьют и вешаются мужики от тоски. А ещё закрываются школы и медпункты в деревнях (по-нынешнему - «оптимизируются»), а ещё - все пригороды застроены дачными теремами за высокими заборами. Не заглянуть»хозяевам» земли за эти заборы, туда, где отдыхают от трудов тяжких «слуги народа»... И сейчас в пору всем крестьянам подписаться под письмом, которое написал за весь крестьянский народ Николай Мельников...
ПИСЬМО

Здравствуйте, все, кто услышит нас!

Наше письмо - открытое!

Пишет вам в тихий вечерний час

Деревня, вами забытая!



Длинные тени легли на траву,

Ушли дневные заботы.

Мы собрались и пишем в Москву:

Быть может, услышит кто-то?



Нам столько хотелось всего рассказать,

Но сразу просятся строки -

За что вы оставили нас умирать?

Зачем же вы так жестоки?



Нас будто бы нет - мы как дым, как туман,

Ходячие тени без плоти...

Родные, куда же вы без крестьян?

К какой вы цели идёте?



Но... всё по порядку... Мы живы пока,

Хоть жизнь наша еле тлеет,

Хоть невзлюбила власть мужика

И баб с детьми не жалеет!



Мы брошены здесь - поглядите на нас,

Поймите же все, кто может:

Погибнет деревня - приходит час,

Но вы - погибните тоже.



Будут ночами звёзды сиять

Над тем, что жило когда-то,

И будут поля на Руси зарастать,

И рухнет последняя хата.



Если теперь не желает страна

Тяжкий наш труд уважить,

Значит, деревня ей не нужна -

Нужна земля на продажу.



Нет к нам вниманья! Хозяина нет!

Былого нет уваженья!

Для нас он не белый, наш белый свет -

Тленье... вокруг тленье...



В лихую годину, во веки веков,

Когда нам враги грозили,

Мы в бой посылали лучших сынов

За землю и за Россию.



А бабы, как кони, тянули плуги,

Скрипя зубами, пахали...

Родина! Слышишь ты нас? Помоги!

Мы тебе всё отдали!

................................................



Деревни, как лодки, ложатся на грунт,

Объятые тьмой громадной.

Не будет протестов, не вспыхнет бунт

«Бессмысленный и беспощадный».



... Мы очень устали... Порою ночной

Нам стало нередко сниться,

Как слёзы свои загребаем рукой

И сеем, словно пшеницу.



Разве не так? Разве не нужна очень кому-то «земля на продажу»?.. Ещё как нужна-то! Вот и «оптимизируют»...

Но главным делом русского поэта Николая Мельникова стала поэма «Русский крест». Низкий поклон ему за этот выстраданный жизнью и смертью подвиг.

ЗЕМНОЙ ПОКЛОН. ДЕСАНТНИК КОНЕВ

Продолжаю выставлять здесь некоторые главы из неизданной книги "Земной поклон"...


Земной поклон. Десантник Конев
Владимир Алексеевич Конев, живет в селе Новленском, что по дороге из Вологды на Кириллов. Родился в деревеньке неподалеку от Новленского, в то время – территория колхоза «Красный пахарь».
- Мои родители колхозники были. У меня еще два брата было – оба воевали и погибли под Ленинградом – да две сестры… Меня призвали в первые дни войны, - вспоминает Владимир Алексеевич. - Так как у меня было семь классов образования, послали на курсы средних командиров в Великий Устюг. Пока везли туда на барже – набор кончился, и я вернулся  домой.
Снова призвали Владимира Конева в сентябре 1941 года, в десантные войска. Перед тем, как быть отправленными на фронт будущие десантники прошли обучение в Саратовской области (вблизи городов Маркс и Энгельс, где проживали поволжские немцы).
В феврале 1942 года, когда фашистские полчища уже были отброшены от Москвы, западнее города Ржева оказалась в окружении армия под командованием Рокоссовского. Положение окруженной армии было очень тяжелым. На помощь ей  были брошены десантники (5 тысяч человек), в числе которых был и Владимир Конев.
- Вооружены мы были автоматами  ППШ и ППД, у каждого штык-нож в ножнах, за спиной кроме парашюта (а это 22 кг), мешок, в котором пятьсот патронов насыпью, да еще диски для ручного пулемета привешены, запасные диски для автомата… Так обвешаны были с головы до ног, что и стоять то не могли, когда выстроились для подгонки парашютов, - смеется ветеран.
Это сейчас можно и посмеяться, вспоминая, а тогда – не до смеха было.
- Выбрасывали нас ночью с тяжелого бомбардировщика ТБ-3. Чтобы сброс был кучнее, прыгали по четыре человека, двое из бомболюков – там кулькнулся вниз и все, а двое – с крыла. Мне пришлось выходить на крыло – ветер, моторы гудят… А дверка там совсем маленькая была, я вылезая и зацепился шпилькой, которая крепилась к кольцу. Парашют потянулся, купол вылетел,  я сразу отпустился от поручней, и меня снесло с крыла… Одна стропа зацепилась мне под колено  (всего у парашюта 28 строп длинной 7 метров). Лечу  ногой вверх… Как в черную яму падаю, ничего не видно, что там ждет… Приземлился удачно. А многие зацепились за елки, разбились…  Лыжи нам не сбросили, поэтому нам помогали выбраться из леса бойцы из армии Рокоссовского. Парашют, кстати, нельзя было бросать – это же 72 квадратных метра шелка, 30 тысяч рублей стоил на те деньги…
В результате тяжелых боев кольцо окружения было прорвано, а десантник Владимир Конев получил свои первые ранения (один осколок в руку, второй – в ногу) и был направлен в госпиталь в город Гусь-Хрустальный Владимирской области.
- Ну, я не долго там лечился.  Потом меня послали на курсы средних командиров в Куйбышевскую область (теперь Самарская). Проучились мы там месяца три и нас, все училище, бросили под Сталинград. Это было лето 1942 года. Уже за 200 км от Сталинграда все железнодорожные пути были разбомблены, и мы эти километры прошли пешком. Жарища сорок градусов! Степь. Воды нет. И немецкие самолеты – волна за волной, беспрестанно. И ведь не только бомбили, но не ленились даже за одним бойцом гоняться. На бреющем полете идет – даже морду этого немца в самолете видно… Лежи и не шевелись… Пришли мы под Сталинград. Я уже старший сержант, командир отделения. Стали траншеи рыть – а там серая глина с камнем. Всю Украину я изрыл потом, знаю, в какой области какая земля – такой земли, как под Сталинградом больше не попадалось… И начался кромешный ад! С юга немцы уже обошли Сталинград, входили в город, а с севера мы еще удерживали их. По двенадцать атак за день отбивали. Одну атаку отбили, не успеешь перезарядиться, гранат взять – опять полчище идет: танки, пехота… Людей набито, всё в дыму, ничего не видать, трупы не убираются, после каждой атаки, как снопы лежат –немцы, наши… Всё разлагается, запах… Воды-то нету! Вот где был ад-то… Но был приказ – любой ценой отстоять Сталинград. Был приказ Сталина: «Ни шагу назад!», по которому всех паникеров, трусов, всех, кто отступал без приказа – расстреливали на месте. И за нами батальон с пулеметами стоял… И мы уже не боялись ничего. Только и ждали, чтобы скорее какой-нибудь конец пришел, хоть смерть, хоть чего…
Владимира Конева от гибели в том аду спасло тяжелое ранение. Две пули разворотили грудную клетку. Он лежал в госпитале в городке Камышине… Одна из пуль так и оставалась в теле бойца до конца войны.
- После госпиталя от Воронежа до Ивано-Франсковска прошел и в Польше уже третий раз был ранен… Когда я получил известие из дому, что оба брата погибли, решил – буду мстить! И пошел в разведку, туда только добровольцев брали… За «языками» ходили. Орден Славы дали вот за какой случай: нужно было взять населенный пункт. Его бомбили и артподготовку два часа проводили, думали, что все расшибли там – пошли и не смогли взять, до того там сильные укрепления были. Еще три часа артподготовка. И вот наше отделение послали, девять человек – взять «языка», и как можно быстрее. Решили к их линии обороны на танках подъехать – танк быстро идет да за башней скрываешься. Взяли все по шесть гранат и полные боекомплекты к автоматам. Как только поравнялись с траншеей – давай гранаты бросать… Немцы из траншеи побежали ко второй линии обороны, и мы открыли по ним огонь. Всех почти положили – которые убиты, которые ранены. И вот я вижу – двое. Один, с полевой сумкой, ранен. Второй к нему подбежал. И я к ним бегу. Гляжу: один себе пистолет в голову направил, а другой в меня целится. Я кричу по-немецки: «Брось оружие!» Который убиться-то хотел – бросил пистолет, а второй все равно в меня целит, ну я и дал очередь по нему. А второго взял … Так мы вдевятером целую роту уничтожили, шестнадцать человек в плен взяли. Тот, которого я взял – оказался унтер-офицер. За это мне и дали орден Славы.
Есть у Владимира Алексеевича и одна из самых «боевых» наград – медаль «За отвагу»…
- За Днепр ездили за «языком». Река там шириной метров восемьсот. Наш берег крутой был, а тот – пологий, песочек, кустики. Ночью мы переправились на двух лодках и не знаем – есть немцы или нет. Поползли. Видим – часовой ходит, остальные немцы прямо на земле лежат, спят… Мы дождались, когда часовой присядет, сзади подобрались к нему, бесшумно взяли, двое потащили его к лодке. А командир наш говорит – надо бы, мол, всех их, гадов, уничтожить. У нас по шесть «лимонок» у каждого. Договорились, что те, как пленного в лодку положат – свистнут. Свистнули. И давай мы гранаты кидать (бросил – залег, разлет осколков у «лимонок» до 200 метров). Все выбросали – и бегом к лодке. Немцы опомнились и начали стрелять, когда мы уже на середине реки были. Все невредимы остались и «языка» взяли. Вот за это «За отвагу» и получил.
Третье ранение, после которого закончились для Владимира Конева боевые будни, он получил уже на территории Польши.
- А тоже за «языком» ходили. Только перешли границу из Ивано-Франковской области в Польшу. Получили приказ – к пяти часам утра «языка» доставить. Пошли вечером. С нами связист, катушку разматывает… Ползем… А у них с каждым пулеметчиком еще человек – ракеты осветительные пускает. Начали они стрелять. Мы поняли, что нас обнаружили. А приказ – без «языка» не возвращаться. Мы тогда встаем во весь рост и - «ура!», в атаку. Метров двадцать до их окопов не добежали, патроны кончились, пока перезаряжались, они такой огонь открыли… Ракету пустят – мы как на ладони перед ними. Видим – уже окружают нас, поняли, что нас всего-то горстка. И мы вызвали огонь на себя. Артиллерия ударила наша, а связист еще корректирует огонь – ближе, дальше. Немцы отошли. И мы, отстреливаясь, стали отходить. Тогда я и был ранен. Из двенадцати человек – двое у нас погибли, пятерых ранило…
После этого ранения и попал старший сержант Конев в госпиталь города Ессентуки…
- Оттуда перевели меня в Новочеркасск в батальон выздоравливающих. А как раз шла уборка урожая и к начальнику госпиталя председатель местного колхоза обратился за помощью... А я же деревенский – мне любая колхозная работа по плечу. Убирали жито, пшеницу. Сперва скирды укладывали, а потом я на «лобогрейку» встал, снопы скидывать. И рану-то, еще со Сталинграда которая, расшевелил…
Пришлось Владимиру Коневу в госпитале задержаться, раненых было очень много, а рентген один. Уже после Победы обнаружили пулю, прооперировали. В июле 1945 года Владимир Алексеевич Конев вернулся на родину.
- Работал  в колхозе. Сперва грузчиком, потом полуторку дали, хотя и не учился нигде. Потом на тракторе… И тридцать лет с трактора не слезал.
Кроме боевых наград, у Владимира Алексеевича есть награды и трудовые: знаки ударника пятилетки, победителя социалистического соревнования…
- Ни одной посевной не пройдет, чтобы я с красным флажком не ездил, - смеется опять ветеран.
- Он даже, когда уже не работал -  к нему  обращались: «Дядя Володя, приди хоть нам первую борозду проложи, чтобы ровно было», - с гордостью говорит дочь Ольга, присутствующая при нашем разговоре.
У Владимира Алексеевича и его жены Юлии Ивановны три дочери: Ирина (живет и работает в Новленском), Ольга (в Череповецком районе), Нина (в Буе)…
- Папа никогда на инвалидности не был, трудился всю жизнь, - рассказывает Ольга, - Он и сейчас не сидит сложа руки, до сих пор сам и косит, и на грядах работает, хотя мы помогаем, конечно. А ведь ему  за девяносто…
А еще Владимир Алексеевич заядлый рыбак.
- На озеро ходил все время. Сколько раз проваливался под лед. Да так видно на войне закалился, что и даром, никогда не болел… Да после фронтовой бани – ничего не страшно…
И еще один случай рассказал:
- Под Белгородом на реке Оскол стояли в обороне. Не мылись по полгода. Всё под открытым небом. Уже осень была, лед на реке встал. И тут слышим – баня будет. Ну, думаем, сейчас помоемся… Установили около реки две бочки – одну на другую, в нижней топка, а в верхнюю воды натаскали, вскипятили. Давай, кричат, раздевайтесь. Гимнастерки, брюки, нательное белье связываем  - и в бочку.  А нам-то как мыться?  А в реке! Проломили лёд и в сапогах, голые, в воду. Так и мылись. А из реки вылезли – нам эту же одежду отдают. Мы-то думали нам хотя бы белье поменяют – нет все тоже самое надели, на себе и высушили… И ведь никто не заболел! А тайком-то все ведь думали – хоть бы заболеть-то, хоть на недельку, хоть на день. Нет – никто не болел. Вот такую закалку получил…
… Смотришь, слушаешь, на себя мысленно прикидываешь: и какие-то свои, нынешние трудности, кажутся смешными, не настоящими в сравнении с тем, что пришлось пережить Владимиру Алексеевичу Коневу и  всему его поколению.
 

«Ведь сердце без заплат и ссадин Не научить любить…»

Недавно познакомился со стихами девушки из города Сокола Вологодской области. Зовут её Ксения Бурлак. Стихи Ксении меня заинтересовали. Вот, что ответила она на некоторые мои вопросы:
«Сначала моим наставником в творчестве была первая учительница. Помню, как в начальной школе на продленке я писала какие-нибудь новые стихи и сразу несла их к ней. Потом так сложилось, что главным образом стихи читали мама и бабушка, что-то рекомендовали, мы вместе дорабатывали их. А летом 2014 я совершенно случайно попала в литературный клуб «Озарёнок». И с тех пор Нина Павловна Гаврикова помогает мне в нашей творческой деятельности, за что ей огромное спасибо!
Что касается круга моего чтения, сейчас в него в основном входят произведения школьной программы, но классика мне действительно нравится, особенно Чехов, Достоевский, Бунин и Васильев. Стараюсь читать и современную литературу…
А стану ли поэтом – пусть решает судьба».

Ксения Бурлак
«Ведь сердце без заплат и ссадин
Не научить любить…»

Ожидание

Солнце нежится в лазури.
Словно в сахарной глазури
Все деревья искупали.
Тишина. Блистанье. Пар.
Снег как сахарная пудра.
Что за чудо это утро!
Как бескрайни эти дали!
Писк синиц, воронье «кар!»
Лабрадор, как катер, гордый,
Бороздит сугробы мордой.
Любопытный и серьёзный,
Что-то ищет там, внизу.
Ищет пёс, и кличут стаи…
Я, наверно, понимаю:
Был последний день морозный,
Всё живое ждёт весну!


Не боюсь
Как много страхов – пропасть, бездна!
И жизнь скучна, безынтересна,
И перспектива тут нелестна:
Усталость и хандра.
А если вдруг разбить оковы,
Увидеть мир живой и новый,
Услышать звук, дать душу слову,
Не битва жизнь – игра.
И развернуть потёртый парус,
Ведь столько разностей осталось!
Не побоюсь, сумею, справлюсь,
Перечеркну на плюс.
А если буря ветром вклочья
Канаты рвёт,
Свяжу я прочно
Надеждой небольшой мой плот,
Ведь с тучей за руку идёт
Светило. Не боюсь.
Я жажду лиц! Я им открою
Всё, чем живу в беде, в покое,
Волной пусть чистой с сердца смоет
Черствеющую грязь.
Так научусь терпеть и верить,
Пригоршней грусть и беды мерять,
Но кровь бы смыть и рану склеить,
Пока не запеклась.
А парус весь в цветных заплатах,
О взрослых память и ребятах,
О близких всех, родных, понятных,
Чья в парусине нить.
Я не боюсь ни бурь, ни стали,
Ни тех, что за спиной остались,
Ведь сердце без заплат и ссадин
Не научить любить.
***
Что ж ты смотришь так, бедный, растеряно?
Где часы, календарь?.. Ай, да брось!
Всё вокруг – переливчато-зелено,
Где-то невдалеке бродит лось.

Друг, идем! Впереди - неизведанность.
Как же тут устоишь перед ней?
Вот собачее качество – преданность!
Мне тебя никого нет родней.

Числа здесь и слова мало значимы,
Чтоб познать и себя, и тайгу.
Так зачем же глаза свои прячем мы?
Ты другому учись языку.

Будет ночь, разольётся чернилами.
Хочешь - ляжем на облако спать.
Я терплю и держусь всеми силами,
Чтобы лишнего вдруг не сказать.

Будет время. Нескоро, но сможем мы:
Только взгляды, касанья. Молчи.
Мы посланья, что звездами сложены,
Прочитаем в черничной ночи.

Там…
Там горы, как камни, покрытые мхом,
А люди малы - муравьишки.
Но он не мечтает о чем-то другом,
Возвышенность манит мальчишку.
Он смотрит на птиц, пролетающих там,
Он строит из веток надежный вигвам.
Вершины у гор в этой жизни иной
Подернуты облаком, как сединой.
Там моря простор и загадки глубин,
Там плещется весело синий дельфин,
Там острые скалы, а галька гладка,
Там парус фрегата - лоскут от платка.
Там всё безгранично, всё просто – и мудро,
И сердце там зорко, и мысль широка.
Там – вечная молодость, вечное утро,
А ручка мальчишки, что Бога рука.

Зимняя сказка

Весь мир застыл в серебряном тумане,
И пар кругом клубится, воздух свеж.
Скрипит каблук. Я из дому заране
Уйду, хоть ночью не смыкала вежд.
Да как уснуть, когда затихнет вечер,
И осень досчитает до пяти,
Чтоб белокурой девочке навстречу
Помчаться – и на целый год уйти?
Оставит верным спутникам сестрицы
Осиновые листья на груди,
И ворохом листвы взметнутся птицы,
Летят, завидя сказку впереди.
Раскинув исполинские ладони,
Стоят седые деды-тополя.
А мимо них наряженные кони
Проносятся, пыль белую стеля.
Из окон дома кажутся картинкой
И улица, и лошади, и мы.
Снежинки невесомой паутинкой
Сплетают кружевной узор зимы.
А светлая девчушечка с румянцем
Ребят за руки в варежках возьмёт
И вдруг закружит в самом зимнем танце,
А значит, волшебство произойдёт!

Зимний двор

Зимний двор за нашей школой
Полон детворы весёлой.
Горы снега, стайки елей,
Баррикады из портфелей.
Всё шумит, снуёт, летает,
Здесь детишек – как в Китае!
Ах, как весело-то им!
Мы в стороночке стоим.
Повзрослели быстро очень,
Но, бывает, снится ночью
Наше детство: игры, танцы…
Мир, где мы седлали ранцы.

Мореплаватель

Синий верх и синий низ,
Белая рубашка.
Солнце село на карниз -
Золотая пряжка.
Загорелый мой матрос
В бескозырке новой
Задаёт один вопрос,
Но какой суровый:
«Посмотри, сестрёнка, я,
Как большой и взрослый,
В дальние плыву края.
Вот, сажусь на вёсла!
Я подарков привезу,
Классных, как в рекламе!
Только… можешь съесть мой суп?
И – ни слова маме!»


Крещение
На земле небеса...
Нет, не так: на воде.
Так бывает известно когда.

Здесь за храмом - леса,
А в реке кое-где
Вместо льда обнажилась вода.

Наша речка скромна,
Не тягаться ей с той,
Что омыла священную длань.

Но сегодня она
тоже стала святой...
В небо смотрит квадрат-иордань.

Нимб луны на воде,
Точки звёзд чуть видны,
Точки вечных начал и концов.

Молчаливо везде,
Здесь, под светом луны,
Мы не слышим давно голосов.

Но на белом на льду
Нам открылись врата,
Соверши это таинство, брат.

За тобою пойду
С головою туда -
В чистый, вечный, священный квадрат.
 

ЗЕМНОЙ ПОКЛОН. РАЗВЕДЧИК ЧЕРНЯЕВ

Уже несколько десятков очерков о ветеранах Великой Отечественной в моём архиве. Некоторые из них публиковались, некоторые нет… Давно уж подготовлена и рукопись книги «Земной поклон». «Пусть они будут здесь все вместе – эти удивительные старики, эти люди, воевавшие или хлебнувшие горя в оккупации, дети, не дождавшиеся с той войны отцов, их песни, их голоса… Уходящая натура, которую так хочется удержать, пусть не на этом свете, так в своем сердце… Низкий им поклон, земной …», - пишу в предисловии к книге, которая когда-нибудь будет же опубликована. А пока некоторые из очерков выложу и здесь…


Разведчик Черняев

- Воевали, воевали, - бойко откликнулся на мой вопрос Илья Алексеевич Черняев, совсем не богатырского вида старичок. Но глазами встретились – есть еще огонь в глазах, да и голос бодрый и, кажется, чуть насмешливый.
- Пятьдесят первая гвардейская дивизия, отдельная двенадцатая разведрота, - четко, по-военному, добавил он.
Расположились мы в кухоньке, он на табурет у печки присел, я за стол у окна.
- Взяли меня в сорок втором году. Обучали три месяца в Кущубе, а оттуда нас под Воронеж бросили. Выгрузили на станции «Анна», и еще  девяносто километров мы пешем топали. В Воронеже-то уже немец стоял. Вот год мы там под Воронежем и были. По ту сторону реки Воронеж – немец, а по эту сторону – мы. Я в разведке был. Ходили за «языками», вели наблюдение… Как линию фронта пересекали? Через реку переправлялись. Была переправа… Ну, переправу немец всю дорогу обстреливал – днем и ночью…Находили места, лодки у нас были… Помню, первого языка взяли… За пулеметом он был, в дозоре на нейтральной полосе. Финн… Двое их было. Одного-то мы приткнули ножиком, а финна взяли…
- Разве в Воронеже были финны? Они, вроде, больше под Ленинградом… - усомнился я.
- Значит были. Точно – финн. Здоровый такой мужчина… - (Илья Алексеевич именно так и сказал - «мужчина», с каким-то даже уважением).
- Страшно было в разведке? – опять я спросил.
Разведчик Черняев усмехнулся.
- Так как… Страх есть, а надо выполнять. Обычно ходили отделением – десять человек, - стал мне объяснять подробно. (А я вспомнил «тактические занятия» из своей воинской службы, ведь и у меня в военном билете написано – «разведчик войсковой разведки»).
- … Две отсекающих группы – правая и левая – по два человека, захват-группа – три человека, тыловая – три человека. Вот в группу захвата – иногда по желанию брали…
- Как-то учили вас – приемам разведки, рукопашному бою?
- Не до того там уже было, сами приучались…По неопытности большие потери бывали. Раз ходили двадцать человек – два отделения, а ведь чем больше народу, тем больше шуму… Десять человек убило от двадцати. Политрук с нами ходил, его убило. Которых ранило… Вооружение наше было: финский нож, всегда в ножнах на ремне висел; сначала винтовка, потом карабин, потом уж автоматы – ППШ и ППС. ППС удобнее – магазин плоский, за оба голенища можно запасные сунуть…
- 23 января сорок третьего года мы взяли Воронеж. Прогнали его за Дон (это Илья Алексеевич так немецкие войска называет: «он», «его»). На Харьков пошли. Харьков взяли. Оттуда вышиб он нас. Мы опять взяли. А с Харькова пошли к Полтаве. Не доходя Полтавы, в городе Зинко, меня в левую ногу ранило…
- Помню, было восьмое марта, - продолжал свой рассказ разведчик. – Мы вошли в село Громовка. Нашли старосту, спросили, где немцы. Вчера, говорит, были, человек сто, ушли. От Громовки до города Зинко километров пять. Мы поехали в разведку на лошади, на санках: командир взвода лейтенант Молчалин Виктор Александрович, Яша Сафонов с Ленинграда, я , Валович… А сзади нас, метрах в ста, еще сани, тоже в них четыре человека. Заехали. По сторонам смотрим. Двухэтажные здания справа – никого там, тихо.  Я с левой стороны сижу на грядке саней. Смотрю – куча железа у телеграфного столба и кто-то там…Я говорю: «Товарищ лейтенант, вроде как немцы…»  Только стали лошадей-то разворачивать, а он как очередь-то дал… Пуля, вишь, вошла у мизинца и вышла в пяту. Яшке Сафонову три пули в мякоть прошло. Воловичу шинель только прострелило. Лейтенанта – сразу…Ну, чего сделаешь… Мы начали отстреливаться. А от домов-то, мимо которых проехали, тоже начали строчить. Вишь как бывает… Туды попали хоть бы что, а обратно…- в этот момент, кажется, разведчик Черняев не просто рассказывал, вспоминал, он будто все снова рассчитывал, прикидывал – где же прокололись-то они, и что еще можно было сделать…
- Те, на вторых-то санках – тёку. Мы на них заорали… Еле и вырвались… В госпиталь в Тамбов попал. Шесть месяцев там был.  Потом – в выздоравливающий батальон. Туда «покупатель» приезжает, спрашивает – кто в каких частях служил. Когда разведчиков спросили – я вышел. А мне справку уже дали – «годен к нестроевой». «Ты, - говорят мне, - в разведку не годен». «Почему?»  «Бегать не можешь». Я говорю: «Вперед могу бежать, назад нет». Побеседовали со мной. Взяли снова в разведку…
- Хотелось именно в разведку? – спросил я, думая про себя: «Вот герой-то!»
Но Илья Алексеевич, опять вроде бы усмехнувшись, спокойно сказал:
- Конечно… Хоть и пехотная разведка, а всё лучше чем в самой-то пехоте на передней линии… Тут все-таки – сутки отдежурил, сутки отдыхаешь…
Четвертый Украинский фронт – Сиваш, Сапун-гора, Сахарная голова, Долина смерти, слыхал? – Я кивнул в ответ. -  Вот там я и продолжал после ранения.
Когда Сиваш взяли, он к Севастополю стал отступать, а мы, было, в упор его да гранатами… Война – или ты его, или он тебя… Одиннадцатого июня сорок четвертого мы поднялись на Сапун-гору. Оттуда нас сняли, дали отдохнуть, помыли в бане и перекинули на Третий Прибалтийский фронт. Паневежис брали, Шауляй. Снова ранили – грудную клетку пробило, лежал в госпитале в Полоцке. Дослуживал в Каунасе, оттуда и демобилизовался в ноябре сорок пятого года… Награды-то?.. Благодарность за Сиваш, Благодарность за Севастополь, Благоданость за Паневежис, Благодарность за Шауляй, «За боевые заслуги», «За отвагу», орден Славы…
- Ну, вернулся я в колхоз, в деревню Росликово, тут за леском. Двенадцать домов. Сейчас нету деревни, все уж распахано… Мать у меня была, да четыре сестры… Так и остался в колхозе.
- Слышал, какая-то история была у вас?.. – решился задать я неудобный вопрос. Илья Алексеевич сразу меня понял, откликнулся озорно:
- И это знаешь?.. Было дело… Бывают в жизни огорчения, - смеется. - Споткнулся неправильно и все… Двенадцать лет дали… Нет, не колоски – поболе. Сталин-то помер – шесть годов сбросили. В Шексне я сидел, там разгружали баржи с песком да с камнем. Зачеты были, а работала моя бригада хорошо, так что из шести лет, отсидел четыре... Работать надо везде. А шпане, карманникам всяким, спуску не давал… Вернулся домой в пятьдесят пятом – и все в колхозе, в восемьдесят втором на пенсию вышел… Стаж-то? А считай – в тридцать втором, в двенадцать лет пахать пошел…
- Награды-то остались у вас?
- Меня когда арестовали, приехал милиционер из Кубенского… Я бы сам-то не отдал, а жена отдала – «За боевые заслуги», «За отвагу» и орден Славы – с концами. Почему забрали – не могу сказать, может, какое постановление было… Когда вернулся я и не хлопотал, орденская книжка есть…
- Сейчас-то как живется?
- Ничего живется… Пенсий хватает. Много-то нам нечего и покупать, - кивнул он на свою бабушку, тихонько присевшую у стола. - Восемьдесят семь годов так… Две дочери у меня, сын, два внука…
- Всю войну пришлось работать голодным, холодным, в пятнадцать годов подали вилы – стога метали, а топерь тракторам вон все убирают так… Топерь молодежь ничего не видала… - завздыхала бабушка. Надо бы и с ней поговорить, да это уже, если будет, то другой разговор и в другой раз…
Я попрощался с Ильей Алексеевичем, вышел во двор, по расчищенной тропке вышел за калитку, к машине, закурил…
Десяток изб в заснеженном поле – это и есть деревня Харитоново… День солнечный, и все искрится – крыши, промятая трактором посреди деревни дорога, заиндевелые кусты репейника… Вдали – черно-белая полоса леса. На снеговом одеяле в соседнем огороде синие вмятинки – заяц бегал… Наносит запах печного дыма… И тихо-тихо… Вот эта снежная тишина, этот дымок, эта вольная белая равнина и есть – Родина. Моя Родина. За нее воевал разведчик Черняев…

 

ТАТЬЯНА РУССКАЯ ДУШОЮ

Года три назад встречался я с Татьяной Ватсон. К сожалению, связь с ней прервалась – Австралия не ближний край… Очерк публиковался лишь в районной газете. Пусть и здесь будет.

Татьяна русская душою

Татьяна Александровна Ватсон – прямой потомок эмигрантов первой волны русского моря-горя. Глядя на нее, родившуюся и прожившую большую часть жизни за границей, я вижу прежде всего, русского человека, русскую женщину, из той легендарной, оставшейся, кажется, лишь в литературе жизни.

Да, она говорит с акцентом, с некоторыми даже ошибками против грамматики, но в ее речи есть то, что отличает истинный русский язык от повседневного словесного потока – четкость мысли, образность, душевность и духовность. И это не случайно – с детства она читала классическую русскую литературу. И еще она говорит: «Я всю жизнь жила с верой». Добавлю – с православной верой. И тут же вспоминается Достоевский: «Быть русским, значит, быть православным».

Жаль, что на письме не передать особенности ее речи…

Рассказов о ней, бесед с ней уже очень много опубликовано. Поэтому сразу договорились – подробно жизненную канву пересказывать не будем (все это легко найти в периодике, а уж тем более в интернете).

Здесь лишь очень коротко напомню следующие факты: дед Т. А. Ватсон, Владимира Николаевича Брянчанинов, был Вологодским губернатором и вице-губернатором, в 1918 году он с семьей эмигрировал. Татьяна родилась в Чехии в 1934 году. Вскоре после окончания Второй мировой войны семье пришлось покинуть и Чехию. Дед и бабушка уехали во Францию. Татьяна с родителями оказалась в Австралии, где и живет по сей день. В 1994 году она впервые приехала в Покровское – родовое имение Брянчаниновых. С тех пор ежегодно бывает на родине своих предков. Прадед Т. А. Ватсон – родной брат Святителя Игнатия Брянчанинова.

Я впервые увидел Татьяну Александровну в 2005 году (конечно, уже читал о ней в местной прессе). Была паломническая поездка по местам, связанным со Святителем Игнатием: Покровское – Николо-Бабаевский монастырь – Толгский монастырь.

- Да, я помню эту поездку. Тогда еще приезжала моя троюродная сестра из Франции с мужем, - подтвердила Татьяна Александровна мои слова.

Потом я видел ее, приезжая в Покровское с экскурсией.  И уже этим летом, объезжая с агрономами поля, заехали в усадьбу, прогулялись по парку, когда возвращались к усадебному дому, на крыльцо вдруг вышла Татьяна Александровна. Я поздоровался, представился:

- Приезжайте в гости, выпьем чашку чая, - сказала она, прощаясь.

Но и тогда еще не решился я приехать в гости. И вот на празднике в Куркине, в августе, подошел. Договорились о встрече.

Это я к тому, что встреча и разговор как бы все более и более становились необходимы и неизбежны для меня. А раз неизбежны, то и встретились, поговорили.

Живет Татьяна Александровна в деревянном, выкрашенном в синий цвет доме у дороги, напротив церкви, кладбища и усадебного парка. Когда-то это был дом священника, потом контора колхоза, потом почта, потом магазин. Дом и остался таким, на сельский магазин похожим.

- Я даже повесила надпись: «Это не магазин», - смеется Татьяна Александровна.

На улице дождь и мы беседуем в доме, сидя за столом посреди большой комнаты.

- Вся эта мебель – из санатория, который был в усадебном доме. Здесь был хороший столяр, он отремонтировал мебель…

- Кто-то помогает Вам по хозяйству? - интересуюсь.

- Нет. Я привыкла все делать сама, - отвечает женщина, которой недавно, и она не скрывает этого, исполнилось 80 лет, которая прилетает-приезжает в наши края, преодолевая чуть ли не половину земного шара.

- Сегодня я ездила в Вологду, оставила письмо губернатору. Нужны средства, потому что в парке ничего не делается, - поделилась Татьяна Александровна заботой. И продолжила: - В его предвыборной программе много места уделено экономике, а культуре – несколько строчек. Я пожелала ему двигаться вперед. К культуре, к истории, потому что без них не поможет никакая экономика. Мы должны помнить своих предков...

- Думаю я на том языке, на котором говорю. Здесь, в России, на русском, а в Австралии на английском, - отвечает на мой вопрос Татьяна Александровна. - Тем, что я сейчас здесь, что я люблю Россию, я обязана, конечно, бабушке и дедушке. Мои родители работали на юге Чехии, а я ходила в женскую гимназию в Праге и жила с бабушкой и дедушкой. Бабушка мне с раннего возраста читала русскую литературу. Она меня воспитывала так, как ее воспитали, как была воспитана моя мама. Например, она говорила, что не надо просто сидеть, надо что-то делать  руками. Так что я  вышивала. А дедушка, он же мой крестный отец, смотрел за моей духовной жизнью. Мы ходили в церковь каждую субботу и воскресенье.  К тому же, они были страшно гостеприимные, так что в воскресенье от двух до восьми вечера у нас был «открытый дом», приходили гости.

- В Праге было много русских, - продолжает рассказ Татьяна Александровна. - Например, князья Долгоруковы. Священник нашей церкви отец Михаил был старшим  сыном художника Васнецова. Архимандрит Исаакий Виноградов… Он был арестован в 1945 году и отправлен в ГУЛАГ, потом он служил в Алма-Ате, был переведен в Елец и там умер. С Ириной Рафальской мы дружили (тоже известная фамилия), встречались и позже – в 1990-м году и в 2004-м, когда я приезжала в Прагу. В 1945 году ее отца тоже арестовали, и он не вернулся…

И снова память в далекие годы вернула.

- Конечно, советских солдат все в Чехии ждали как освободителей. Никто не хотел жить под фашистами! Мне было пять лет, когда началась война.  Иногда взрослые включали радио, чтобы слушать, что говорят англичане, при этом надо было быть очень осторожными…

Как одно из самых страшных впечатлений детства вспоминает Татьяна Александровна следующий эпизод:

- Я помню как сегодня: приехали танки, немцы окружили чешский православный храм Кирилла и Мефодия, который находился в конце нашей улицы. Оказывается, там, в катакомбах под храмом, укрылись парашютисты, которые совершили покушение на фашистского наместника в Чехии Гейдриха. Немцы никак не могли войти в катакомбы, тогда они стали закачивать туда воду, и все кто там находились, погибли. Потом были арестованы все священники, весь приход. Чешский православный владыка хотел взять всю вину на себя, хотя знал, что будет расстрелян. Но они не только владыку, всех священников, весь приход расстреляли. Потом они уничтожили целое село Лидице. Чтобы чехи навсегда запомнили… Это был ужас…Так что все ждали русских и считали их освободителями. Но первая русская эмиграция, которая жила там, конечно, пострадала с приходом советских войск. Эмигрантов арестовывали, отправляли  в ГУЛАГ. Нас не тронули. Но и у нас была такая договоренность, что, если дедушка положит  шляпу на стул в передней, значит, его взяли. Прихожу домой – и шляпа на стуле. Взяли дедушку! Я стала плакать. Тут бабушка вошла, я ей сказала… Вдруг входит дедушка, говорит, что нечаянно положил шляпу на стул. Это был 1945 год.

Вскоре семье пришлось уехать из Чехии, ставшей «советской».

- Дед и бабушка уехали во Францию, а мы с родителями в Австралию, где поселились в Перте. Это западное побережье…
Я еще увиделась с дедушкой и бабушкой, когда с мужем и двумя детьми уезжала в Англию на два с половиной года… Бедный дедушка при встрече сказал: «Татьяночка, Татьяночка, у тебя такой акцент на русском языке, хотя у тебя никакого акцента не было!» Потом мы вернулись в Австралию. У меня родились еще двое детей. В 37 лет  я поступила в университет и училась целых 14 лет…

По образованию Татьяна Александровна – медик и психолог…

- В 1993 году было создано русское православное благотворительное общество Марфы и Марии, - продолжает она рассказ, - и я была его председательницей двадцать лет. Общество помогает нуждающимся, престарелым… В 90-х годах в Австралию приехало очень много девушек, которые нашли себе австралийских мужей по интернету. Это была катастрофа, ужас. Ведь кто их вызывал? – мужчины, которые развелись, почти все имущество их пошло первой жене, и они рассуждали: «Хорошо бы завести молодую русскую жену, которая будет приносить тапочки». А девочки ждали, конечно, не этого… Приходилось помогать и им.

В СССР Татьяна Александровна бывала еще в 80-е годы, но в Покровском, о котором знала с детства и в которое всегда мечтала попасть, оказалась гораздо позже.

- Впервые я приехала в Покровское в 1994 году. У меня просто сжалось сердце, когда я увидела дом. Я сказала: «Бабушка, дедушка, я приехала в Покровское». Это было удивительное чувство… Дом снаружи очень хорошо  выглядел. В нем находился туберкулезный санаторий.  Главный врач Александр Павлович Тарасов и его жена Людмила Степановна очень хорошо нас приняли…

Вот с тех-то пор Татьяна Александровна Ватсон и приезжает каждое лето в Покровское. При ее поддержке восстановлена церковь. Т. А. Ватсон взяла на себя и заботу об усадебном доме, который после смерти А. П. Тарасова быстро стал приходить в упадок… Приезжал в Покровское и ее муж (он снял фильм о Брянчаниновых), и дети…

- Я думала, что никогда не закончится этот ремонт, - и сегодня вздыхает Татьяна Александровна. - В 2004 году я написала письмо Владимиру Владимировичу Путину и Святейшему Патриарху Алексию II. И после этого реставрация пошла просто блестяще. Помогло, конечно, имя Святителя Игнатия. Святейший Патриарх очень уважал его…

- Когда дедушка уехал отсюда, единственное, что он взял – фотографии и книгу Лукомского «Вологда в ее старине» 1914 года издания, - продолжает она. - Я всегда хотела сюда приехать, но я просто не знала, что здесь. Помог капитан русского судна, с которым мы познакомились в Перте, он нашел усадьбу, договорился с Тарасовым. В результате я оказалась здесь…  Я люблю гулять в парке, люблю этот дом. Я очень много слышал о Покровском от мамы и от моей тети. Про то, как все здесь съезжались, как гуляли по парку, устраивали музыкальные вечера, как дедушка играл на скрипке… У мамы и тети была маленькая каретка с двумя маленькими лошадьми, которых звали Далли и Долли… Мне всегда хотелось увидеть дом, где моя мама провела свое детство, и, слава Богу, это случилось. В 2007 году мы были здесь зимой. Мой покойный муж очень хотел увидеть Покровское зимой…

Теперь в усадьбе музей, в восстановленном Покровском храме идут службы. Служит в восстановленном храме и жена покойного А. П. Тарасова Людмила Степановна. Найдены и установлены надгробные памятники с могил Брянчаниновых. Совсем недавно Т. А. Ватсон установила памятный знак всем Брянчаниновым, так как точное местоположение могил установить теперь уже невозможно. В 2006 году Татьяна Александровна привезла и упокоила здесь же прах своего деда…

Мы выходим из дома, раскрыв зонты, идем к церкви, здесь за алтарем, под сенью вековых лип могилы и могильные памятники Брянчаниновых… Низкий поклон им. Низкий поклон всем русским людям, упокоенным в этой земле и разбросанным по миру.
Возвращаемся в дом… На столе в ее комнате лежит англо-русский словарь:

- Я читаю произведения Святителя Игнатия и некоторые слова я не понимаю, поэтому и словарь, - поясняет Татьяна Александровна.

Мы прощаемся. Скоро она снова поедет поездом до Москвы, потом полетит до Дубаи, оттуда в Австралию…

«Вот хорошо бы сама Татьяна Александровна Ватсон написала о своей жизни, о Брянчаниновых, об усадьбе», - думаю я, слушая ее рассказ.

- Я начала писать мемуары, дошла до 1959 года. Все время себе говорю, что надо сесть и дальше писать, но не нахожу время, - говорит вдруг она.

Татьяна Александровна, напишите!

Она машет рукой с крылечка, похожего на деревенский магазин дома…

 

ПОВЕСТЬ – РЕКА (о повести Любови Даниловой «Каменная птица папороть»)

ПОВЕСТЬ – РЕКА
(о повести Любови Даниловой «Каменная птица папороть»)
http://www.proza.ru/2016/02/25/1401

     В детстве я мечтал стать археологом… Или палеонтологом… И многие мои знакомые, теперь уже взрослые, мечтали  в детстве о том же. И сдаётся мне, что это «обычная» мечта едва ли ни каждого нормального  мальчишки. И, вряд ли ошибусь, если скажу, что и многих девчонок…  Это же так интересно – находить на берегу речки или в куче песка камушки с отпечатком ракушки  или листа папоротника. Держишь в руке такой камень и думаешь – сколько же миллионов лет назад эта ракушка была живой?..  И отступает время и наступает вечность…
     А потом мальчики и девочки вырастают и в большинстве своём, конечно, не становятся палеонтологами, но мечты детские с некоторыми из них остаются на всю жизнь. Наверное, и  автор повести «Каменная птица папороть»  – Любовь Данилова – из таких девчонок.
     Итак – её повесть для тех, кто выросли и не стали палеонтологами. Ещё эта повесть для тех, кто любит приключения и тайны. Ещё – для тех, кому интересно познакомиться с одной из крупнейших рек Русского Севера – Сухоной. Ещё – для тех, кто имеет слух на слово. Для тех, кто любит хорошую литературу…
     Конечно, одной детской мечты об экспедициях и находках мало для написания такой повести. Да и повесть не только (и даже не столько) о палеонтологии, хотя и посвящена она «… выдающемуся учёному-палеонтологу Владимиру Прохоровичу Амалицкому и его супруге Анне Петровне – одной из первых женщин-геологов».
     Для написания такой повести нужен талант, нужны знания, нужен упорный труд… Всё это сошлось в данном случае.
     И получилась повесть, как сама река Сухона, на которой и происходят события, то спокойная, медлительная, то вдруг стремительная, то подводные камни поджидают, то, после  опасного «перебора», снова спокойное течение повести-реки…
     Плывут по Сухоне сначала на пароходе, потом на лодке супруги  Амалицкие. Владимир ищет «окаменелости», его жена Анна старается во всём помогать мужу, понять его науку.  А вокруг дикая природа (автор мастерски показывает пейзаж), люди – купцы, крестьяне… Мальчишка Санька, может, в будущем продолжатель  дела профессора, таинственный Микола Васильевич Туман – то ли хранитель клада, то ли сам Хозяин реки, тотьмичи-гребцы, пассажиры парохода, изгой-разбойник Баляга… Все герои зримы, все говорят своим языком, диалоги в повести естественны. Диалектизмов много (в том числе и в авторской речи – вот тут, пожалуй, и перебор есть), поэтому весьма уместен и словарик диалектных слов в конце повести…
     Кто же главный герой повести? Не Амалицкие, не Санька, никто из других действующих лиц. Главный герой – река, её берега, перекаты… Время, застывшее в известняке в виде «перьев птицы папороти».
    Видно, что Любовь Данилова серьёзно готовилась к работе над повестью, читала краеведческую и научную литературу, изучала карты…
     Я даже, кажется, знаю, какую именно краеведческую литературу читала автор. Недавно я познакомился с работами замечательного краеведа из деревни Усть-Печеньги Тотемского района Вологодской области Александра Кузнецова, и в частности с альманахом «Сухона», где и опубликованы его статьи. Благодаря содержательным статьями и очеркам Александра Кузнецова, многое в повести Любови Даниловой (названия и описания речек, деревень, «переборов» и т. д.) мне уже было знакомо.  И это, по-моему, очень хорошо, что работа краеведа находит своё продолжение в художественном произведении. Впрочем, наверняка, Любовь Данилова читала и других авторов, да и сама, будучи устюжанкой по рождению и месту жительства,  знает с детства местные легенды и поверья, которые так органично вплетены ею в ткань повествования.
     События повести происходят, видимо, в начале двадцатого века, и оттуда, из более чем столетней давности, в день нынешний направлены слова профессора В. П. Амалицкого: «Вот побывать бы здесь через столетие! Как изменятся эти места! При таком приросте населения, несомненно, вырастут здесь большие города, по берегам Сухоны проложат удобные дороги, реку перекроет система плотин и шлюзов, будет улучшено судоходство…»
     Всё это и ныне остаётся мечтой, только, пожалуй, более трудно достижимой. Судоходство на Сухоне загублено, деревни и сёла по берегам запустели, войны и бесконечные реформы давно уже остановили прирост населения. Край с богатейшей историей и огромными перспективами отброшен в своём развитии на десятилетия назад.
     И всё же верится, что слова профессора Амалицкого сбудутся. И Россия прирастёт не только Сибирью, но и землями Русского Севера, потенциал которых не раскрыт ещё и наполовину…
     Вот ведь и ещё о чем заставила задуматься вроде бы приключенческая и «палеонтологическая» повесть Любови Даниловой.
     Повесть «Каменная птица папороть» обладает и ещё одним очень важным качеством, отличающим хорошую литературу – она зовёт к действию.  Так и вижу я мальчишку (не себя ли?) лет двенадцати, который, вслед за героем повести мальчиком Санькой слушает слова профессора и думает: «Оказывается, собирать камни – совсем и не баловство, да и вообще, камни когда-то были живыми… Мало найдено? Знать, редкостней будет находка. Найти, пусть дивятся». И побежит нынешний мальчишка на берег своей речки, и будет искать «живые камни», а потом, может, и поступит учиться «на палеонтолога» и именно на его долю выпадут самые великие открытия…
     Повесть Любови Даниловой «Каменная птица папороть» опубликована в коллективном сборнике с таким же названием, в котором собраны произведения авторов из Великого Устюга. Я знаю, что пишется и продолжение.
     Жду. И продолжения, и отдельного издания этой замечательной повести.

   

     



     

ПЕРЕМОГАЯ "СУЩИЙ АД ЗЕМНОГО РАЯ"

Перемогая «сущий ад земного рая»

Под настроение вспомнилась поездка к моему другу Борису Лукину
в подмосковное село Архангельское.

В этом селе было когда-то имение знаменитого архитектора Бове и сегодня восстановлен прекрасный храм – творение Бове…

В этом же селе родился и жил Николай Дмитриев. Прекрасный поэт… В чем-то судьба его схожа с судьбой Сергея Чухина (Дмитриев родился в 1953 году, умер в 2005),  тоже из учительской семьи, тоже писать и даже публиковаться в районной газете в школьные годы начал… И домик Дмитриевых, такой же маленький, деревенский, так же, как и дом Чухиных стоит на окрайке остатков усадебного парка (самих усадеб и следа нет там и там)… Только церковь в селе Покровском Вологодского района, где жили Чухины, не сохранилась, а в Архангельском уже несколько лет и службы идут…

Николай Дмитриев

* * *
«Пиши о главном», – говорят.
Пишу о главном.
Пишу который год подряд
О снеге плавном.

О жёлтых окнах наших сёл,
О следе санном,
Cчитая так, что это всё –
О самом-самом.

Пишу о близких, дорогих
Вечерней темью,
Не почитая судьбы их
За мелкотемье.

Иду тропинкою своей
По всей планете.
И где больней, там и главней
Всего на свете.

Ну, правда ведь, чудесные стихи!  И хочется так же, раз уж приходится писать, то – «о самом главном»: о снеге плавном, о близких и дорогих…

И не буду-ка я себя ограничивать «зимними» стихами, пусть будут и «осенние»…

Сергей Чухин

*   *   *
Друзей потянет кочевать,
А ты у осени попросишь
Бумаги лист, оконца просинь
И деревянную кровать.

Листва засыплет водоем,
Придет спокойная погода.
Пройдет скрипучая подвода –
И день потянется за днем.

Настроив душу на добро,
На чистоту лесной бересты,
Понять природу так же просто,
Как птице обронить перо…

А гостил-то я у Бориса Лукина, как же и его стихи тут не вспомнить…

Борис Лукин

***
Колю дрова – зиме навстречу,
Судьбу пытаясь обмануть.
Забудь меня…
И жаром печным
Ласкай тоскующую грудь.
Всю жизнь терзает и морочит,
Такое требуя порой,
Что впору ставить многоточье,
А обходился – запятой.
И вот, по-хитрому –
от печки –
стерпевшись,
продолжаю путь.
Бьёт ангел крыльями о плечи.
И проникает
свет во тьму.
В огонь – дрова,
в огонь – бумага.
Всё-всё
подмогою в трудах….
Пока люблю я это благо -
Земного рая сущий ад.

Жить и перемогать «сущий ад земного рая», а как же иначе! И да помогут нам русская поэзия и… колка дров!

Такое вот настроение нынче…




 
>

Новости
14.11.2018

«Слово против катастроф»

Организаторы: Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, «Литературная газета», «Российский книжный союз»
Прямая трансляция состоится на нашем сайте 16.11.2018 с 14.00 до 16. 00
08.11.2018

Первый день “Диалога Культур”:

Фильмы, дискуссии, немного укропа и эмоции участников

Все новости

Книга недели
Знаем ли мы всё о классиках мировой литературы?

Знаем ли мы всё о классиках мировой литературы?

Мария Аксёнова. Знаем ли мы всё о
классиках мировой литературы?
М.: Центрполиграф, 2018  –
318 с. – 3000 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Макаров Анатолий

Заветные «мрии»

Советская вольномыслящая интеллигенция Украину недолюбливала. Бывало, сообщишь з...

Волгин Игорь

Нигилисты тоже любить умеют

Эти северянинские строки я впервые открыл для себя в далёком детстве. Особенно п...