На крыльях Пегаса

ЁЖИК

Рассказик из цикла «Про жизнь совсем хорошую»


Надо мной, через этаж панельной высотки (говорят, она с профессорско-преподавательским уклоном), живёт неполная семья: хозяйка с дочкой и внучкой.


Внучку я ни разу не видел, зато каждый день слышу, как она резво носится по квартире — никакая шумоизоляция не спасает. Топает ножками так лихо, как если бы это был домашний ёжик, поставленный на довольствие. Попробуй ограничь его в передвижении!


Иногда лежишь на диване и хорошо себе представляешь: вот сейчас Ёжику дали яблоко, и он, довольный жизнью, умчался в дальний угол, где у него наверняка целый склад продовольствия. Спрятал, сверкнул глазёнками — и вновь побежал, и опять слышится этот пробивающий домовое пространство топот...


Больше всего опасаюсь, что когда-нибудь встретятся мне эти неприметные соседи, скажем, возле лифта, и я увижу маленького Ёжика, который на самом деле, в реалиях, уже подрос и вряд ли удовлетворится просто яблоком. Да к тому же разрушит моё представление, мой вымышленный образ, что всегда печально для тех, кто его выдумал.


С этими мыслями я пробирался намедни средь сугробов, которые за одну лишь ночь понаделала ноябрьская метель. На узенькой тропочке, где двоим уже крайне сложно разойтись, я решил уступить дорогу юной первоклашке с ранцем за спиной: сам провалился при этом в безмерную перину, зато услышал от зардевшейся девочки смущённое «спасибо».


Может быть, это и был мой Ёжик: он ощутил себя маленькой женщиной, перед которой в отдалённой перспективе уже расступаются кавалеры…


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Стакан с талантом

Застольное правило для начинающих писателей


В литературе это аксиома: язык делает писателя, к какой бы школе он себя ни причислял, какой бы методы ни придерживался; если язык сочный, образный, музыкальный — читатель с благодарностью примет новое имя.


В этом плане Викентий Вересаев не добился каких-то особенных успехов — с его сухостью, академичностью стиля он не мог быть, разумеется, заметной фигурой Серебряного века. Зато у большевиков литератору повезло больше: словно с неба свалилась Пушкинская премия, присуждённая за переводы древнегреческих поэтов. Затем пожаловали орден Трудового Красного Знамени, а потом и Сталинскую премию первой степени.


Сталинским лауреатом он стал, можно сказать, по выслуге лет, но есть и другое толкование: именно в этот период получила актуальность его старая биографическая повесть «Записки врача». Тогда, в разгар Великой Отечественной войны, проблема медицинских экспериментов над людьми, обозначенная орденоносцем в одной из глав, приобретала новое звучание в связи с бесчеловечными опытами, которые вели нацистские эскулапы над узниками в концлагерях. Отсюда и поощрение, с задержкой в сорок с лишним лет, да к тому же за прозу из другого мира — факт в советской литературе редкостный, наводящий на некоторые ассоциативные вольности.  


Все эти «тупики», «поветрия», «бездорожья», обозначенные Вересаевым в повестях и романах, могли бы стать его любимой темой и в наши дни, доживи писатель до «светлых» нулевых. Мы не слишком далеко ушли от предреволюционной интеллигенции: больше четверти века блужданий между Сциллой и Харибдой, двумя взаимоисключающими общественно-политическими формациями, и жалкое подражание всё тому же Западу. Чем не пища для пристального изучения действительности?


Нет ничего удивительного в том, что буквально с первых лет существования новой власти вчерашний марксист с учёной степенью кандидата исторических наук становится настоящим мэтром и начинает поучать малообразованную рабоче-крестьянскую молодёжь. До наших времён дошла его лекция для литературной студии с претенциозным названием «Что нужно для того, чтобы быть писателем?»


Ничего практического из рекомендаций и наставлений «безграмотный вятский мужик, безвыездно живший в своей глухой деревушке», или тот же «тёмный фабричный ткач, забитый долгим, тяжёлым и нездоровым трудом», ни при каких обстоятельствах извлечь бы не смогли. Да и что почерпнёт человек из низов, пусть он хоть трижды самородок, из такого, к примеру, совета Вересаева — быть самим собой? Это всё общие слова, грубо говоря, менторский трёп. Но какие зажигательные метафоры его дальше-то, по ходу дела, наполняют:


«Главное — чтоб был свой стакан. Если он есть у вас, если есть хоть маленькая своя рюмочка, то вы — художник, вы вправе сидеть за тем столом, где с огромными своими чашами восседают Гомер, Эсхил, Данте, Шекспир, Гёте, Пушкин, Толстой, Ибсен».


Столь красноречивое наставление для начинающих писателей появилось на свет в голодном 1921 году, и вряд ли кто-либо из партийной верхушки обратил на него должное внимание — не до «рюмочки», был бы хлебушек. У товарища Сталина, который уже вскоре возьмёт персональное шефство над «инженерами человеческих душ», до литфронта ещё руки не дошли. Вересаеву просто подфартило — в противном случае за возвеличивание богемной жизни (к ней, собственно, во все века тяготела писательская братия), ему бы не поздоровилось. Вождь не любил изрядных выпивох, хотя саму процедуру застолья, оставаясь верным кавказскому радушию и гостеприимству, никогда не отвергал.


Да что теперь об этом! Тут и ежу, приходящему иногда на писательские огороды, понятно: чтобы крепко держать гранёный пролетарский стакан (дамам, естественно, можно предложить и хрустальную рюмочку), требуется богатырское здоровье. По силам ли это дело носителям новой культуры, не надорвутся ли они, как случалось со многими буржуазными литераторами, — вот вопрос, который волновал и Горького, и Сталина, когда они вдвоём закладывали в Переделкине единственный на земном шаре Писательский городок. В самом названии подмосковной деревушки уже подразумевался принцип партийности в искусстве, обязывающий авторов включать на полную катушку свой внутренний редактор и тут же переделывать рукопись, если вдруг «что-то пошло не так»…  


Один мой знакомый, предпочитавший проводить лето в Переделкине, как-то поведал, что именно там, под легендарными сводами, ему однажды приснился страшный сон. (Возможно, сказался тот самый злополучный стакан, который на заре советской власти рекомендовалось крепко держать в руках.) Будто бы товарищ Сталин приехал в Дом творчества и тихой сапой, как он это частенько делал, двигаясь почти бесшумно в своих знаменитых сапогах, достал из-за голенища казачью нагайку и начал прохаживаться по меблированным комнатам ко всеобщей панике постояльцев.


Для кого предназначалась публичная порка, догадаться нетрудно: для именитых писателей и кандидатов в оные — других-то ведь у товарища Сталина и впрямь не было!


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

«Люби Россию нежно…»

Монархи собственноручно посвящали русских писателей в героико-патриотическую тему


«Герой нашего времени», милостивые государи мои, если перефразировать Лермонтова, менее всего укладывается в художественный метод реализма, известный как изображение типических характеров в типических обстоятельствах.


Не укладывается по одной простой причине: Печорин — это всё-таки литературная гипербола, но никак не типический образ, обобщённые черты которого якобы были когда-то подмечены Михаилом Лермонтовым. И посыл к роману не более чем приём, используемый для того, чтобы заинтриговать читателя, а заодно и отвести возможные в таком случае обвинения: мол, что скрывать, самого себя тут автор показал, один в один, об этом ещё «неистовый Виссарион», одержимый наш критик, твердил…


Портрет, составленный из пороков

Самая пора решительно отказаться от школьного представления о классическом произведении, которое основано на жизненном опыте опального офицера лейб-гвардии Гусарского полка, дважды переведённого по августейшему повелению на Кавказ. Где в романе Печорин, а где сам Лермонтов — это учёным-филологам ещё предстоит разобрать по атомам и молекулам, отделив факты биографии поэта и его собственный художественный вымысел.


Что ж, провидческому гению такого ранга, как Лермонтов, не позавидуешь: точно на роду ему было начертано непонимание современников, что лишь подтверждал финал земного пути Михаила Юрьевича. Вся беда в том, что знакомые и друзья поэта элементарно не вытягивали на его высоченный уровень (второй номер в русской литературе, впереди Гоголя!), отсюда и возникали все недоразумения: и конфликты, и дуэли.


Но, собственно, кто такой Григорий Александрович Печорин? Прежде всего, русский офицер, который должен служить верой и правдой царю и Отечеству. Нет сомнений в том, что этот литературный герой, метущийся в поисках своего места в жизни, что бы ни случилось, присяге останется верен до конца. Конечно, для боевого «кавказца» Печорин изображён как человек весьма странный («ставнем стукнет, он вздрогнет и побледнеет»), вместе с тем ему позавидует даже искушённый ружейный охотник Оренбургской губернии («при мне ходил на кабана один на один»). Вот только в романе мы чаще видим этого офицера в бытовых поединках с вездесущими амурами: то черкешенку Бэлу в крепость привезёт, то княжну Мери любовной игрой с ума сведёт, то с Верой, видите ли, ещё не до конца разобрался... Ловелас, да и только!


Литературная критика советской поры донжуанский реестр Печорина (кстати, не самый большой для первой половины XIX века) списывала на порочный режим, рассматривая лермонтовского героя как продукт крепостнических отношений. Но царю Николаю Павловичу не на кого было списывать. Он был крайний и потому негативно воспринял Печорина, едва роман вышел из печати.


Что вообще должен был думать император об этом образе, пусть даже и созданном в творческом воображении автора? Только как о чисто литературном «портрете, составленном из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии», как утверждал в предисловии господин сочинитель? Любовные поединки в живописных фазах их развития расписывались почти во всех частях «Журнала Печорина», а героические-то подвиги на Кавказе где? Ведь и у поручика 77-го Тенгинского пехотного полка тоже был свой Валерѝк, достойный высокой боевой награды (вот только поэт её не получил, увы)…


Если уж пушкинский Кюхля, достаточно искушённый в литературном плане, так и не понял, для чего Лермонтов «истратил свой талант на изображение такого существа, каков его гадкий Печорин», что говорить о других современниках? Вот и царь сделал вывод: в нравственном отношении вещь ущербна. «Жалкая книга, показывающая большую испорченность автора», — вынес жёсткий приговор император, прочитав «Героя». В некотором роде Николай Павлович даже оппонировал Лермонтову, поучая цесаревича Александра: «Люби Россию нежно, люби с гордостью, за то, что ей принадлежен и Родиной называть смеешь». Как будто только что узнал в стихотворении «Родина» (в авторской рукописи это «Отчизна») о «странной» к ней любви. Хрестоматийные для нас стихи поэта появились в апреле 1841 года в журнале «Отечественные записки», где сообщалось, что отпускной поручик Лермонтов недавно приехал с Кавказа и что «русской литературе готовятся от него драгоценные подарки».  


В отличие от редакционной братии, сам император «Героя нашего времени» не рассматривал в качестве такого «подарка». Более того, сильно преувеличенный и явно отрицательный образ он невольно принял на свой счёт, наученный горьким опытом печально известного гоголевского «Ревизора»: «Всем досталось, а мне — более всех!»


Но даже если царь «разгневался», это ещё не означало, что уже раскупленный тираж журнала он запретил, хотя первый цензор Империи имел такое право. Вполне допускаю, что чашу весов перетянул на себя «добрый простак» Максим Максимыч, «который и не подозревает, как глубока и богата его натура, как высок и благороден он», или деликатный доктор Вернер. Не Грушницкий же!

Жизнь как служба

       

Итак, надежды государя после прочтения последней журнальной публикации романа Лермонтова не оправдались. А время шло, и казалось, что спрос так и останется без предложения. Но этого всё же не случилось: августейшую потребность в истинном герое Отечества, характере цельном, совершающем подвиги, реализовал уже другой литератор, который тоже начинал военную карьеру в николаевскую эпоху.


Достоверный исторический факт: царь собственноручно разрешил сочинительство артиллерийскому офицеру Льву Толстому. Правда, ограничил его исключительно военным изданием «Русский инвалид», хотя фейерверкер 4-го класса, произведённый вскоре после экзамена в прапорщики, замахивался на большее — выпускать собственный журнал для армейской среды. Похоже, правильно царь поступил, к тому же деньги от продажи помещичьего дома в Ясной Поляне, предназначенные для «Военного листка», Лёвушка быстро промотал. Не сходились звёзды для жизнелюбивого графа на редакторском поприще, да и дипломатией, столь необходимой в издательских делах, он не обладал. Что уж говорить о той рутине, в которую мог бы погрузиться будущий властитель русских дум, отдавая предпочтение чисто военной публицистике? Описания сражений, «подвиги храбрости» и популярные статьи об инженерном и артиллерийском искусстве, — всё это было явно не для него, здесь, как в игральные карты, он тоже перебрал!


«Я смотрю на человеческую жизнь как на службу, так как каждый должен служить», — любил наставлять наследника государь Николай Павлович, а заодно и своих подданных, и это становилось хорошим побудительным мотивом для многих будущих писателей. Служили штабс-ротмистр Алексей Хомяков, штабс-ротмистр Афанасий Фет, инженер-поручик Фёдор Достоевский, генерал-майор Всеволод Крестовский — только в XIX веке военных в русской литературе наберётся полнокомплектный «Взвод», Захар Прилепин подтвердит.  


Молодой Толстой тоже становился в этот славный строй, уже имея за плечами неудачный опыт учёбы в Казанском императорском университете и стойкое желание отправиться за славой на «прелестный Кавказ». Но уже «занималась алая заря» над Дунаем и полуостровом Крым, куда получил новое назначение батарейный командир.

Сама правда — главный герой

Именно там появился и прочно вошёл в отечественную классику цикл «Севастопольские рассказы», где вчерашний юнкер, став прообразом повесы Оленина (повесть «Казаки»), теперь доблестно сражался на бастионах. Он уже не мог ощущать себя «лишним человеком», каким революционно-демократическая критика обозначила людей его типа. А главным героем Толстого, которого автор любил «всеми силами души и который всегда был, есть и будет прекрасен», становилась сама правда: начинающий литератор впервые об этом заявил читателям в рассказе «Севастополь в мае».


Легенда гласит: царь-реформатор Александр Николаевич, вступивший на престол в 1855 году, после «Севастопольских рассказов» так расчувствовался, что строго-настрого наказал отцам-командирам беречь от какой-либо потенциальной опасности даровитого автора. «Севастополь в декабре месяце» вообще имел у публики грандиозный успех, рассказ особо отмечал сам государь, распорядившись перевести его на французский язык и срочно напечатать в русском журнале «Север», что выходил в Брюсселе.    


По большому счёту, для поругаемого ныне Льва теперь уже венценосный сын Николая Павловича становился тем «крёстным отцом», который стимулировал автора к созданию в отдалённой перспективе эпопеи «Война и мир», самого сильного русского романа в истории мировой литературы. Выходит, не зря пророчествовал маститый прозаик Алексей Писемский, ознакомившись с одним из крымских произведений пока ещё скромного артиллериста: «Этот офицеришка всех нас заклюёт, хоть бросай перо».    


Конечно, и в блестящем романе Льва Толстого самоедства у героев вполне хватает, и писатель без стеснения воздаёт по заслугам титульной нации за самоуверенность и самоуспокоенность, но когда Родина в опасности, до рефлексии ли? Война и внешний враг Отечества — эти два критических обстоятельства всегда кристаллизуют русский национальный характер, в какие бы одежды ни рядился его представитель и как бы его ни называли потом ангажированные литературные исследователи.


Эх, Россия-матушка, куда несёшься-катишься? Побеждая врага внешнего, ты пасуешь перед врагом внутренним, каким во все века у нас выступает чиновно-бюрократическое сословие. Вот «герой нашего времени», вот кто множит пороки Отечества, и это, увы, далеко не гипербола литератора Лермонтова!


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Подъёмная сила Гоголя

И тогда Никоша предъявил свою «Женщину»…


На дне большого дорожного чемодана, с которым стремительно мчался в Санкт-Петербург выпускник Нежинской гимназии высших наук, наконец-то ставший коллежским регистратором, лежало…


Я больше чем уверен, что там находилось настоящее сокровище. Да и как же иначе? Разве юношеское эссе «Женщина» не явилось поворотным в судьбе малоросса, возжелавшего разом покорить столицу огромной Российской империи? Эту небольшую по объёму вещицу молодого Гоголя в самом начале 1831 года опубликовала «Литературная газета», и её редактор Антон Дельвиг счёл необходимым ввести начинающего автора в узкий круг близких друзей Пушкина.


Случай почти беспрецедентный: никому не известное провинциальное дарование, может быть, и гений, но покамест «вещь в себе», знакомится не только с Жуковским, Плетнёвым — с самим «солнцем русской поэзии»! Если в первой половине девятнадцатого века и существовал этот литературный Олимп, где тоже присутствовала негласная иерархия, то Александр Сергеевич Пушкин там занимал определённо высокую ступеньку. Но зачем ему безызвестный южный помещик? Что мог Гоголь предъявить Поэту и для знакомства, и в качестве пропуска в большую литературу?


Гоголеведов разных времён и народов, похоже, всегда смущало это странное обстоятельство. Начинающий писатель ещё завершал «Вечера на хуторе близ Диканьки» и мог представить Пушкину только свою «Женщину», впервые явленную читателю под настоящим именем автора: «Н. Гоголь». Дальше список опубликованных сочинений без нарочитых псевдонимов в «Литературке» и «Отечественных записках» резко обрывался, и неужели одного эссе было достаточно для первого, пусть и шапочного знакомства?


«Мы зреем и совершенствуемся, но когда? когда глубже и совершеннее постигаем женщину, — утверждал в своём витиеватом сочинении мелкопоместный господин сочинитель. — Она поэзия! она мысль, а мы только воплощения её в действительности».


Эстетический идеал молодого писателя был поистине неземным, женщина для Гоголя выступала в качестве подъёмной силы, столь необходимой для дерзкого полёта фантазии и вдохновения. Повесть «Невский проспект», которая вышла в свет через несколько лет, хотя замысел её возник намного раньше, уже к началу знакомства с Пушкиным, лишь закрепила на бумаге это представление:


«А какие встретите вы дамские рукава на Невском проспекте! Ах, какая прелесть! Они несколько похожи на два воздухоплавательных шара, так что дама вдруг бы поднялась на воздух, если бы не поддерживал её мужчина: потому что даму так же легко и приятно поднять на воздух, как подносимый ко рту бокал, наполненный шампанским».


Женщина, если строго следовать за Гоголем, — это «красавица мира», «венец творения»: столь романтический, выдуманный им с юности образ стал вполне реальным, когда появилась перед ним «черноокая Россетти», та самая великосветская землячка Александра Смирнова-Россет, роль которой в жизни Николая Васильевича просто неоценима. Это она, блестящая фрейлина императрицы Марии Фёдоровны, хлопотала за будущего классика, двигала в печать скандального «Ревизора» и противоречивые в оценке современников «Мёртвые души».


Произошло литературное чудо: «Женщина» Гоголя материализовалась!

Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

То, что осталось

Запоздалое признание в симпатии к берету


Ещё в школьные годы из всех головных уборов я почему-то облюбовал берет, не сильно задумываясь над тем, что это французский символ.


Но Франция мне действительно нравилась, с третьего класса, с «Трёх мушкетёров», прочитанных на зимних каникулах залпом, за несколько дней. Я забросил все лыжные прогулки и возлежал на русской печке, натопленной жарко-жарко; она не только лихо пожирала берёзовые дрова, но ещё и разжигала моё пылкое воображение, и я с лёгкостью окунался в загадочный семнадцатый век.


Из молоденькой пихточки, срубленной в лесу, я изготовил рапиру, фехтовал у дровяника смолистым оружием сначала один на один, а на переменах — с ровесниками (тогда шли в ход обычные деревянные линейки), и мне казалось, что сам граф де Ла Фер снимает длиннополую шляпу с перьями перед юным обожателем с Вятских увалов. А ведь как не хотели некоторые, чтобы ученик третьего класса взял в руки этот вечный, но всё-таки взрослый роман! Одна из старшеклассниц, что помогала выдавать книги в сельской библиотеке и воспротивилась моему раннему выбору (не в коня, мол, овёс), в процессе прочтения сразу же превратилась в злонамеренную леди Винтер. Не видать бы мне Дюма, если бы не заступилась сама библиотекарша. Я был у неё на хорошем счету, всякий раз умиляя её обязательными пересказами прочитанных книг, пока окончательно не вошёл в доверие и был от этого испытания в последующем освобождён.


Думаю, что именно мушкетёрская шляпа, которую я вскоре изготовил из ватмана, покрасив её тушью в цвет печной сажи, с приходом весны запросто могла бы сойти за излюбленный головной убор, но уже катило стремительно лето. Я гонял на велосипеде по пыльным просёлкам — особенный восторг был, когда дорога уносила под горку, и здесь никак не годилась ни самодельная шляпа, ни даже ученическая фуражка с лакированным козырьком как некий отголосок старой доброй гимназии (школьную форму с суконной гимнастёркой я ещё застал). При первом же встречном ветре, не говоря про постоянные ухабы, всё это добро с моей отчаянной головы моментально снесёт!


Уж не помню, кто из взрослых мне подсказал, что почти незаменим в подобных случаях берет, а только вскоре я в нём и щеголял. Фетровая вещица, похожая на блин, сразу же пришлась по душе — волосам было удобно, они не потели и не пылились. Только хвостик на макушке поначалу несколько раздражал, но ради того, что этот берет был гордостью Франции, мелкую деталь можно было опустить. К тому же в беретах с помпоном разгуливали ещё и моряки многих флотов, а следом за мушкетёрами моим новым кумиром становился романтический капитан Блад, настолько сильно поманила его океанская одиссея; классе в пятом я решил непременно стать кинорежиссёром, чтобы экранизировать всё то, что за это время успел прочитать. Мне как будто кто-то осторожно нашёптывал: люди искусства, они же все предпочитают элегантный берет…      


Так зачем же сейчас, даже вчерне не воплотив детскую мечту, я купил себе жёсткую кепку? Точно лишил себя свободы, а глаза — кругозора, потому что приходится натягивать козырёк почти по самые брови, чтобы не сорвал ненароком ветер. А ведь и требовалось-то всего ничего: просто всмотреться в далёкое детство — это самое яркое, что осталось.


Вот в затенённом зале воспоминаний быстро крутится единственный в своём роде художественный фильм, снятый в цвете исключительно по событиям моей юной жизни, а совсем не по мотивам чьих-то произведений.


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК  

Шуточка частного пристава

Как бились за гоголевский «Нос»


Исследователи утверждают: ни одна повесть Гоголя не резалась цензорами в таком количестве и с такой изощрённостью, как совсем небольшой по объёму «Нос».


Автор и сам предвидел, что текст будут кромсать, потому и отправил сопроводительное письмо, адресованное Михаилу Погодину, одному из отцов-основателей журнала «Московский наблюдатель». Для этого нового издания Гоголь и написал «особенную повесть», став одним из первых русских классиков в популярном ныне жанре фантасмагории. И что же Николай Васильевич пытался предвосхитить?


«Если в случае ваша глупая цензура привяжется к тому, что Нос не может быть в Казанской церкви, то, пожалуй, можно его перевести в католическую, — сообщал писатель. — Впрочем, я не думаю, что она до такой степени уже выжила из ума».


Непосредственно до ножниц московской цензуры «Нос» так и не дошёл, редакция журнала отказалась его печатать по причине «пошлости и тривиальности». Что касается обвинений, в литературной жизни того времени «носология» и впрямь зашкаливала: вначале был переведен с немецкого «Карлик Нос» Вильгельма Гауфа. Затем появилась «юмореска» «Похвала носу» другого немца, Генриха Цшокке, и в этой связи самобытный создатель «Миргорода» коллегам по цеху уже не казался столь оригинален. Трепетное отношение к своему выдающемуся органу обоняния, от природы свойственное тонкой натуре малороссиянина, как-то во внимание не принималось.


Понял Гоголя с его «носологией» только великий Пушкин, он и реанимировал сатирическую повесть, в которой другие увидели всего лишь бытовой анекдот и обычный фарс. Автор запретного «Медного всадника» тоже имел свои счёты с Санкт-Петербургом, далеко не идеализируя северную столицу. Не только ведь августейшему истукану грозил Евгений: «Ужо тебе!», а заодно и тому самому месту, где развернулась фантастическая погоня за маленьким человеком.


В сентябре 1836 года «Нос» появился в «Современнике», и теперь уже Пушкину, как и предполагал автор, пришлось отстаивать повесть от купюр. Разумеется, Казанский собор или другой храм, где по ходу сюжета объяснялся майор Ковалёв с важным Носом, пребывавшим в ранге статского советника, не могли быть местом действия. Чиновник всегда один и тот же — в Российской империи он тоже жил по принципу: лучше перебдеть, чем недобдеть. Волею трусливого цензора Александра Крылова, бывшего профессора Санкт-Петербургского императорского университета, беседу с тем, кто «сам по себе», предусмотрительно перенесли в Гостиный двор.        


Исчезли намёки на мздоимство квартального надзирателя и участкового пристава (частного, если по Гоголю), а вот пристрастие к государственным ассигнациям полицейского чина, «большого поощрителя всех искусств и мануфактурностей», на удивление осталось:


«Это вещь, — обыкновенно говорил он, — уж нет ничего лучше этой вещи: есть не просит, места займёт немного, в кармане всегда поместится, уронишь — не расшибётся».


И здесь опять же Пушкин настоял: он, по меткому выражению одного из друзей, «выводил Гоголя в люди», но потребовался коллективный вердикт Санкт-Петербургского цензурного комитета на эту безобидную «шутку», полицейский, так сказать, фольклор. Страж порядка в повести вроде и ни при чём: виной всему злые, инфернальные силы! По сравнению с коллежским асессором Ковалёвым он даже безгрешен, этот пристав, зато майор, который, уже с обретением органа, вернулся к своему любимому занятию — преследовать на Невском проспекте «решительно всех хорошеньких дам», — это и есть «распутник, вступивший в сговор с великим Искусителем».


Главная и потаённая идея Гоголя получила ювелирную огранку в двадцатом веке у Анри Труайя. Русский француз убеждает нас: здесь, в Северной Пальмире, «сатана дробит лица, надевает на кусочек плоти треуголку, заставляет жить на широкую ногу пару ноздрей, жалует почётное звание обрубку и так сильно возмущает ум честных горожан, что никто не находит что сказать».


Безусловно, за подобную сатиру на современное общество редактору «Современника» стоило биться, и Пушкин, в отличие от многих, это хорошо знал. Ведал бы о том боязливый цензор Крылов — тризну бы себе заказал!


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Попаданец из Варшавы

Олигархи тоже предсказывают

«Моя мечта — стать Ротшильдом», — возможно, именно так думал не только герой романа «Подросток», но ещё и мальчик из большой еврейской семьи, жившей в столице Царства Польского. Счастливое стечение обстоятельств — и к моменту появления этой русской классики Иохан Станиславович Блиох (1836-1901) был уже влиятельным банкиром, сделавшим карьеру на железнодорожном буме, охватившем просторы Российской империи.

Переместившись из Варшавы в Санкт-Петербург и приняв христианство, Блиох выбрал всё же кальвинизм, а не православие. Потребовалось ради женитьбы снова сменить вероисповедание, став на этот раз уже католиком, — Иохан Станиславович особо не рефлексировал.  

Финансовый магнат был абсолютно уверен, что деньги могут всё, в том числе и совершать путешествия во времени.

Прикупив целый легион военных специалистов в разных царствах-государствах и даже среди офицеров русского Генерального штаба, Жан Блох, как его прозвали в зарубежной среде, решил выпустить многотомный труд под названием «Будущая война в техническом, экономическом и политическом отношениях». Уникальная работа увидела свет в 1898 году, за 16 лет до начала Первой мировой. Это был, пожалуй, первый случай группового заавторства в России: на книгу с использованием методов математической статистики волохали литературные негры, а лавры пожинал один «француз». Менеджер очень эффективный, ничего не скажешь!


Когда же этот труд, состоящий из шести томов, увидел свет в петербургской типографии Ильи Ефрона, шуму он наделал немало.


Дело дошло до Государя, но остракизмам предприимчивого «публициста», впрочем, подвергать не стали, хотя среди сомневающихся в авторстве Блиоха был и большой сановный человек Сергей Витте. Более того, работу даже представили к Нобелевской премии. Понятно, что в силу пацифистских выводов и актуальности темы в связи с предстоящей Гаагской мирной конференцией (1899).


Предсказание о том, какой будет новая мировая баталия в плане военного искусства, ломало многие представления генералов и фельдмаршалов разных стран:


«В следующей войне все зароются в траншеи: лопата станет для солдата столь же необходима, как и винтовка».

Пойдут «многодневные бои за клочок земли», снится важность штыковых и кавалерийских атак, возникнут протяжённые фронты, опутанные колючей проволокой, а для прорыва в случае наступления будут использоваться отравляющие газы.

 
Блиох и соавторы предрекали: на театре боевых действий появятся самоходные артиллерийские «панцирные лафеты, неуязвимые для пуль, осколков и лёгких гранат». Это уже потом закрытые бронёй чудовища назовут танками, а эффект их воздействия стает не только чисто устрашающий, психологический, но и стратегический — знаменитые мобильные «клещи» генерала Гудериана.

Нобелевский номинант смело перепрыгивал аж целые десятилетия, он точно сквозь «магический кристалл» заглянул уже и во Вторую мировую, предсказав появление грозной авиации:

«Кто овладеет воздухом, тот захватит неприятеля в свои руки, лишит его путём уничтожения мостов и дорог транспортных средств, сожжёт его склады, потопит флот, сделается грозою для его столиц, лишит его правительства, внесёт смятение в ряды его армии и истребит последнюю во время битвы и отступления».


Но чудеса военной техники — это ещё куда ни шло, а ведь «попаданец» (так сейчас модно называть предсказателей будущего) прогнозировал самые худшие перспективы именно для страны своего пребывания:


«Будущая война скажется на России болезненнее, чем на других участниках конфликта. Из-за войны неимоверно возрастёт вероятность возникновения голода, волнений и в итоге революции».

Говорят, этот политический прогноз для России, представленный в последнем томе столь объёмного труда, Блиох готовил уже сам, выступая в качестве писателя-фантаста. А по-другому к его картинам грядущих событий в обществе и не относились. И всё же Гаагская мирная конференция (в состав русской делегации Иохан Станиславович был включён неофициально) сработала на упреждение, запретив использование разрывных пуль и снарядов, «имеющих единственным назначением распространять удушающие или вредоносные газы». Технические новшества порой воспринимаются намного легче, чем возможные политические изменения в обществе и мироустройстве. Да ведь и социалистов-утопистов в самом конце XIX века во всех странах хватало, в том числе и практиков насильственного воплощения этих учений в жизнь.


Почему-то считается, что первым предвестником бури был Пётр Дурново, отправивший свою записку Государю буквально в канун Первой мировой. Не он один, военные тоже заглядывали в будущее, просчитывали возможные варианты, но старались держать своё мнение при себе, а если пытались его обнародовать, то лишь под чужим именем. Резонно: финансового воротилу вряд ли куда задвинешь, а вот какого-нибудь поручика в самый дальний гарнизон запросто отошлют. Жаль, мы так и не узнаем фамилии тех русских офицеров, кто помог олигарху
XIX века получить мировую известность и чуть было не предупредить Первую мировую войну.


Вскоре после смерти Блиоха на его родине, в деревушке возле польской столицы, появится ещё один ясновидящий — Вольф Мессинг, но это будет уже природный дар, а не денежный мешок. Ох уж эта Варшава!..


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Многое в малом

Блогосферные наброски о том о сём


КНИГОЛЮБАМ НА ЗАМЕТКУ (Библиографическое).

После экстравагантного эпизода в финале футбольного мундиаля Наде Толоконниковой со товарищи можно смело приступать к написанию второго тома мемуаров под названием «Унесённые с поля».

Первый том «Поющие в храме» вот-вот выйдет в свет. Не пропустите!        

                                                          ***

КОМПЕНСАЦИЯ (Из дневника).

14 июля 2018 года. Взятие Бастилии можно компенсировать только взятием Парижа.

                                                          ***

ОТ ПОЭТА К ПОЭТУ (Окололитературное).

Как сказал один поэт, «в России надо жить долго». А другой поэт его дополнил: «лучше жить в глухой провинции у моря».

От поэта к поэту: так и жизнь проходит!

                                                           ***

ИТОГИ ДВУХ РЕВОЛЮЦИЙ (Историческое).

Большевики выпили все соки из русского крестьянства, а необольшевики ликвидировали его как класс.

                                                           ***

ПТИЦА ЕГО ГЕРОЯ (Окололитературное).

Встретил сороку-белобоку, и вот какие мысли возникли в связи с этой птичкой, болтающей на деревце о том о сём. У неё не только длинный хвост-планировщик, но ещё и длиннющий язык. Трещит без умолку, и ведь не запретишь — хочешь не хочешь, а приходится слушать эти пустые разговоры.

Гоголь, как мне кажется, в полном объёме унаследовал «птичью» фамилию, да к тому же удосужился родиться в Сорочинцах, под самым что ни на есть сорочьим знаком. Как тут не станешь автором «Ревизора» с его бравым столичным хвастуном, вечно живым Иваном Александровичем Хлестаковым!

Лучше всех литературных героев болтает и порхает, порхает как сорока по Руси-матушке: «Я везде, везде…»                                                            

                                                             ***

ПЕРВЫЙ ПРИЗНАК (Графологическое).

Человек, имеющий альтернативный вариант собственной подписи, есть неординарная личность.                                                              

                                                             ***

ТОТ ЕЩЁ ГУСЬ! (Афористичное).

Что возьмёшь с нашего Гуся, если с него абсолютно всё — как с гуся вода?

                                                             ***

МАДАМ LIBERTE (Заупокойное).

Свобода слова и собраний у нас скоропостижно скончалась и лежит сейчас пропылившимся раритетом где-нибудь на полках в «Ельцин-центре».

И поделом ей, постсоветской мадам Liberte!

                                                              ***

ВТОРОЙ ВАЖНЕЕ ПЕРВОГО (Методологическое).

У нас очень часто задаются традиционно русским вопросом: «Что делать?», а ведь ответ уже практически содержится при иной его постановке: «Почему?»

                                                              ***

НЕХОРОШИЙ ОТЗЫВ (Фразеологическое).

«Если мне не изменяет память…» — с чьей же это зловредной подачи человек собственную память сделал гулящей? Нехорошо так отзываться о памяти!

Вот она и мстит, как только представится подходящий случай…                                                              

                                                               ***

НОВОДЕЛ (Сословно-иерархическое).

Олигархи — это дворяне сегодня: через какую-то сотню лет сословность в России повторилась как пародия, как жалкий фарс.                                                                

                                                               ***

ГРАФ, ГРАФИНЯ И БЕДРО (Окололитературное).

Наш могучий Лев, зеркальное отражение русской революции, восхищался Пушкиным, его умением выстроить начальную фразу, увлечь читателя своей напористостью: «Гости съезжались на дачу».

Но один графоман (если следовать Штильмарку), отбывая срока в комарином краю, даже Пушкина превзошёл: «Граф держал графиню за бедро». Зек тоже Александра Сергеевича почитывал...

                                                               ***

ВТОРОЕ ДЫХАНИЕ (Из цикла «Мрачный юмор наших светлых годов»).

Если вы, всё ещё находясь в здравом уме и твёрдой памяти, странным образом замечаете, что в организме вдруг открывается второе дыхание, считайте, что вас уже начинают подключать к аппарату ИВЛ*.

___________

*ИВЛ — медицинское показание принудительного характера; в деспотических режимах, главным образом странах Востока, предназначено для поддержания тонуса народных масс, опечаленных противоречивыми слухами о здоровье Правителя в очень неспокойный период с определением Преемника.            

                                                                 ***

РОЛЬ (Из дневника).

Романтический француз Экзюпери, представитель совершенно другой культуры, основательно развеял все нынешние представления об успешности и карьерном росте, без чего, как теперь уверяют, немыслимо благополучие отдельно взятого человека:

«Когда мы осмыслим свою роль на земле, пусть самую скромную и незаметную, тогда лишь мы будем счастливы».

Кто писателю продиктовал эту мысль? Маленький принц, который как ангел пролетает над нашей планетой и не знает в пути границ!

                                                                 ***

ДОБРОЕ СЕРДЦЕ (Жалостное).

Жила-была старушка, она любила кормить голубей. А когда умерла и её пришли проводить в последний путь, соседи дивились: стольких птиц, которые, точно по команде, облепили ближайшие тополя и по-своему тоже прощались с покойной, не было в том дворе никогда.

Кормите пернатых, они помнят доброе сердце!

                                                                  ***

МИНИН И ПОЖАРСКИЙ (Многозначительное).

Учредив новый праздник — День народного единства, власть явно недооценила метафизический его смысл.

В октябре 1612-го народ УЖЕ не безмолвствовал, он шёл за купцом Мининым и князем Пожарским. Кто сомневается, никуда они из России не делись: если хорошо попросить — точно придут!                                                                  

                                                                   ***

УЖЕ НЕ ДВОРЯНЕ! (Неоязыческое).                                        

Ангажированные социологи обозначили три главных исторических симпатии нынешних россиян, три главных кумира: Пушкин — Сталин — Путин.

Пушкин, «наше всё», действительно сделал величайшее дело — «посвятил всю нацию в дворянское достоинство: его чувство свободы и чувство чести стало национальным достоянием», — так вполне справедливо считал большой русский философ современности Александр Панарин (не путать с конспирологом и богатеньким хоккеистом).

Сталин же, понимаемый иногда ещё и как бич Божий, поскольку выщелкал прежних разрушителей храмов, всю нацию всё-таки закрепостил. Особенно беспаспортное колхозное крестьянство, бόльшую часть страны.

Что касается Путина, это пока не история (да и хвалят у нас по традиции только действующих властителей), но одно уже можно сказать: всех нас ещё при Ельцине записали в купеческое сословие, которое в наши дни плавно разделилось на две неравных купеческих гильдии: сверхбольшую и сверхмалую.

Хоть это и повышение (из крепостных-то!), но не «ласкает слух оно»…

Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК                                              

Орёл над городом

В какой карете прошлого мы пытаемся уехать?


Невероятно, но факт: создание обелиска в честь Томского пехотного полка, воины которого героически полегли на Курганной батарее в день Бородинского сражения, несколько лет тому назад инициировал Томский областной Совет ветеранов. То есть именно та общественная организация, где дальше увековечения памяти участников Великой Отечественной войны, как правило, не идут, поскольку такая задача по Уставу не прописана.


Может, у нас и впрямь что-то меняется в сознании, если даже ветераны, эти последние из могикан социализма, прониклись благородной идеей исторической справедливости и воздают дань уважения всем, кто в разные годы и при различных формах государственного устройства, включая ненавистную для кого-то Российскую империю, защищал Отечество?


И пусть пока почину томичей другие города Сибири не очень-то следуют (раньше Енисей вспять потечёт, чем власти в Красноярске на подобное отважатся). «Радуйся малому — тогда и большое придёт», — так, кажется, учил своих подданных царь Пётр Великий, и они одерживали виктории.


В этой связи хотелось бы ещё раз обратиться к знаковым, на мой взгляд, высказываниям ветерана Службы внешней разведки РФ и генерал-лейтенанта государственной безопасности Леонида Решетникова:


«Появилось понимание, что мы на подвигах нашего народа в Великую Отечественную войну, на одной победе не можем строить нашу историю, наше государство, наше прошлое, наше идейное воспитание. Этого явно недостаточно для такой страны, как Россия».


Для Томска это стало именно так, хотя губернатор Сергей Жвачкин, открывший финансирование монумента, вроде бы и не служил во внешней разведке. В конечном итоге некогда заброшенный сквер в исторической части города с появлением величественного памятника стал той самой машиной времени, с помощью которой можно запросто оказаться на Курганной батарее, где насмерть стояли пехотные батальоны Томского полка — «стальная масса, объятая пламенем». Исколотый штыками был пленён и шеф пехотного полка генерал-майор Пётр Лихачёв, усмиритель Кавказа, дважды георгиевский кавалер.


Когда Наполеон, восхитившись мужественным поведением раненого противника, приказал вернуть Петру Гавриловичу шпагу, русский генерал молвил:


— Плен лишил меня оружия, и я могу его принять обратно только от моего государя императора…


Нынче в томском сквере особенно пророчески звучат слова русского царя Александра Павловича, выбитые у подножия памятника, что гордо взметнул в небо и распростёртого орла, и непобедимый русский штык: «Славный годъ сей минулъ, но не пройдутъ содъянные въ нёмъ подвиги».


Нет, что бы там ни утверждали, а всё-таки не зря оказался во граде Томском легендарный сибирский старец Фёдор Кузьмич, причисленный Русской православной церковью к лику святых. Это сам император и былЪ!


Глядя на этот памятный мемориал, невольно думаешь: зачем нам какие-то сомнительные «доски Маннергейма», если в истории России-матушки столько славных героев, чья доблесть вызывает бесспорное уважение и нравственный образец для потомков? Томичи, кстати, не так давно увековечили память поручика Марии Бочкарёвой. Гранитный валун с мраморной плитой, на которой изображена воительница, установлен в ограде сельского храма, прихожанкой которого была будущая героиня Второй Отечественной войны и участница Белого движения.


С аналогичным предложением об установлении памятного знака в губернском Красноярске, где Бочкарёву расстреляли в подвалах ЧК, вышли к властям сибирские историки, но их идею дружно похоронили. Так случилось и с возвращением архипелагу Северной Земли его исконного названия, данного первооткрывателем Борисом Вилькицким, — Земля Императора Николая II.


Впрочем, это уже топонимика, а с ней, равно как и с символикой, в новой России просто наваждение какое-то. По улицам Робеспьера и Диктатуры пролетариата мы пытаемся куда-то двигаться, громко, во всю Ивановскую, кричим на разных форумах: «Вперёд, Россия!», на деле оставаясь всё в той же карете большевистского прошлого.


Не окажется ли так, что под разговоры о политической целесообразности и «национал-предателях» вдруг вынырнет из-за угла не карета прошлого, а печально известный «воронок», но уже в рыночно-карикатурном, конечно, исполнении?


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Константиновский рубль

Нравоучительный рассказ со счастливым концом


Всю ночь на субботу лил тёплый дождь, он прихватил и утро, сделав улицу пустынной. А когда стих, первым, кто показался из подворотни на свет божий, был чёрный бродячий пёс. Он потянулся, широко зевнул и предъявил городу и миру свой огромный красный язык.

«Красное и чёрное», — глядя на собаку, мог бы, наверное, подумать Пашка Деньгаев, таксист средних лет, который промышлял частным извозом и возвращался с ночной смены. Но Стендаля Пашка не читал, ему больше нравились приключенческие романы, где что-то усиленно разыскивали: золото, клады или ещё какие-либо сокровища, спрятанные в клети какой-нибудь старинной крестьянской избы, — это уже и не суть важно.

— С такой фамилией, Пашка, ты обязательно что-нибудь найдёшь, — говорили Деньгаеву на стоянках коллеги-конкуренты, такие же, как он, ловцы редких пассажиров, не очень-то баловавших поездками частника.

Пашка верил, что так оно и будет. Не всё же ему гнуть спину, горбатиться: непременно должно быть везение, фарт!

Впрочем, одно сокровище он уже нашёл. Это была Алина, молоденькая продавщица из супермаркета, которую скорее можно было назвать приходящей любовницей. От маленькой Пашкиной квартирки у неё были ключи, и появлялась она обычно с пятницы на субботу, оставаясь в гостях все выходные. За это время Алина успевала убраться и привести в порядок холостяцкое жильё.

В субботу и воскресенье Пашка Деньгаев на работу не выезжал: это был его и Алины личный уикенд, покушаться на который никто не мог, не имел права.

Но сегодня Алины почему-то не оказалось, и Пашка с удивлением закрыл за собой дверь, не обнаружив у порога привычных женских туфелек. На кухонном столе лежала записка, от которой застучало в висках: «Паша, у меня встреча с цыганом. Я тебе скоро позвоню».

— Нет уж, красавица, это я сейчас позвоню и скажу всё, что я о тебе в данный момент думаю!

Мысль, что крохотные туфельки могут перекочевать в цыганскую кибитку, заставила Пашку через полчала лететь по тому адресу, который назвала маленькая интриганка. С собой он прихватил и шесть тысяч рублей, необходимых якобы для какой-то сногсшибательной покупки. На всякий случай: с чего вдруг он должен расставаться с приличной суммой?

Деньгаев подогнал автомобиль, когда Алина одна-одинёшенька сидела в скверике и время от времени озиралась по сторонам: цыгана рядом не было!

— Он придёт, обязательно придёт, — забормотала Алина и добавила в пикантную ситуацию ещё больше огня.

«Алина, сжальтесь надо мною», — мог бы, наверное, произнести Деньгаев, если бы знал эти классические строчки, но этого не случилось. Ещё немного, и Пашка ринулся бы на свою подружку с кулаками.  

Чтобы вкратце пересказать подробности происшедшего, девушке пришлось перейти на шёпот — к месту встречи приближался чернявый герой дня. Пашка понял одно: у цыгана клад, который предлагался по дешёвке. Почему Алине? Сделку цыган выторговал ещё вчера, прямо у кассы супермаркета. Там же он и показал девушке образец товара — зажатый в ладони царский рубль.

Заметив некоторое замешательство подошедшего парня, Деньгаев решил перехватить инициативу:

— И что за фамильный клад у тебя? Ну-ка покажи!

Отступать цыгану было некуда. Искорки в его чёрных глазах, наверное, сверкали не так, как блеснуло серебро: побитое и потёртое людьми на протяжении веков, оно не утратило своей прелести и выглядело ещё более привлекательным. Первое, что увидел Деньгаев среди чеканных рублей, был державный лик Екатерины Великой. Её профиль улыбался Пашке, всем своим видом императрица вельможно просила: «Не пожалеешь, милостивый государь, только возьми!»

Может, это и не она произнесла, а всё-таки цыган, пытаясь детализировать рассказ о фамильном сокровище, сдать которое в антикварный магазин у него нет возможности: чревато из-за паспорта. Но Деньгаеву было абсолютно наплевать, что у цыгана с документами, Пашка уже держал в руках «Катеньку» и без сожаления расплачивался за приобретение. Четыре других царских рубля тоже были с узнаваемыми августейшими особами плюс ещё какой-то лысый дядечка. Вот так удача! Ай да Алина, она — находка, нет, настоящее сокровище!

Деньгаев уже и не помнил, за что он больше всего и качественнее держался на обратном пути: за баранку машины или за коленку своей Алины. Кажется, успевал совмещать два дела сразу. Голова его работала в усиленном режиме. Вовсе не потому, что этого требовала дорога: хотелось поскорее попасть в Интернет, чтобы знать сумму выручки, на которую можно рассчитывать.      

«Лысый дядечка» оказался Великим князем Константином Павловичем, так и не взошедшим на царский трон в роковом для Российской империи 1825 году. А рубли-то выпустили, и на антикварных аукционах современности считанные экземпляры шли по цене бриллианта! Цифры запрыгали перед глазами Пашки, да ведь это же целое состояние, сотня тысяч долларов…

— Что мы скажем антиквару? — спросила Алина, которую в большей степени интересовала исключительно практическая сторона дела.

— Ну, что мы, к примеру, нумизматы. Помнится, я в детстве собирал старинные монеты. Коллекционировал и не подозревал о тех ценностях, что хранятся в моей скромной шкатулочке. Слишком мал бы. И ты напрасно волнуешься. Давай-ка лучше отметим событие, не каждый раз приходит такой успех…

За романтическим обедом под пельмени и водочку звучали тосты, которых при иных обстоятельствах невозможно было бы услышать ни от Пашки, ни от Алины, ни от других обитателей серийной «хрущёвки». Возможно, эти громкие здравицы и доносились до удивлённых соседей по площадке. Не могли не доноситься.

— За императора Константина Павловича, ура! — басил Пашка, он был готов расцеловать монарший профиль.

Серебряный константиновский рубль лежал на столе и безропотно принимал поздравления от своих новых владельцев:

— За Константина, за Конституцию!

— А с какого боку тут Конституция? Чего-то я не понял…

— Разве не знаешь? «За Константина, за Конституцию!» — кричали восставшие: они думали, что Конституция — это и есть жена Константина...

— Какая ты у меня умная, Алина.

— Это не я, это наша историчка, она так в школе учила…

Предлагался ещё и тост за цыгана, продавшего царские рубли удачливой парочке, но мужская гордость в связи с этим непредвиденным обстоятельством внесла жёсткую корректировку: никаких!

Ночью Алина, немного не рассчитав свои силы во время празднования виктории, признавалась Пашке по секрету, что прадед у неё из дворян, да и она тоже монархистка. Алина даже добавила при этом незнакомое словечко «латентная», и Пашка только встрепенулся: уж не чудится ли ему? Хмель и картины красивой жизни, рисовавшиеся молодым в зарубежном свадебном путешествии, дурманили голову, предвещали обеспеченное будущее, приближали к рангу олигархов…

Похмелье наступило в понедельник, когда Пашка и Алина, как положено, с паспортами и константиновским рублём, завёрнутым в мягкую тряпочку, чтобы не поцарапать, явились к антиквару.

— Так,  всё ясно. У цыгана брали, — констатировал фальшивку знаток старины и человеческой психологии. — Можете начистить ему физиономию, ничего другого не остаётся. Полиция такими вещами заниматься не будет. Недоказуемо-с!

Пашка с досады только сжал кулаки, но всё же решил, что лучше мужественно выдержать удар судьбы. Первым делом ему захотелось отомстить чёрному дворовому псу (пусть знает, кому показывать язык), только Алина отговорила, посчитав, что сама затея непродуктивна, да и пёс куда-то вскоре исчез. Тяжела жизнь бездомного зверя…

Впрочем, константиновский рубль, хотя и оказался искусным муляжом, сделал своё доброе дело. Пашка и Алина наконец-то поженились, а первенца на семейном совете назло всем шулерам страны решили назвать Костиком. Константином Павловичем, если уж точно, по метрикам.

Алина поступила на исторический факультет университета и стала работать в школе, круто взяв в оборот бесшабашного Пашку. Он бросил частный извоз и теперь на большом ракетном заводе в славном своей историей сибирском городе строит космические корабли.

Летать так летать! Говорят, когда есть настоящее дело, человек обретает крылья…


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Как я стал «несуном»

Откуда у родимой коррупции ноги растут?


Эту берёзу, завершившую свой жизненный срок на лесной тропинке банальным для дерева образом — падением на землю, я заприметил уже давно. Хорошо бы, думал про себя, отчекрыжить от белоствольной хотя бы небольшое брёвнышко, приспособив его под когтеточку. Чего не сделаешь ради любимого зверя и его могучих лап, упражнять которые он норовит с таким остервенением, что ни одна магазинная вещь не выдерживает, быстро приходя в негодность…


А сегодня вокруг упавшей берёзы суетились люди и пилили её дружно, освобождая тропу от затора. Расправившись с почившим древом, рабочие выслушали меня и уступили из общего распила не самое худшее брёвнышко, а потом с любопытством поинтересовались: для чего же оно понадобилось?


— Ах, для кота, — заулыбался один из рабочих, облачённый в энцефалитку, и сразу же моя затея в его глазах приобрела некую игривость.


Ну кто ещё нынче потащит из леса берёзовый пень — только какой-нибудь откровенный чудак! Не тащат теперь по брёвнышку, отошли те времена, берут по-крупному: вагонами, составами, «сапсанами». Хапают ртом и прочими частями тела. Закон тут один: хапать не будешь — значит, никогда не заимеешь в своём разлюбезном поместье шубохранилище или хотя бы скромный аналог его. Элите молодого олигархического государства без шуб нельзя — повымерзнет при русской-то зиме! Чай, не Куршавель.


…По лесной тропинке, размышляя о причинах отечественной коррупции, я нёс на плече настоящий берёзовый пень, с особой гордостью прижимая к щеке этот шершавый груз, который достался мне просто так. Рецидив ли это старого советского прошлого, что взять уже отпиленное брёвнышко, на которое был затрачен труд работяг, оказалось очень просто? Да почему же нет? Наверняка где-нибудь на Западе за обычное полено при выносе его за пределы лесотерритории, пребывающей в России пока ещё в неопределённой форме собственности, мне пришлось бы заплатить.


Выходит, наша коррупция двумя ногами вросла в развитой социализм, когда «несунам» вроде бы и объявляли войну, подключая сюда и партийный аппарат, и народный контроль, и средства синема, но чтобы зло победить, да и то не окончательно, потребовалось демонтировать сам общественный строй, а с ним и знаменитый сатирический «Фитиль» загасить.


И всё же количество («несуны») переросло в его новое, чисто российское качество, где коррупционер на коррупционере сидит и коррупционером погоняет (да простит меня хрестоматийный Михаил Семёнович Собакевич за не совсем корректное использование его интеллектуальной собственности).


Впрочем, не стоит пенять на классику, отразившую процессы в естественном развитии русского общества. У нас-то опять (дважды в столетие!) всё получилось премьерно, искусственно, чего нигде отродясь не бывало. А правит страной новый призрак — всесильная рука рынка, которая указала нам светлый путь: обогащайтесь, народ, много возьмёшь — меньше дадут!


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

«Вольная» для окраины

Аукнулось в Польше — откликнулось в Сибири


Польским событиям, случившимся в Российской империи в царствование двух императоров — Николая Первого и Александра Второго, губернский город Красноярск обязан появлением славного архитектурного сооружения — здания римско-католического костёла Преображения Господня.


После двух польских восстаний Сибирь в очередной раз приняла новых изгнанников, которые на личные сбережения и средства прямых потомков смогли профинансировать строительство храма, созданного по проекту архитектора Владимира Соколовского в 1911 году.


Костёл.JPG


В отличие от классического римско-католического собора в Томске, возведённого по инициативе ссыльного графа Александра Машинского, поляка с французским подданством, костёл Преображения Господня — настоящая готика с элементами южно-французского романтизма.


Мушкетёры короля, готовые вонзить шпагу в соперника, так и бродят по улицам губернского города, а леди Винтер уже, пожалуй, готова переступить порог, чтобы исповедоваться…


Впрочем, вся «романтика» резко улетучивается при знакомстве мыслящего человека с другими романами — писателя Николая Лескова, который весьма критично рассматривал участие России в разделах Польши. Чем всё обернулось, хорошо известно: Империя получила отточенный нож в свою спину, и никакие ссылки в Сибирь никакого позитива никому не принесли.


Если, конечно, не считать историко-архитектурного памятника, на котором первый архитектор Енисейской губернии оттачивал своё мастерство. В остальном всё было плохо: в первую русскую смуту буквально полыхала гигантская территория Сибирской железной дороги, где доля польской служащей фронды была очень значительной. Не отсюда ли пошла у нас чисто «революционная» традиция — делать ставку на железнодорожный пролетариат?


А ведь всё могло быть иначе, и пребывание Царства Польского в составе Империи намеревался прекратить сам государь Николай Павлович, когда повстанцы разыграли сепаратистскую карту вплоть до вооружённых столкновений с русской армией и её последующего поражения.  

   

В царском проекте по переустройству Польши уже проглядывались грядущие события: «Выгоды от этого беспокойного владения ничтожны, между тем как неудобства велики и даже опасны». Но «вольная» для строптивой западной окраины, на удивление, не вышла — вмешался амбициозный фельдмаршал Паскевич, который жаждал славы великого Суворова и хотел на полном серьёзе этих гордых поляков «искоренить с лица земли».


Пример, можно сказать, классический: внутреннее благополучие страны всегда становится заложником внешнеполитических авантюр, поскольку те неизбежно создают угрозы для существования державы.


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Отошли мы от Канта...

При выходе на пенсион вспоминайте иногда философа-классика и наше правительство


Однажды великий философ, который всегда пользовался незаёмным умом и других тому учил, начертал в своей записной книжке: «Как в Библии: жизнь наша продолжается семьдесят лет, в особенных случаях восемьдесят, и если она этого заслуживает, то только стараниями и трудом».


Он так и не женился, бедолага, во многом, видимо, по той простой причине, что присутствие супруги ломало его жёсткий, почти спартанский регламент: неизменная двухчасовая прогулка и еда всего один раз в день. Сам же и шутил: мол, когда хотел иметь жену, не мог её содержать, а когда уже мог — то не хотел. Зато и умер наш холостяк строго по плану, в свои обозначенные восемьдесят (без каких-то двух месяцев, правда).


Эх, отошли современные люди не только от Библии, но и от Канта: вон сколько длится их земной путь! Ведь за восьмидесятилетний рубеж уже спокойно перебрались. Видать, в мире нашем грешном произошёл какой-то системный сбой…


P. S.

Если кто думает, что я лью воду на мельницу родного правительства, мечтающего трудоспособных подданных уложить рядком и как можно скорей, без выхода на пенсион, видит Бог, это далеко не так. Тут я сражаюсь аки Дон Кихот. МiрЪ будет скучным без донки(ш)отов. Канта ему и так уже не хватает.


Пусть бы вместо завсегдатаев телевизора говорил о звёздном небе над нами и нравственном стержне внутри каждого из нас…


Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Точечная застройка и воля нации

Пора вводить в обиход новый термин — «протестный глаз»
Мог выйти архитектор из него:
Он в стилях знал извилины различий.
Игорь СЕВЕРЯНИН

Ещё полтора-два столетия назад ярыми врагами деревянного зодчества в Сибири были только пожары. Огонь вылизывал целые кварталы, не спасали даже брандмауэры — высокие стены сплошной кладки, возводимые между усадьбами.

Эти кирпичные символы городского практицизма с их выщербинами и выбоинами у меня, например, вызывают умиление: надо же, выстояли, выдержали огненный шквал, смотрите, люди…

Кто бы знал, что по ходу истории и на кирпичную межу «поднимется мускулистая рука» современного застройщика. А уж по отношению к улицам и проулочкам, где архитектура предстаёт только в дереве, не признавая других материалов, этот безжалостный враг ещё более изощрён.  

Спит и видит застройщик на месте памятников культурно-исторического наследия новые высотные дома и торгово-развлекательные комплексы, а близость к проложенным коммуникациям лишь разжигает его неумеренный аппетит.
Так городское архитектурное пространство, нашпигованное угловатыми сооружениями, этими безликими «шедеврами» типового домостроения, делается всё жёстче и конструктивнее, а люди — всё более агрессивными. Приобрели удобства — потеряли гармонию.

Наткнулся недавно на высказывание Николая Бердяева, очень созвучное собственным мыслям. В понятие нации, убеждал нас русский философ, «входят не только человеческие поколения, но также камни церквей, дворцов и усадеб, могильные плиты, старые рукописи и книги, и, чтобы понять волю нации, нужно услышать эти камни, прочесть истлевшие страницы».

На какой ступени в спирали развития человечества — низшей или высшей — мы сейчас находимся, судить не берусь, чтобы себя не расстраивать, одно могу утверждать: вряд ли кого-то потянет созерцать примитив.

Высоко взметнул Россию золотой во всех смыслах девятнадцатый век! Но вся беда в том, что архитектурные памятники уходят в небытие один за другим. Точечная застройка, придуманная в кабинетах чиновников, чтобы при меньших инфраструктурных затратах максимально насытить перенасыщенные исторические города, — вот что парализует «волю нации».

Общеизвестно: архитектура, сформированная в противоречии с естественными законами зрения, с её прямыми плоскостями и острыми углами агрессивна и губительна для человека. Глаз протестует против ежедневного просмотра безликих элементов современной «простоты». Тогда принимают решение ноги: они сами несут туда, где на «волю нации» никто не посягал.

Куда бы от уродливой урбанистики убежать?    

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Дом на набережной

Строить в Сибири — не значит строить плохо!

Есть у нас регламентирующее правило Росохранкультуры: не возводить никаких строений в радиусе пятидесяти метров от архитектурных памятников, дабы не затенять безликими сооружениями истинные шедевры зодчества.

Дом на набережной.jpg  
Вот я и меряю шагами главную улицу в Томске, которая раньше называлась и Большой, и Почтамтской, и Миллионной, а ныне, конечно, она проспект Ленина. Если от фасада до фасада, от цоколя до цоколя, то культурную норму сибиряки, пожалуй, выдержали и современное здание, что напротив исторического торгового дома купца Александра Второва, всё-таки построили.

С этажностью разве что нарушения (новое строение в районе набережной Ушайки получилось чуть выше), но с этим ещё можно смириться, ведь могло быть гораздо хуже. По Красноярску знаю, как бывает в реальности, когда городские чиновники, разрешающие постройку, готовы на всё закрыть глаза, лишь бы угодить бизнесу, затевающему непотребные небоскрёбы даже в архитектурно-историческом центре. Тут уж в тени оказывается всё: история, культура, здравый смысл (если он присутствует у наших предпринимателей, конечно).

В этом плане томичам чувство меры не изменило: современный торговый центр построен на пустом месте — до XXI века здесь ровным счётом ничего не было, и, сделав такую заявку, бизнес замахнулся на многое.

Рассказывают, что респектабельный торговый дом, хозяину которого вдруг стало тесно за Уралом и захотелось в Европу, мог бы не появиться в принципе. Если бы не помог случай в лице императора Николая Александровича.

— Абсолютно негде открывать новые магазины, батюшка царь, — жаловался Второв императору, поскольку и впрямь все места под солнцем были уже заняты.

— А ты строй в Сибири, — мудро ответил Государь.

Двадцатый век только начинался, но он уже обозначал восточный вектор геополитического развития Российской империи, и это нашло понимание у торгово-промышленной элиты. Она немало строила от Екатеринбурга до Читы и Благовещенска, понимая, что строить в Сибири — не значит строить плохо.

По-моему, в Томске (сейчас, пожалуй, как нигде) это тоже начали осознавать.

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Тайники души или потёмки?

Семь раз отмерь, прежде чем сесть за дневник

Однажды на чужбине Бунин как-то проговорился: мол, нет ничего лучше дневников, всё остальное — брехня, но возводить это заявление мэтра в абсолют я бы не решился. Есть у меня подозрение, что причиной столь неожиданного высказывания стал предмет воздыханий писателя-изгнанника. Дневник любимой ученицы чем не повод для комплимента, а истина это или просто красное словцо, — попробуй теперь разберись.

Но вот уже наш брат раздувает из этой фразы литературного слона, подводит под него смысловую базу: ах, дневники, дневники, в блогосферный век они и есть настоящая проза!

698bdf830b3ff9a2d2a4f3c46be17c00.jpg

Не у всех и не всегда, а только, видимо, у больших писателей лист бумаги становится тем самым безыскусным инструментом, с помощью которого можно заглянуть в тайники своей души. В известном смысле они могут оказаться даже потёмками, потому как чего только бумаге не доверяют. Опять же если брать литературных звёзд солидной величины, можно многое узнать такого, что покажется мелким, что не заслуживает внимания или выдаёт подробности, которые вовсе не для печати.

В чём ценность дневника Льва Толстого, для меня, к примеру, вопрос: только ли в том, что у Маши пахнет изо рта? Для чего же автор заставляет нас думать о гигиене ротовой полости, видимо, и впрямь сильно запущенной в XIX веке даже у представителей дворянства? Но проблема гнилых зубов в личных записях властителя русских дум — это ещё полбеды…

Помню, не меньшее изумление вызвали у меня небезызвестные дневники Нагибина: маститый советский писатель изливал свою душу бумаге на протяжении целых десятилетий. И так основательно промочил исписанные листы, что сушить их не пересушить. И ладно бы они касались собственной биографии, сумбурного и параллельно-последовательного сожительства с женой и тёщей! Но только в этот порочный круг в записях о Михайловском оказались вовлечены и Пушкин, и старушка Осипова с дочерьми, и дворовые барышни-крестьянки, и воспетая поэтом Анна Керн. Всех сдал с потрохами Юрий Маркович в своих откровениях и даже принимающую сторону заповедника в лице Семёна Гейченко не пощадил. Гулять так гулять!

Бумага, конечно, всё стерпит, она любую исповедь примет на свою чистую поверхность. Но толерантность той бумаги обманчива, ведь судить о написанном будет читатель, а он, как известно, не Господь Бог и озвученный грех вряд ли простит.
Вот и меряй, писатель, семь раз, прежде чем сесть за дневник: славу Юрия Олеши этот скользкий литературный жанр точно не принесёт. А вреда наделает — будь здоров!

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Их песня метала душу...

О чём кричали царственные птицы

Ох уж эта «Матильда»! Столько о ней шума и разговоров было ещё до выхода на экраны, хотя самого Учителя лишь с натяжкой можно называть первопроходцем темы, для многих художников просто неподъёмной. В искусстве всё, как в жизни: о зачинщиках узнают потом…

83c314c939fb62a47af03335aeb05400.jpg

И кто же они? Создатели семейной картины, судя по титрам: в авторах сценария не только сам режиссёр Глеб Панфилов, но, разумеется, и жена (Инна Чурикова) и даже сын-ресторатор, которого с детства приучали к игровому кино. В их фильме «Романовы. Венценосная семья», вышедшем в свет в 2000 году и получившем национальный приз «Золотой овен», Кшесинская хотя и появляется только на фотографиях, но эти два знаковых эпизода являются своего рода кинематографической предтечей.

Сначала «заветные» карточки Матильды, спрятанные в книгу с малиновым окладом, император трепетно разглядывает в царском поезде, следующем в Ставку в канун роковых петроградских событий. Ещё немного, и монарх, взбодрённый коньячком, расчувствуется и пустит слезу...

Фотографическая деталь не только тенденциозна, но и недостоверна: она не является историческим фактом. Зато какую несёт нагрузку! Матильда — это любовь до Ипатьевского дома, до последнего вздоха, в чём зрителя настойчиво пытаются убедить создатели... У нас ведь так: «шёл в комнату — попал в другую», где правит бал Радзинский и тихо, славно наговаривает пикантные подробности из жизни Дома Романовых.

Затем эти карточки, как чеховское ружьё, «стреляют» снова, когда поезд с царской семьёй, следуя в Сибирь, делает остановку прямо у реки, а мужчины намерены искупаться.

И здесь улики против мужа тут как тут: они веером падают из кармана офицерской гимнастёрки и сразу же оказываются в поле зрения Александры Фёдоровны.

— Что это? Что за создание? — негодующе вопрошает она.

— Это… лебедь, — собирает рассыпавшиеся фотокарточки обескураженный супруг и босыми ногами семенит за уходящей и разгневанной женой. — Аликс, ты неправильно меня поняла…

Нигде, ни в каких источниках, я не нашёл запротоколированные подробности этого эпизода, хотя остановка на северной ветке Транссиба всё-таки была: «3-го августа. Проехали Пермь в 4 ч. и гуляли за г. Кунгуром вдоль реки Сылве по очень красивой долине» («Дневник Николая Второго»). А если «гуляли», стало быть, и купались, — почему не допустить некоторые фривольности?  

И всё, дело сделано — образ мужа-шкодника создан и любовный треугольник обозначен! И пусть историки потом гадают: было это по дороге в Тобольск или не было, или же снимки примы Императорского театра, возникшие вдруг в пути, плод фантазии семьи Панфиловых.

Что ж, пусть фотографические эпизоды спорного не только в мелочах фильма останутся на совести двух профессионалов. А теперь уже и третьего — режиссёра Алексея Учителя. Приступая к «Матильде», ему было «делать жизнь с кого».

И вот ведь странное дело: теперь даже стойкие, казалось бы, оппоненты пошли на попятную и публично заявляют, что фильм Учителя снят профессионально. Если это единственный критерий, то я решительно против такого искусства: в основе «первой древнейшей» тоже, как известно, лежит профессионализм. Не это ли имел в виду Андрей Тарковский, когда обозначил своё творческое кредо: «Для меня кино — это занятие нравственное, а не профессиональное»?

Нравственную сторону проблемы предельно рельефно обозначило событие, случившееся ранним утром 31 июля 1917 года. В этот день, когда семья Романовых навсегда покидала Царское Село, на пруду кричали чёрные лебеди.

«Это были протяжные, певучие вскрики тоски, безысходной печали, рыдания по невозвратно уходящему, необъяснимо прекрасному, неоценимо дорогому и незаменимо родному, — уже в эмиграции вспоминал командир гвардейских стрелков полковник Николай Артабалевский. — Их песня метала душу... Тогда, когда не может быть места человеческому голосу, — царственная птица взывает к Богу».

Наш мир перевернулся: грациозная птица, вместе с Царственными мучениками улетевшая в вечность, выше и чище современного человека!  

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Так сказал Лихтенберг!

История использования Шукшиным одного афоризма

Бывает, достаточно одной-единственной фразы или какого-нибудь кусочка текста, чтобы автор буквально пленил мастерством, и вот уже его творчество тиражируется на окололитературных посиделках. В том, разумеется, случае, если разговорная ситуация подходящая и мужская обстановка требует.

Именно так и произошло с афоризмом немецкого острослова Георга Кристофа Лихтенберга. И не только у меня одного — у Василия Макаровича Шукшина, между прочим, тоже. Более того, образец изысканной прозы писатель даже включил в свой бесспорный литературный шедевр — киноповесть «Калина красная».  

65a1b4fc4259ff7d074fcc87219b0e59.jpg

Сцену решительного отказа «заочницы» Любы избраннику Егору Прокудину в момент очного знакомства и последующего обустройства на ночлег писатель решил вдруг усилить цитатой Лихтенберга:

«Её нижняя юбка была в широкую красную и синюю полоску и казалась сделанной  из театрального занавеса. Я много бы дал, чтобы получить первое место, но спектакль не состоялся».

Конечно, вряд ли только что освободившийся «фраер со справкой» был знаком с творчеством великого немца. Разве что посредством «сильно образованных» заключённых. Правда, Лихтенберг в его устах фигурирует как «француз» — у нас это слово использовалось в прошлом столетии на многие случаи жизни. Но даже луна, которая «появилась в окошки», тоже, я думаю, сильно удивилась. Вот это зека!

А как иначе можно было намекнуть советскому читателю на классика житейской мудрости? Взяв в руки киноповесть, наиболее любопытные срочно бежали в библиотеки — всем страшно захотелось разыскать того самого остряка…

Нашёл его со временем на книжных полках и я, и Георг Кристоф Лихтенберг, записные книжки которого принесли ему посмертную литературную славу, заблистал всеми гранями таланта, не хуже Шопенгауэра, между прочим…

И всё же цветастый «юбочный» эпизод, вполне допустимый в литературном произведении, из художественного фильма режиссёр Шукшин исключил. Казалось бы, вопреки тому, что утверждал его кумир эпохи Просвещения:

«Будущее должно быть заложено в настоящем. Это называется планом. Без него ничто в мире не может быть хорошим».

Так сказал Лихтенберг! Но даже в самый хороший план, будь то строительство коммунизма или создание другого рая на одной шестой части суши (для богатых, естественно!), суровая наша действительность неизбежно вносит свои корректировки.

Может, потому и рвутся люди срочно занять место в первом ряду, пока ещё не кончилось представление?..

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК
Картина художника Германа Захарова

Оружие Диктатора

Лекарство для страны в одной политической фантазии

Однажды, в самом начале XX века, в Георгиевском зале Зимнего дворца перед высшими сановниками Российской империи предстал в назначенный час человек, который отныне именовал себя как Диктатор. Был он молод, красив и статен собой, носил придворный чин генерал-адъютанта, а полномочия его, дарованные Высочайшим повелением, не имели пределов.

Свою программу оздоровления Отечества особо уполномоченный императора изложил предельно просто:

— Россия тяжко больна — её нужно вылечить. Лекарство для великой страны — не теория, не доктрина, а здравый смысл. Он затуманился и исчез у нас за странными и нелепыми понятиями о либерализме, реакции и тому подобном. Его надо отыскать и восстановить, и тогда только станет возможно правительству править, а народу жить…

Так начинается повествование «Диктатор», жанр которого автор, известный русский экономист Сергей Шарапов (1855-1911) обозначил как «политическая фантазия» и всё пытался узнать у своего единомышленника Константина Леонтьева, насколько удался ему этот не совсем обычный «роман».

С литературной точки зрения, тут было не всё гладко, но вот заложённая в нём мысль… Чего стоит, к примеру, процитированная выше «тронная» речь генерал-адъютанта, на фамилии которого «вся Россия держится».

Фамилия особого уполномоченного была Иванов-16-й, он ничего сверхъестественного не предлагал, а брал на вооружение здравый русский смысл. Эх, если бы и нам это могучее оружие наших предков «отыскать и восстановить»!

Поспрошать надо бы у тех нынешних ивáнов, кто ещё окончательно не забыл своего родства…

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Колесо, куда ты катишься?

Новый роман Бориса Куркина вновь задаёт нам чисто гоголевский вопрос

Если наш человек вырывается за границу, то он, как правило, там и отрывается. Может, это атмосфера за «бугром» такая специфическая, но только психология у людей совершенно меняется, и, почувствовав полную свободу, которой ещё как следует мы не насладились в родных пенатах, хочется пуститься во все тяжкие.

1575e3cbd9cf1443e80782a0a741ec21.jpg

То есть, конечно, лёгкие! Когда ты поднимаешься на крыльях шаловливого мальчугана Амура, левитация наступает полная. А он, умелый стрелок по людским сердцам, ещё больше добавляет «огонька» нежданно вспыхнувшей страсти, посадив за столиком напротив фемину, в которой непременно угадывается очередная прелестница из родного Отечества. И вот тут-то сам Бог велел завести с ней непринуждённый разговор во исполнение «маленьких человеческих радостей»…

«Я самый ловкий птицелов»

Впрочем, у героя нового романа писателя, доктора юридических наук Бориса Куркина всё случилось несколько иначе, намного изящнее, театральнее. В курортный австрийский городок Баден он, капитан Широков, изгнанный за правду-матку из торгового флота (согласно версии для милых дам), прикатил в очередной отпуск вновь, чтобы продолжить собственные наблюдения, проводимые им здесь в предыдущие разы. На протяжении одиннадцати лет, стоило ему только очутиться в Венском лесу, неважно при этом где — в исторических беседках или на ухоженных тропинках буковых чащ, как уже в небесах звучала волшебная флейта с подачи кудесника Моцарта и начиналось время чудес. Они выражались в том, что «капитан дальнего плавания» превращался в «самого ловкого птицелова» — настоящего Папагено из оперы «Волшебная флейта», а на ловца, как говорится, и птичка летит. К примеру, «ЛизаветЪ Воробей», русская эмигрантка последней волны: «миниатюрная шатенка лет тридцати — вылитый воробышек с короткой стрижкой и миловидным лицом с тонкими чертами».

Даже самый привередливый читатель, любитель лёгкого флирта, отыщет для себя в «Волшебной флейте Венского леса» Бориса Куркина нужные места. Здесь будут отчаянные письмена, выведенные на салфетке губной помадой, вознесутся ввысь игристые струи розового брюта «Шлюмберже», а в качестве самого драгоценного подарка, ввезённого через препоны доблестной таможни РФ, станет флейта воспитанницы «гнесинки», а теперь учительницы музыки у «них». Капитан торгового флота — гусар славный, он свято чтит традиции обольщения фей и нимф на любой, что называется, вкус и цвет...

И всё же поведение «русского человека на rendez-vous», намёк на который в романе явственно обозначен, дальнейшего развития не получает. Не это является главной целью автора. «Волшебная флейта Венского леса», как сказано в аннотации одной из библиотек, получившей свежий экземпляр издания, — это тот самый роман-сказка, «который поможет лучше понять внешний мир и, как знать, может быть, самого себя».

«Внешний мир», то есть Баден и Вена вместе с природным парком, который раскинулся на десятки километров, представляют для писателя, некогда успешного воспитанника МГИМО, особый интерес. Но не как центры мирового шпионажа, хотя некоторые недомолвки на этот счёт в романе присутствуют. Скажем, сокурсник Кирилл, встреча с которым сорок лет спустя подаётся тоже как одно из чудесных проявлений, недвусмысленно намекает на великого Николая Васильевича Гоголя. Мол, как это наш национальный гений жил за кордоном на скудные маменькины денежки? Внешняя разведка могучей Российской империи кормила, она, родимая, в том числе и здесь, на «термах» в Бадене. Возможно, и впрямь основоположник русской натуральной школы в этом именно качестве тоже служил царю-батюшке верой и правдой, равно как был ревностным сборщиком ценной информации для Отечества и другой русский классик — Фёдор Иванович Тютчев.

Философия русской жизни

Нет, разведка в чистом виде — это, пожалуй, мелковато, стоило ли для этого создавать роман, чтобы в очередной раз подтвердить, как мы оказываемся сильны «на дальних подступах» и пасуем на ближних, испытывая острую потребность не маленькой победоносной войны, а экономического продвижения вперёд в собственных палестинах. И в этом здравом смысле вполне сказочный и в то же время истинно правдоподобный роман Бориса Куркина интересен тем, чем пока ещё не может в полной мере похвастать наша современная литература: попыткой предметного исследования нового русского рассеяния.

— Родная земля для нас везде, где пролилась русская кровь и лежат русские кости, — произносит философический капитан Широков на самой верхотуре Культурного парка (видовка Анненхёэ), размышляя наедине с Лизонькой об утончённых материях.
Вот только нынешним «вольнопоселенцам» Бадена это абсолютно всё равно, они спешно скупают здесь недвижимость, точно перед вторым пришествием на их исторической родине уже не однажды отпетых на сцене и в жизни «комиссаров в пыльных шлемах». Но так скоро приобретал мёртвые души лишь Павел Иванович Чичиков — гоголевский персонаж, открывший для новой России в лице капитана Широкова едва ли не самый главный пространственно-временной разлом.

О русское колесо, ты целая философия нашей жизни, кто тебя выдумал? Знамо, что Гоголь, а для чего? Чтобы в своём поэтическом повествовании о похождениях ловкого коммерсанта предупредить потомков: присмотритесь, господа средней и большой руки, в какую именно сторону катится оно, как определяет наши жизненные циклы?  
Коли в обратную дорогу, вновь на западный манер, увлекая и нас за собой, то это «ведьмино колесо»! Оно зовёт в никуда, не имея никаких перспектив для будущего, как и сам Чичиков, поступивший на службу к нечистой силе, хотя легально он коллежский советник, государственный человек в ранге полковника. А вот это уже безапелляционный приговор, который выносит на суд читателя доктор права, автор столь необычного литературно-философского отступления в своём романе:

«Малороссы были уверены, что ведьма преследует человека в Ивановскую ночь в виде катящегося по дороге колеса, и если его проткнуть палкой, то наутро женщина-ведьма окажется пробитой колом. И если бы это было не так, не сжигали бы они на Ивана Купалу старые колёса и мётлы, лишая ведьм и ведьмаков их привычных средств и атрибутов перемещения во времени и пространстве. И малороссу ли Гоголю было того не знать! О, как же много зашифровал Николай Васильевич в одной этой картине».

Правда жизни такова, что русский мужик, натерпевшись лихоимства от разных Пампадуров Ивановичей Чичиковых, однажды возьмёт и проткнёт-таки дубинушкой навязанное нам разной нечистью это роковое «ведьмино колесо».  

Скамейка с наклейкой

Кстати, ведь и Мартин Хайдеггер, особо чтимый капитаном Широковым, сие тоже подтверждает: большевизм в любых его формах и проявлениях для немецкого философа есть источник негативного движения, который может лишить русский народ основы своего дальнейшего существования. А доверчивые мужики товарища Проханова этого, кажется, и не знают и на все лады поют в его «Завтра» про «красную империю» — канувший в Лету Советский Союз с его западным (чисто по Марксу) проектом переустройства русского общества, а заодно и целого мира. А другие «соловьи», назначенные, в противоположном-то лагере ещё больше стараются…

Так неужели же австрийцы нас умнее, если как надо, как требует того практика реагируют на ошибки своих поводырей? «Срочно меняйте политиков, покуда они не поменяли народ», — это же явно к русскому брату в канун судьбоносных мартовских дней обращена столь мудрая наклейка, которую капитан Широков лицезрел на одной из скамеек, очутившись с ЛизаветЪ Воробей в дивном Венском лесу.

Но не будем, друзья, о грустном, учит нас главный герой, внешне похожий на старика Хемингуэя. Он, Широков, только что высадил красный бук из города Бадена на одном из «семи холмов», на коих стоит «Москва златоглавая» и куда уже снизошло лучезарное облако — «зримый символ пространственно-временного разлома». Куда теперь-то, раздвигая границы, полетим?

Следом за великим Суворовым и его «чудо-богатырями» — прямо в Альпы, где полно опасностей и лишений, где даже бывалым воинам тяжело, но… «Мы — русские! С нами Бог!» Мы и Буонапартия вскоре победим! Правда, это уже будет другой роман, историко-патетический, и пусть всё сложится именно так, чтобы автор завершил его.  
Ибо, как сказывала одна ненаглядная певунья из термального города Бадена, сильно держит русский генералиссимус возле себя всех тех, кто однажды к нему хотя бы на шаг подошёл...

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК
Иллюстрация художника Сергея ЧАЙКУНА

Десять литров крещенской воды

Бросаю взгляд на кипучую иордань

В самый полдень, когда тридцатиградусный мороз чуть-чуть отступил, иду за святой водой. Небо ясное, чистое, синева разлилась по нему равномерно, и только сверхзвуковой истребитель в самой вышине полосует его на две части со сноровкой мастера, вооружённого простеньким столярным инструментом — стеклорезом с алмазным скальпелем.

04a68501a0d0318efa3eac6de777165a.JPG

Белый храм-новодел Архангела Михаила, построенный на средства известного бизнесмена, почти Робин Гуда, страшно не терпимого завистливым чиновничеством, тоже рвётся к небу и, кажется, слился со свежими сугробами снега.

Позолота церковных маковок только подчёркивает эту шатровую строгость и стремительность культового строения. Даже высотки, окружившие церковь, не могут выдержать её неистребимую тягу к небесам…

Слегка припорошена снегом и кровля иордани, где вовсю кипит работа. Слышно гудение насоса, он неутомимо гонит святую воду, что нынче так популярна и почти дефицит, поскольку раз в году нужно выбрать время, прийти и отстоять. Были у нас очереди молочные, колбасные, винно-водочные, а сейчас — за святой водой.
Церковные тётушки, взявшие на себя в качестве послушания эту миссию по разлитию ледяной влаги в нестандартную тару, уже настолько притерпелись к морозу, что его просто не замечают. А может, кто-то невидимо помогает им всё выдерживать и холодов не страшиться?

Так ведь и мне было тепло, пока я двигался в медленной веренице разночинной толпы. А теперь вот с радостью бросаю прощальный взгляд на кипучую иордань: я — со щитом, в моих банках — целое ведро чудодейственной крещенской воды…

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Иди бестрепетно!

По наводке Жени из будущего читаем роман «Авиатор» о герое из прошлого

Главная проблема нашей литературы — это всё-таки поиск героя, поиск безуспешный, а многими писателями даже и не предпринимаемый. Зачем это делать, если можно в буквальном смысле реанимировать мертвяка, переместить его, выдуманного ровесника XX века, в наши дни и даже напутствовать при этом: «Иди бестрепетно!», чтобы он не чувствовал дискомфорт, плутая по лабиринтам прошлого, заполняя лакуны, пока в этом мире он временно отсутствовал.

И ведь идёт он, бедолага, по воле автора и даже пытается здраво судить о том, что обозревает вокруг себя, приподнявшись для нужного ракурса и лучшей оценки, как это и положено, над землёй уже в самом финале повествовательного процесса. Дескать, «лечу это я, лечу», раз уж в реактивный лайнер меня посадили, а то всё СЛОН да СЛОН, будь трижды он неладен, этот Соловецкий лагерь особого назначения, и основоположники вместе с ним…

Но главное всё же, что оттаял человек — стало быть, в нашей с вами жизни относительно тепло, а порой даже и горячо! Отогрелся буквально немного — и тебя, просвещённого учебно-образовательными проектами, как того самого сына турецкого подданного, вдруг понесло:

— В каждом человеке есть дерьмо. Когда твоё дерьмо входит в резонанс с дерьмом других, начинаются революции, войны, фашизм, коммунизм…

Только впечатление такое, будто это наш брат, продвинутый донельзя современник, вошёл в резонанс. И я вот даже думаю: надо ли было вызывать героя из прошлого, ведь он наверняка и в своём-то времени не сумел разобраться, а тут ему предлагают оценить наши критические дни? Вызовешь блестящего гвардейского поручика, так он полдня будет ловить шарфик на палубе яхты какого-нибудь долларового Помпадура Луидоровича, пока в итоге не хватит «солнечный удар».  

Нет, если уж создавать роман, то без героя из далёкого будущего не обойтись. Он всё про нас знает, да его и вызывать не нужно — сам прилетит. Кстати, было уже такое: из далёкого будущего заблудился в нашем прошлом мальчик Женя по фамилии Гайдучок (тут предлагаю погулгить). Можно сказать, тоже авиатор, только с навигационно-космическим уклоном. Круто заигрался он тогда с миловидной подружкой на машине времени, как наши детки сейчас в виртуал играют, и оказался в тридевятом царстве товарища Сталина. Между прочим, многое предсказал мальчик Женя из того, чему в школе будущего их учили.

Даже с самим фантастом Уэллсом наш вундеркинд встречался, и есть мнение, что все сюжеты будущих сочинений подсказал сэру Герберту (боюсь, что не только ему одному) простой советский пионер, который языков знал — видимо-невидимо, но свой собственный быстро научился держать за зубами. Как всякий культурный человек своего времени, культовый роман «Авиатор» он тоже читал, естественно.

Не верите? Так ведь Новый год, друзья, настаёт. Он хороший, мы встречаем его бестрепетно!    

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Где люди, там соблазны

«Посмертные записки Фёдора Кузьмича» как модель поведения

В годину великой смуты, ностальгируя по Родине и её культуре, писатель Александр Куприн как-то сказал, что персонажами Льва Толстого можно населить целый уездный город.

Только вряд ли в этом провинциальном захолустье с его непременными въездными воротами и полосатым шлагбаумом найдётся место князю Степану Касатскому, блестящему гвардейскому офицеру эпохи императора Николая Павловича, главному герою небольшой повести «Отец Сергий». Исходя из логики созданного писателем характера, Касатский непременно этот городок покинет, чисто по-толстовски «освободится», ведь «где люди, там соблазны».

После романа «Война и мир» и появления Платона Каратаева как идейного рупора автора Толстой стремится к максимальному стилистическому упрощению, потому аристократ Касатский изъясняется примерно в том же духе, что и «сокамерник» Пьера Безухова по французскому плену. Хотел того Толстой или нет, но в повести явно прослеживается перекличка с фразой Каратаева: «Где суд, там неправда».

Да и сама повесть, созданная в 1890 году, перешла Рубикон, за которым одно только искательство своего Бога и уже не находится места Церкви. Сам писатель, как и Сергий, тоже в духовном раздрае, значит, и до ереси — всего ничего… Отточенная манера в повествовании ещё временами прорывается, вызывая грустные ассоциации о былом мастерстве классика.

Нет, «Отец Сергий» — это точно не вершина творчества писателя, а какой-то промежуточный этап, штрихи к созданию другого толстовского образа — аристократического старца, задержанного властями тоже за бродяжничество и сосланного на поселение в Сибирь («Посмертные записки Фёдора Кузьмича», развивающие красивую легенду о таинственном исчезновении императора Александра Павловича).

Вынашивая давний замысел ухода от собственной семьи, Лев Толстой при создании «Отца Сергия» уже прорабатывал схожий план. Благо, и фактический случай через двадцать лет представился.

Именно случай, ведь закономерности в монашеском постриге, который выбрал светский лев князь Касатский, вовсе и нет. А когда человека уйти в обитель вынуждают обстоятельства, каким оказывается мгновенное разочарование в будущей невесте, поскольку та призналась жениху в прошлой связи с самим Императором, всегда остаётся зыбкость отшельнического положения и скрытая до поры возможность искушения.

Что тут делать? Отрубать себе палец? Да, конечно, это как-то поможет устоять в вере и не соблазниться, но что потом-то спасёт? Снова браться за топор, когда в очередной раз явится искуситель и введёт в грех? Самоубийство как самая эффективная мера профилактики отцом Сергием поначалу всё-таки рассматривается, но потом отвергается.

Касатскому остаётся одно: забыть о монашеском служении, выдумать своего Бога и отправиться «куда глаза глядят», в вечное странствие по Руси. Так и решение навсегда уйти из Ясной Поляны родится у Толстого через семь лет после заброски им первого «пробного шара» — замысла неоконченной повести «Отец Сергий», появившейся на свет уже без самого автора.

Может, и зря появившейся? По крайней мере, православием в этой «незавершёнке» и не пахнет, а есть только жалкая пародия на него…

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Амазонка и старик Филлис

Гениальный берейтор прав: зачем ездить по-мужски?

Даже если на дворе суматошный двадцать первый век, всякая женщина, оседлавшая коня и севшая на него, на профессиональном языке берейторов всё равно считается амазонкой. Время, правда, внесло свои изменения относительно посадки на лошадь. И ни за что не послушаются наши дамы советов умных и знающих людей, которые были решительно против езды по-мужски.

a50569b24273940781ff39a763bfb11d.jpg

Беру в руки репринтное издание Офицерской кавалерийской школы «Основы выездки и езды», подготовленное к выпуску в 1901 году подполковником и редактором журнала «Вестник русской конницы» князем Дмитрием Багратионом. Книгу в своё время написал его наставник — Джеймс Филлис, который с 1898 года в этом военно-учебном заведении Русской императорской армии на полковничьей должности трудился старшим учителем верховой езды.

Была такая офицерская школа в Санкт-Петербурге, в Аракчеевских казармах, начальником которой какое-то время служил даже небезызвестный флюгер-генерал Алексей Брусилов, боявшийся политических «бурь и натисков» и державший свой нос строго по ветру. Как это у Лермонтова? «Откуда ветер — оттуда и счастье». Стало быть, от большевиков...

На годичных курсах учился здесь и «красный граф» Алексей Игнатьев, написавший свои знаменитые «Пятьдесят лет в строю». Выпускник этой школы и блестящий мемуарист, Игнатьев вниманием её не обошёл: мол, боялись сей «лошадиной академии» офицеры-генштабисты, как огня: «Стонали бедные кавалерийские полковники, вынужденные скакать на парфорсных (конных с гончими. — Примечание моё.) охотах вёрст десять-двенадцать по пересечённой местности, многие уходили в отставку, не перенеся этого испытания».

Если верить Игнатьеву, стонали они и от «самодура-француза» английского происхождения Джеймса Филлиса, который получил от Генерал-инспектора кавалерии Великого князя Николая Николаевича карт-бланш на смелую эквилибристику — внедрить в русскую конницу новую систему объездки молодых лошадей. С этой задачей берейтор справился блестяще, поскольку был действительно гением практической иппологии (науки о лошадях), непревзойдённым мастером искусства верховой езды.

Относительно способов дамской езды Джеймс Филлис, которому рукоплескала «старушка Европа», был непреклонен: амазонка должна сидеть в седле как на стуле, обе ноги лежат только налево, и в этом положении тяжесть тела всецело приходится на правую сторону.

«С некоторого времени входит в моду у дам езда по-мужски, — грустно замечал тренер-наставник в своей замечательной методичке. — Не говоря о том, что такая езда отнимает грацию, сидеть дама будет всегда слабее мужчины, так как ляжки и ноги женщины круглее и слабее, чем у мужчины. Думаю, что дамы скоро откажутся от этой езды, так как падать будут чаще».
Эх, Джеймс Томасович, уж и не знаю, что там на самом деле оказалась слабее, только амазонки определённо вошли во вкус. И никакими наставлениями их падения теперь не остановишь!

Сбылось и другое пророчество знатока Филлиса: «Позволю себе сказать: дама, теряя шляпу, теряет голову».

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

«Мы отточили им клинки!»

В кровопролитных баталиях Гражданской войны дилетантов было крайне мало

Помнится, работы отечественного историка Александра Кавтарадзе были очень популярны в период перестройки, поскольку с неожиданной стороны раскрывали истоки побед в Гражданской войне.

ed627161408975ec618bc4a3dbce8959.jpg

Не гламурная Анка за пулемётом и не чубатый ухажёр Петька предрешали исход сражения, и даже не песенный матрос, «партизан Железняк», который неизвестно куда шёл — на Херсон или Одессу, имея с собой с десяток гранат...

Всё, оказывается, достаточно просто: в ряды Красной армии было рекрутировано до 70 тысяч бывших царских офицеров. Правда, у драматурга Всеволода Вишневского, всегда опиравшегося на ленинское ПСС, эта завораживающая цифра в «Оптимистической трагедии» выглядит скромнее — 22 тысячи.

Многие из них — элита, чины Генерального штаба, старшие офицеры, в редких случаях — даже полные генералы. Ни о каком дилетантизме у красных, следовательно, речи и быть не могло, на командную и штабную должность в войсках почти и не назначался случайный человек. Профессионалы белой армии сражались против не менее искушённых военных, «военспецов», если переходить на большевистский сленг.

В этом смысле характерно высказывание Петра Врангеля при обстоятельствах более чем печальных, когда белым пришлось покидать пределы Отечества в ходе спешной эвакуации из Крыма. На откровенный вопрос соратника по борьбе: мол, не жалко ли Петру Николаевичу оставлять Родину, берег которой уже стремительно исчезает, как мираж в пустыне, Генерального штаба генерал-лейтенант ответил так:

— Вовсе нет! С такой армией этой стране больше ничего не угрожает. Это мы отточили их клинки!

Произнесённая фраза и послужила названием документального фильма, снятого режиссёрами Константином Игнатовым и Верой Кильчевской по сценарию Алексея Чупова.  

Высказываясь таким образом, вряд ли Врангель имел в виду собственно белых. «Если вы такие умные, то почему такие бедные?» — так, кажется, говорят в подобных случаях и говорят не зря, ведь это красные одержали верх. Было бы глупо при полном и окончательном разгроме блефовать, приписывая себе какие-то заслуги в области военного искусства, когда главного результата — победы — как не бывало. Что же подразумевал за этой фразой генерал?

Клинки красных отточили кадровые офицеры старой Русской армии, которые в условиях новой, абсолютно нестандартной войны (на Востоке она, к примеру, шла на узком пространстве, вдоль Транссиба) смогли реализовать свои способности.

Фильм называет эти яркие личности, как, допустим, Генерального штаба полковник Йордан Пехливанов. Он, русский офицер с болгарскими корнями, пошёл служить красным в феврале 1918 года, когда немец пёр на Петроград, и худо-бедно, но сумел остановить продвижение захватчика на псковском направлении. Отряд бойцов, сколоченный им наспех, стал, собственно, прообразом будущей регулярной армии под Красным знаменем. Возможно, и сделали бы из полковника героя, если бы он всё-таки не принял сторону белых.

Или другой царский полковник — эсер Александр Егоров, будущий начальник Генерального штаба РККА. Войска Деникина под Царицыном изрядно поколотили его войска, а за одного битого, говорят, двух небитых дают. По сути, это командарм Егоров, ставший затем и командующий Южным фронтом, остановил натиск Генерального штаба генерал-лейтенанта Владимира Май-Маевского, вовремя оценив стратегические просчёты масштабного и стремительного броска белых армий на Москву. В таких случаях возникает классическая военная опасность — растянутость коммуникаций, которая всегда оставляет соблазн для противника фланговыми ударами пройтись по его тылам, что и было красными сделано (рейды Первой конной).

Кадровые офицеры, служившие на той и другой стороне, точно соревновались друг с другом: чья возьмёт? Только у белых эта состязательность носила, что называется, идейный характер, а у красных им, бывшим, приходилось всё время балансировать на грани жизни и смерти: победил — честь тебе и хвала. Проиграл сражение — стало быть, явный «контрик», пусть тобой теперь занимается ЧК.

Человек, который, по версии авторов фильма, в критических ситуациях вызволял военспецов, обращаясь в «тронный зал» большевистского Олимпа, — «зауряд-врач» (если по диплому) Эфраим Склянский, креатура Свердлова. Она была предложена в качестве зампреда Реввоенсовета, возможно, для контроля не только над «демоном революции», но и над всей военно-политической ситуацией в стране.

Эта «превосходная человеческая машина» композиционно становится едва ли не главным фигурантом документальной картины. Даже анонс фильма начинается с интригующего посыла, как и первые кадры картины:

«27 августа 1925 года в Нью-Йорке при загадочных обстоятельствах утонул Эфраим Склянский, в прошлом — правая рука Льва Троцкого. Есть мнение, что убрали Склянского по прямому приказу Сталина. Вместе с ним в водах озера утонуло множество тайн».

Правда, каких именно тайн, мы так и не узнаем.

Выходит, Троцкий — только «свадебный генерал», а всю черновую работу проделывал «строитель и собиратель» Красной армии Эфраим Склянский. Ну что ж, в любой исследовательской работе должно быть хотя бы мало-мальски новое слово, и оно в картине «Мы отточили им клинки. Драма военспецов», безусловно, есть.

Но хрен редьки не слаще. Не Троцкий, так Склянский. Хотели того авторы фильма или нет, они лишний раз подтвердили: «зачистки» в Красной армии, сформированной врагами России, при возврате страны к патриотизму были неизбежны. «Драма военспецов» — в однажды сделанном ими выборе.  

А теперь нас призывают объективно оценивать Октябрь, как будто его сторонники раз и навсегда выиграли столь долгое и самое кровопролитное в истории всех времён и народов сражение. Это ведь только победителей не судят — с побеждёнными разговор у потомков всегда короток…


Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

На снимке: советские военачальники Ян Гамарник, Михаил Тухачевский, Климент Ворошилов, Александр Егоров и Генрих Ягода (справа налево) у Мавзолея В.И. Ленина, 1935 год
Фотохроника ТАСС

Лавка метафор

(О художественном коллекционировании и вставании с колен)

По примеру досточтимого Юрия Олеши задумал и я открыть лавку метафор. И только замыслил это хлопотное дело по метафорам, как тут же попалась на глаза цитата фрондирующего интеллигента Русской православной церкви (РПЦ), каким постоянно выступает протодиакон Андрей Кураев:

«Видимо, большевики всё-таки сломали Россию, перебили ей хребет, и она сегодня похожа на собаку с переломанным хребтом, которая ещё поскуливает, иногда даже погавкивает, скребёт лапами, но ни охранять свою будку (не говоря о доме), ни укусить вора — ничего она уже не может».

Метафора не только развёрнутая, но и страшная, даже обидная для моей Родины. В то же время она крайне дерзкая для священника, пусть и в звании профессора духовной академии. Собака не кошка и совсем не культовая животинка, а случись всё же в храме этой псине оказаться, переполох среди служителей она немалый наделает. Неужели протодиакон нюх потерял?..

Но ведь для чего-то же порой вбрасывают в общество разные взрывные мысли, решительно возражая против негласного умиления перед большевистским прошлым, точно специально следуя старому, как мир, наставлению древних философов, который гласит: лучший способ выяснения истины — приведение к абсурду. И вдруг отец Андрей именно такую цель и преследует, облекая в эпатажную форму свои мысли и осторожно прощупывая общественное мнение? Тогда можно и пострадать, добровольно или по чьей-то воле становясь мальчиком для битья, в том числе и за «неканонический» художественный образ.

У нас ведь били-колотили и Виктора Астафьева за его печальные откровения: «Русь, где ты? Кто вынул душу из этой виновато стихшей земли?» Мягко говоря, очень неожиданная для писателя-«деревенщика» метафора, но лучше уж горькая правда, чем новая ложь, которой нас усиленно пичкают.

В приближении к столетнему юбилею Октября литераторы и историки, видимо, чего-то еще недосказали и не дали достойную оценку тому роковому событию, которое изменило весь русский мир до невообразимой степени. И разве тут встанешь с колен, коли спина отказала?

Октябрь, который считается главным событием XX века и, возможно, последующих лет и десятилетий, как это ни покажется странным, так и не воспет в отечественной, а тем более мировой литературе.

По большому счёту, нет ни одного шедевра, где бы эта революция стала не просто шумовым сопровождением, но и захватила в свою круговерть всех героев и действующих лиц. Я начал загибать пальцы, но они тут же разгибались, поскольку идеология и тенденция, заказ на потребу дня никогда не являлись признаком художественности литературного произведения.

«Как же так?» — пораскинул мозгами я и мысленно похвалил свои руки, не вместившие в десять пальцев столь грандиозную эпохальность. Событие-то главное, а подлинная литература торжественно прошагала мимо! Даже поэму «Двенадцать», претендующую на поэтическое осмысление рокового события, гениальный Блок пред смертью просил уничтожить, только было уже поздно выполнить волю покойного — литературная жизнь в России, как и поезд революции, двигалась стремительно, без остановок.

Не здесь ли кроется разгадка Октября, отмеченного некой тайной, а по сути, и мистическим, дьявольским знаком, чего всегда страшились настоящие художники слова? «Чур меня, чур меня!» И лишь братоубийственная Гражданская война увековечена целым рядом гениальных творений: со Злом уже шла борьба, и было первое Сопротивление тех, кто понял, в какую пропасть безоглядно устремилась «родная навеки страна»…

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Флюиды любви

(Пародийная фантасмагория из цикла «Параллельные миры»)

Обычный был день, ничего особенного. И всё же именно его выбрал автор, вдохновившись произведениями именитого собрата по перу, который в эпоху победившего материализма трудился под литературно-идеалистическим псевдонимом «Платонов».

9240e5f00b5374393df46f3c44fece1f.jpg

Этот день особо уполномоченный пропагандист Макар Ганушкин встретил в пути. Накануне, готовясь к торжественным проводам на заслуженный отдых, он попросил у начальства последнее задание — распропагандировать чудодейственный электромагнитный аппарат, который накануне триумфально прошёл лабораторные испытания.

Указательный палец ткнул на карте Б.С. К. (Безбрежного Сибирского Края) в маленький кружок, обозначавший отдалённое сельцо Починок, а сам владелец пальца повелительно разъяснил шофёру подержанной «эмки»:

— Вот где наша не пропадала!

По правде говоря, в этот Починок, центральную усадьбу колхоза «XIII Октябрь», сочинитель Платонов своего героя не отправлял, в тех местах даже в детстве Макар телят не гонял, да и не делал пропагандисткой карьеры в зрелые годы, хотя на должностях состоял. Но параллельные миры, как теперь выясняется, допускают вольности, несопоставимые с фантазиями самых изысканных авторов. А случается порой, что в той, другой от нас реальности, всё идёт совсем не так, наперекосяк. Потому-то параллельный Ганушкин вовсе не умер, как сообщалось тем же сочинителем, и тракторная колонна, которая удостоилась чести проводить отпочковавшегося Макара в последний путь, так и осталась незадействованной, а механизаторы при этом потеряли целый трудодень.

Ганушкин-дубль не только продолжил дальнейшее существование, он стремительно летел по Сибирскому тракту — пыль коромыслом на безбрежных просторах. Она слегка припудрила телеграфные столбы, провода и рассевшихся на них смоляных ворон, которые становились сизо-пепельного цвета: пожалуй, и не отличишь от соплеменниц, более близких к шумному фонтану столичной жизни.

Вскоре особо уполномоченный, ведомый жаждой продвижения нового прибора, попросил водителя притормозить — на подъезде к Починку должен был показаться знакомый котлован. В действительности, далёкой от литературы, это был выработанный угольный разрез, где по-прежнему нависал над бездной плакат «Даёшь стране угля!», со временем дополненный неприличной фразой.

Теперь возле котлована стоял особо уполномоченный пропагандист Б.С.К. и думал не столько о неистощимости природных кладовых, сколько о своей человеческой сущности.

Вот и достиг он почтенного возраста — эта мысль остановила его на самом краю террикона, вырытого далеко за пределами крайгорода по спущенной разнарядке, а именно: по экспортно-сырьевой необходимости, без чего не могли существовать ни партия, ни правительство. Утешить Макара в связи с грустным событием, надвигавшимся в его биографии, было некому, и он решил успокоиться автономно, что тоже проделывали дальние литературные родственники Ганушкина.

Да, он больше не будет руководить движением масс вперёд и выше, не станет, как раньше, организовывать народные «карусели», особенно ценные в дни всеобщих выборов, когда в черту крайгорода завозились для голосования пришлые люди из мест, не столь отдалённых. Тогда для чего же он постоянно выдвигался на передовую к общему благу, для какой цели в его сердце бурлили излишки крови, а в голове клокотал выдающийся организаторский ум?

Но ослабевшему от кипучей деятельности Макару на краю горнопромышленной ямы виделись, конечно, и картины интимного прошлого. Из рыцаря, неизменно дарившего своим дамам бездефектные пояса верности, сотканные из чистейшего шёлка, он превратился в полового разбойника, которого могло остановить только одно средство на пути к исправлению — чудодейственный электромагнитный прибор.

Для этой цели он даже поступил на заочное отделение Академии непрерывной молодости имени бывших членов Политбюро, и теперь нестареющий литературный герой становился яростным сторонником нового регулятора половых отношений. На краю котлована, грозившего при некоторой задумчивости прямым падением в тартарары, Макар репетировал выступление о нужности аппарата:

— Женщина, освобождённая от половых обязанностей и половых последствий, баснословно увеличит активы нашей страны!

Страстная речь вылетела из уст особо уполномоченного, чтобы достучаться до самой глубины недр, а потом, добросовестно обогнув котлован по всему периметру, вернулась к Макару раскатистым эхом.

До конца трудовых буден Макар хотел оставаться державным человеком: он понимал значимость фондового рынка, способного сублимироваться в несметные богатства и сокровища, столь необходимые для процветания самых передовых стран и народов. А ещё товарищ Ганушкин оптимистично выражал надежду, что новый прибор, в соответствии с показаниями, значительно снизит «число бессмысленных бунтов, направленных против цивилизации и имеющих в своей причине, как теперь можно установить, лишь одно неудовлетворённое половое чувство молодых людей».

Здесь, на этом месте, где человек уже высосал все соки земли, Макар был готов поговорить ещё и о том, как выровнять кривую научно-технического прогресса, как вогнать брачную физиологию в капризную экономику, но время сильно поджимало — надо было сначала определиться на постой в Починке. И сделать это требовалось крайне деликатно: в Б.С.К. уже отмечались случаи, когда командированные сначала скромно снимали комнатку у вдовы, а потом постепенно женились на ней. Это и сам сочинитель Платонов отмечал, да разве только он один?

Вечером гость из крайгорода чинно, благородно пил чай вприкуску в обществе одной идейной гражданки, которая отвечала за культурно-развлекательную программу в Починке и была дамой очень выдержанной. В этой жизни она научилась главному: общаясь с мужчинами, всегда выдерживать темп неожиданно свалившегося счастья. И ни разу на организуемый досуг жалоб не поступало!

Идейная гражданка думала, что особо уполномоченный, с непривычки дующий что есть мочи на блюдце, поинтересуется культурой колхоза «XIII Октябрь», но этого не произошло. До того ли гостю было-то?

— Это же здорово, товарищ Мария, что вы и я полностью откажемся от гнусного животного чувства! С новым прибором к нам придёт настоящая дружба и вдохновенная половая любовь! Только бы поскорее сняли эти санкции, ведь многие детали в нашем аппарате из Америки.

— Вот бы нашим молодушкам послушать! А как величают этот прибор любви? — осторожно полюбопытствовала Мария: её беспокоило, что сообщить товарищу Авербаху.

— Изобретатель просил сохранить изначальное название «ЧистоФлюй», и мы должны уважать авторское право. Погодите, вот научимся размножать ещё и душу техническим способом, — лучше всех в мире заживём! Да здравствуют флюиды чистой любви! Даёшь стране «ЧистоФлюй»!

Мария вздрогнула, точно оказалась в самой гуще праздничного шествия, всем телом ощутив жар сердец, чествующих Ноябрь и годовщину его. Однако на дворе был всё же жаркий август, и она тупо замигала красивыми глазками с растушёванными по-городскому ресницами, слабо представляя саму теорию, а тем более и практику новых половых связей.

Ночью Мария очей не сомкнула. Казалось: вот придёт, вот придёт гость из крайгорода и всё наглядно растолкует, но за стенкой только и доносилось победное звучание сна. Видать, прибор любви задолго до серийного производства начал оказывать действие, но пока в локальном масштабе.

Утром товарищ Ганушкин отправился в клуб, встретив возле МТС припаркованную колонну мощных тракторов «Джон Дир», и с торжествующим возгласом: «Смерти моей не дождётесь, я вечен!» устремился к массам — посылать колхозному крестьянству импульс-флюид.  

После ухода гостя Мария ещё долго крутилась перед старинным зеркалом, представляя, каким же образом флюиды любви будут пробиваться к её ухоженному телу, чтобы без волокиты приступить к исполнению прямых обязанностей, и лишь потом, с оглядкой на тяжёлую женскую долю, двинулась на почту. По означенному адресу она отправила товарищу Авербаху открытку, но с очень странным текстом, написанным как будто под чью-то диктовку:

«Лично испытала действие прибора. Это какой-то «Водопад жизни»! Товарищ Чистоплюев прав: нужно срочно работать над импортозамещением, и флюиды любви сделают нас свободными. Мы не рабы, рабы не мы! Мария».

Через неделю в Починок нагрянули компетентные органы из крайгорода и вычистили Марию как несознательную гражданку, попавшую под влияние неправильной кинокартины «Водопад жизни», где искажённо трактовалась политика партии и правительства в тонкой сфере добрачных половых отношений.
А где тонко — там, как говорится, у бывшей идейной гражданки и порвалось.    

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

«Птица-тройка» с новым ездоком

А вы слезайте, Павел Иванович!

Художник-монументалист Александр Дейнека был настоящим культуристом социалистического реализма и очень ценил натруженные мускулы даже у дам, а ещё любил писателя Гоголя.

Антикварные книги великого мастера имелись у него, обласканного властью, в качестве особых реликтов личной библиотеки, и к 100-летию со дня смерти классика (1952) Дейнека решил: не создать ли по такому случаю настоящее монументальное полотно с эпохальным названием «Птица-тройка»?  

Но любить и понимать Гоголя — две большие разницы. Даже современники «Мёртвых душ» не могли прийти к общему знаменателю — чего же в этой поэме больше: пародии на Россию или же стремления автора заглянуть в её отдалённое будущее, где отнюдь не всё так гладко, как может показаться с подачи школьного учителя литературы? Вспомним хотя бы Василия Розанова, который после 17-го года всё же признал, что «не клевета у Гоголя на Россию, а проникновение в последнюю правду о ней». Или Николая Бердяева, считавшего, что в революцию ожили и пустились разгуливать по России гоголевские персонажи.

Художник Дейнека в классовом отношении был, разумеется, хорошо подкован и потому посчитал, что в бричке сидит совсем не тот герой. Разве можно его изображать после бесчисленной галереи просветлённых личностей строителей коммунизма?


— Слезайте, Павел Иванович, приехали: в новой жизни вам не место, — сказал Чичикову Дейнека и посадил в бричку самого Гоголя.

Кучер Селифан, частенько бывавший под «мухой» и больше размышлявший о бренности бытия, нежели о трудном пути-дороге, всё-таки остался на живописных козлах. Но получился таким же просветлённым, как и господин сочинитель, который на картине бодренько вглядывается вдаль. А зеваки, созерцатели жизни, так сказать, — на него…

Я смотрю на это полотно, сопоставимое по масштабу и патетике с «Левым маршем» Дейнеки, и думаю: не с этих ли самых пор начала гулять по России-матушке страстишка художников разного ранга столь фривольно обращаться с бесценным наследием классиков?

Новые модернисты-авангардисты спят и видят: кого бы ещё из литературных персонажей высадить из дилижанса прямо в «расхлябанные колеи», посреди вековой грязи наших дорог?

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

6218889bbe77c3493b77f08e0143ed26.jpg

На качелях с поползушкой

Лирическая миниатюра

Пора листопада, когда осень славно трудится под Левитана, преображая с каждым днём живописное полотно тайги.

И лишь ветер не может смириться с потерей этой драгоценной позолоты, закручивая опавшие листья в вихре прощального танца «бабьего лета», поднимая их вверх, точно пытается вернуть к деревьям, на законное место. Может быть, это и есть те самые «пляски осенние», что когда-то привиделись Поэту?..

Я обедаю на Перевале, в природной столовой на Столбах, и делюсь с поползушкой своей сосиской. Отложил на краешек, пусть остынет. Мясо птичка давно заприметила и теперь только и ждёт, пока за столиком не окажется никого — иначе спуститься с сосны не рискнёт.

Поползень, поползушка — нечто среднее между дятлом и синицей. С лесным «доктором» эту пташку роднит необычайная ловкость, с которой пернатая акробатка перемещается по деревьям, зависая вниз головой и ловко отрабатывая задний ход.
Как дятел, она добывает длинным клювом разную короедную живность и может сосредоточенно долбить больной ствол. Разве что стука на всю округу не услышишь, всё очень камерно и ювелирно у поползушки. Сама потому что кроха.

Наблюдаю за поползушкой и осторожно перемещаюсь в спортгородок, где обычно тренируются альпинисты, а сейчас качается на качелях восторженная девочка. Вверх-вниз подлетает, и сердце с каждым разом у неё замирает — от счастья, я думаю. Золотистые лучи играют в осенней кроне, на блестящих стальных цепях, и качели на Столбах мне кажутся по-настоящему солнечными.

Есть ли ещё место на сибирской земле, чтобы солнышко так приветливо нас качало и при этом благодарно пела поползушка? «Фью-фью-фью», — звучит её песня, поползушке тоже захотелось на качели к ещё тёплому солнышку!

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Злой дух Матильды

Рассказ в 100 слов

Дочь учителя народной школы Волынской губернии Фанни Каплан была с детства подслеповата, но очки ей земский врач Антоша Чехонте так и не успел выписать — переманил к себе доктора бешеными гонорарами гламурный столичный журнал для мужчин «Хрен да редька».


08e6197cf80df1bb3741284cff8fe5b4.jpg

И тогда обиженная на судьбу малороссиянка подалась к боевикам. Однажды на балконе особняка примы Императорского театра Матильды Кшесинской, выполняя ответственное партийное поручение товарища Андрея, Фанни Ефимовна вместо заказанного Старика завалила саму хозяйку, любезно предоставившую свои апартаменты для конспиративных встреч. Ну нельзя же стрелять без очков!

С тех пор дух убиенной Матильды Феликсовны бродит по богемным учреждениям Мельпомены и не даёт покоя некоторым видным режиссёрам современного синематографа.

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Точно тройка быстрых лошадей...

Маленький этюд о ровеснике века
 
Насколько неординарным был сам Евграф Николаевич — основатель богатого рода купцов, «миллионщик» из ямщицкого сословия, настолько и трёхэтажный дом Кухтерина, увенчанный изящными куполами и люкернами, стал в Томске подлинной «музыкой в камне». Вот только непосредственно постройка здания, появившегося в центре губернского города, — это уже не его заслуга, здесь развернулись в полную мощь сыновья, вполне достойные своего родителя.

Один из них, Иннокентий Евграфович, уважаемый в Томске человек, имел к тому же славу гуляки, известного своими ресторанными приключениями. Случалось, что, отпустив экипаж, он навеселе фланировал по ночным улочкам «Сибирских Афин» и мог запросто угостить тумаками первого встречного, а потом одарить жертву четвертным: «Прости, брат…»

— Бог простит, — отвечал пострадавший и быстро прятал в кармане честно заработанную «зелёненькую», свалившуюся ему чуть ли не с неба: только бы купчина не передумал, а уж запить случившуюся беду на эти деньги можно было и в приличном кабаке...

Но это — проза жизни, так сказать, а была в судьбах братьев ещё и высокая поэзия, некая непременная русская потребность к помощи ближнему. Кухтерины грешили с удовольствием, но тут же, впрочем, и раскаивались, жертвуя на благотворительность и общественные нужды немалые суммы.

Их замысел шумно вписаться в облик города и тем самым увековечить в камне имя отца и его рабочую «колыбель» — старинный извозный промысел непосредственно там, где в Томске проходил Сибирский тракт, успешно реализовал архитектор Константин Лыгин. В городах России по проектам выпускника Санкт-Петербургской императорской академии художеств было возведено немало гражданских зданий, но вообще-то зодчий специализировался на казармах для военных и на этом деле основательно набил руку. Даже трудился в Казарменной комиссии при Главном штабе, заслужив за своё амплуа орден Святого Станислава третьей степени. А типовые казармы — это всегда красный кирпич, к тому же не облицованный снаружи штукатуркой.

Не стал Константин Константинович отказываться от своих наработок и в случае с гражданским строением. А праздничность новому заказу решил придать за счёт другого материала — жёлтого песчаника, природного декоративного камня премиум класса, прочного и морозостойкого, для Сибири он был в самый раз. Поставленная задача архитектору удалась в полной мере: здание, которое строилось удивительно быстро (на всё потребовалось немногим больше года), получилось как игрушка со скрытой пружиной, готовой распрямиться в любой момент. Благодаря удачной цветовой гамме фасаду доходного дома придавался некий внутренний динамизм, точно быстрая тройка лошадей в яблоках ждала своего часа и ринулась по Большой Почтамтской улице, заставляя глазеть на себя зевак, каких миллионы на Руси…

Как водится, нашлись знатоки, которые упрекали зодчего в эклектике, невыдержанности стиля (и модерн, и неоготика, и много чего ещё), но разве в этом главное? Ведь Лыгин в дополнение к деревянному кружеву большого сибирского города создал новый прецедент изящества и красоты.

Кованый флюгер на куполе доходного дома «Евграф Кухтерин и сыновья» чутко ловил колебания ветра, зафиксировав для потомков историческую дату окончания закладки: «1900».

Ровесник века, каких поискать!

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Фото автора

4a2cf87e43b711fb1fafc2e3daa11f9f.jpg

Ни ночки — без строчки!

Афоризмы на все случаи жизни

Легко с музой было лишь Моцарту, а многим приходится её уговаривать.

Если существует климатическое оружие, почему не уличат вражину?

Журналистов нужно знать в лицо: они как разведчики — работают под псевдонимами.

Чрезвычайно много разведчиков: куда ни плюнь — в разведчика попадёшь. Бди!

Считая деньги в чужих кошелках, не успеешь набить свой собственный.

«Граждане, любите балетЫ!» — из августовских призывов к 26-й годовщине ГКЧП.

Все твердят: нельзя идти в политику с криминальным прошлым. А с настоящим можно?

Новый слоган литературных братьев (сестёр): «Ни ночки — без строчки!»

У народа дачный бум: не скатиться бы нам всем до уровня «редиски».

Банный лист — запись, которую вместе с автором отправили в бан.

Фокусник-иллюзионист — человек, который вынужден жить иллюзиями.

Запретный плод — сладкие импортные яблоки, раздавленные землеройной техникой.

Сожалеть о безоблачных днях может только хороший фотограф.

Если уж появилась вдруг Малороссия, то куда в таком случае делась Великороссия?

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Новая империя — новая столица

Чему Россию учит опыт Византии?

Искусство порой посылает нам свои особые сигналы, а чтобы их услышать, одного сиюминутного восприятия мало. Хорошо бы вернуться к произведению снова, лет этак через пять после выхода в свет. И в этом смысле фильм «Гибель империи. Византийский урок», конечно, не исключение из общего логического ряда.

Наместник Сретенского мужского монастыря архимандрит Тихон (Шевкунов), предлагая свой оригинальный фильм-проповедь, подводит нас к мысли, что кто-то сознательно не желал, чтобы Россия училась на ошибках своего, некогда могущественного соседа, у которого она и взяла на вооружение главное — веру.

Разбирать кинопублицистику не буду, а тем более — оценивать: выполнила она задачу или не справилась с ней? Наше общество сейчас находится на той стадии развития, когда вновь «из всех искусств для нас важнейшим является кино». И если уже предложено что-то для массового просмотра, стало быть, другого доступного способа донести до народа даже гениальные мысли не существует. В самом начале XXI века, проделав исторический путь длиной в тысячелетие, мы остановились в своей эволюции. Что называется, «приплыли»!

А потому сложно предъявлять повышенные требования к единоличному режиссёру и сценаристу: рамки жанра ограничены, многое просто остаётся за кадром, но всё же требует разъяснения. Скажем, когда видишь, с каким упоением перечисляются все богатства Византии, возникает естественный вопрос: почему она превратилась в такую могущественную державу? Откуда тонны золота, не сопоставимые с той же Европой? Международным агрессором и пиратом Византия так ведь и не стала, хотя аборигены Северной Африки морским разбоем иногда промышляли.

А вот ведущим мировым экспортёром продукции земледелия она была. Два-три урожая ежегодно в субтропиках можно снимать только в том случае, если раба наделить собственным участком и сделать его со временем полноправным «ромеем» огромной империи, лежащей на трёх континентах. Тогда и параллели с крестьянской Россией, которые неизбежно вытекают в соответствии с идейной нагрузкой кинематографической вещи, будут более убедительны.

Даже само создание Византии, у истоков которого стоял император Константин Великий, предложивший переместить зажиревшую столицу из Рима в далёкий Византий (Константинополь), сродни деянию русского царя-реформатора. «И перед младшею столицей померкла старая Москва…» Пётр Великий тоже, между прочим, возводил Византию, но только русскую, и в незнании истории страны единой веры его не упрекнёшь.

Так, может, и нам начать двигать столицу, если уж извлекать из Византии главный «урок», способный вдохнуть в страну новую жизнь и дистанцироваться от старушки Европы на Восток, в глубинную Азию? Здесь, на этом континенте, наш хартленд, «сердцевина земли», безопасная от природных катаклизмов и милитаристских угроз. А кто владеет хартлендом — тот владеет миром. Так выходит: по жизни и по Маккиндеру. В этом плане перенос за Урал столицы, равноудалённой от западных и восточных окраин, — вопрос не столько времени, сколько политической воли.

Но ничего этого в фильме не обозначено, и я склонен полагать, что вдумчивый человек, который в неусвоенных уроках прошлого видит задачи для настоящего и будущего, во внимание вовсе не принимался. Или его на данном этапе в России совсем уже нет? Тогда, как говорится, и суда нет...

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Поделись!

Об одном переводе автора с птичьего языка на язык человеческий

Доводилось ли вам, любезный читатель, быть очевидцем того, как в царстве птиц и зверей идёт самый важный процесс видового отбора — борьба за пищу? Даже если её уже нашли и присвоили, это ещё ровно ничего не значит: всегда найдутся соперники, готовые всё отнять.  

d97ececcd674971e1e49bda365356faa.JPG

Конкретным свидетелем такого дележа, который затронул сразу трёх чёрных вόронов, в один из июльских дней оказался и я, когда спускался в ложбину Гремячей гривы, где можно было запросто спрятаться от зноя, где шумели вековые берёзы и сосны, а ещё дружно цвёл иван-чай. На него-то, собственно, я и загляделся: буйная картина перелива розовых и красных тонов завораживала. Казалось, на длинные стебли растений, точно шашлык на шампур, нанизали целые гирлянды нежных лепестков, и они дружно пролили свою драгоценную кровь посреди зелёного разнотравья, набравшего к середине лета полный рост...

Настоящая красота, достойная кисти живописца, была внизу, а вверху, на разлапистой сосне, кричала о себе печальная действительность: оттуда нисходили отчаянные вороньи призывы. Обычно ЧП у птиц случаются в конце июня, когда неопытные птенцы пробуют сами становиться на крыло и нередко просто срываются из гнезда, не рассчитав неокрепшие силёнки. Именно тогда родители поднимают истошный вопль, суетливо бегая вокруг, ковыляя на спичечных ножках, но готовые в любой момент своё чадушко защитить. А здесь-то что стряслось?  

И как только я отыскал источник галдежа, всё сразу стало ясно: добычу не поделили! Чуть ниже вόрона, который клевал на ветке нечто лакомое, действовал при этом усердно, не обращая внимания на критику сверху, торчал его собрат. Такой же чёрный, как дёготь, он буквально изводил себя от непрерывной истерики: «Кар-р-р!»

Чувствовалось, что голос у вόрона молодой, ещё не загрубевший с возрастом и прочими издержками лесной и не всегда, должно быть, сытой жизни. Я не знаю птичий язык, но смысл уловил: «Поделись!»

Третьим в этой верховой компании был ещё один сородич и тоже возрастной, поскольку всё его недовольство сводилось к очень редким и приглушённым ремаркам ворчливо-философского типа: «Ка-а-а!» Ничего красноречивее птица высказать уже не могла, наблюдая за тем, как прямо на глазах исчезала обеденная порция, которой и она, вообще-то, могла бы обладать. Стоя на земле, неописуемый восторг в бусинках ворона-победителя я мог лишь представлять.

Мне вспомнилась пословица: «Ворон ворону глаз не выклюет», оставалось только подивиться мудрости народной, а самому двигаться дальше...

В тот день я долго бродил по Гремячей гриве: восседал на сопке, потом спустился в Черёмуховый лог, но везде звучал в ушах отчаянный вороний призыв: «Поделись!»

… Я уже был готов поставить здесь точку, как вдруг явилась мысль: а правильный ли у меня получился перевод вороньего языка? Не птица — глашатай какой-то, борец за справедливость! Это ведь только человеческое сообщество ищет истинные пути-дороги и чего-то заплутало, а в царстве зверей и птиц никаких «нестроений» отродясь не бывало…

Николай ЮРЛОВ,

КРАСНОЯРСК

Сибирское чудо

Город на Оби и авантюрный роман о нём

Случайно заглянул в Википедию и обомлел: Новосибирск уже третий город в России! Мало кому известный заштатный железнодорожный посёлок Новониколаевск, ведущий свой отсчёт с 1893 года, со строительства Великого Сибирского пути, по числу жителей обошёл и Нижний Новгород, и Екатеринбург.

Сейчас в Новосибирске — свыше полутора миллионов. Смею утверждать, нет больше таких прецедентов в нынешней России!

Этому чуду мегаполис обязан не только Транссибирской магистрали. Демографический всплеск в нём вызвала, как это ни покажется странным, и Великая Отечественная война. Новосибирск вообще готовили на роль запасной столицы на самый неблагоприятный, трагический сценарий развития событий. Именно в годы войны на берега Оби было эвакуировано почти 130 тысяч жителей блокадного Ленинграда с его предприятиями и учреждениями культуры, и Новосибирск, говорят, стал на четверть городом на Неве.

Был и ещё один толчок — академический десант в Сибирь в 1957 году, и, как знать, не последует ли на убогой экономической ниве страны новый «стимулятор роста», способный выровнять прочно сложившийся дисбаланс в транспортно-коммуникационном развитии нашей державы?

Вот такие мысли возникли у меня после прочтения изумительного романа Михаила Щукина «Конокрад и гимназистка» времён имперского периода в жизни Новониколаевска. Да и сама матёрая проза, которая постоянно держит в напряжении читателя в лучших традициях авантюрного романа, не есть ли ещё одно сибирское чудо, но уже в литературной жизни? Юный романтик (надеюсь, не перевелись ещё у нас такие чудаки) восхитится не только героями, но и влюбится в Сибирь, «страну возможностей необычайных».

Будь я на его месте, очертя голову, помчался бы сюда, где живут и влюбляются люди ярких и сильных характеров, где метель и пурга именуются не иначе, как сибирская падера, или «чёрный буран». Кстати сказать, именно так называется вторая часть любовной дилогии.

Кажется, что вот-вот сойдёт со страниц романа местная провидица Зелёная Варвара и скажет: «Переноса столицы в Сибирь-матушку ждёте? Будет по сему!» Да ведь и впрямь бурлит в жизнь в славном городе за Каменным Поясом, ой, бурлит,
«всё так и прёт, так и прёт»!..

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Смотрит на нас Родина-мать

Две странички из дневника

2 февраля 2013 года. Страна чествует героев Сталинградской битвы. Жаль, что отец, участник Парада Победы, не дожил до этого дня: в 21-ю армию Сталинградского фронта он вёз моряков, снятых с кораблей Тихоокеанского флота. Это был нужный резерв, брошенный с ходу в бой и получивший у врага говорящее за себя название — «чёрная смерть».

89ea18e7a47942fb07913cd0a4cc1a6f.jpg

Поставил свечку за упокой раба Божьего Алексея, а когда уже вышел из храма, внутренний голос мне подсказал, что я кого-то забыл. Дядю Петю, которого я никогда в своей жизни не видел, кроме как на фото! Он, конечно, не был участником обороны Сталинграда, но в составе 120-го стрелкового полка 8-й гвардейской армии гнал фашистов в период последующего летнего наступления — первого массированного удара Красной армии в период Великой Отечественной войны. Сталинградский успех окрылил, но война есть война, а молох её всегда ненасытен…

Похоронку бабушка, простая колхозница, у которой все мужчины ушли на фронт, получила осенью 1943 года и так и не узнала, где же находится могилка её младшего Петеньки. Колхозники — те же крепостные, люди подневольные, беспаспортные, согнутые властью в бараний рог. Когда бабушка приехала расспросить что да как к районному военкому, важному человеку в погонах, тот, зная, как вести себя в подобных случаях, ответил просто (зачем ему лишняя бумажная волокита?):

— Похоронен в сталинских лесах…

А ведь не солгал военком, особенно в той, почти метафорической части своей фразы, что сталинские леса у нас действительно очень большие, всех можно туда уложить, если что...

В новом теперь уже веке, который тоже не особо отмечен в России вниманием к человеку, а тем более — к солдату (эка невидаль, бабы ещё нарожают!), на Интернет-ресурсе Минобороны я наконец-то узнал место гибели дяди Пети, красноармейца Петра Ивановича Юрлова.

Станция Святогорская, территория Сталинской тогда области. Места на Северном Донце дивные, леса в необыкновенном сочетании — дубравы и боры. Говорят, именно здесь, на Святогорье, нашёл упокоение легендарный русский князь Игорь, отсюда и родилось хрестоматийное: «О Русская земля, ты уже за холмом…»

И вот, надо же, пришло время — полетела душа красноармейца дяди Пети далеко-далеко, в Сибирь-матушку, и напомнила о себе его племяннику. Вот я и говорю: слушайте свой внутренний голос, который и есть наша совесть, и тогда в Отечестве нашем никто не будет забыт!

22 июня 2013 года. Вчера долго-долго собиралась гроза, а полыхнуло только к полуночи, озарив город таинственными сполохами, заглушив надоедливый шум машин дерзкими ударами грома. Возможно, кто-то хотел нам напомнить, какой всё-таки завтра ожидается день…

И вот на что я сегодня наткнулся, когда отправился в мемориальный музей Великой Отечественной войны на Троицком кладбище, где немало братских могил. С огромного панно на меня и впрямь глянула Родина-мать, которая проводила на фронт и так и не дождалась своих сыновей, а они-то бы ей были ой как нужны! Именно такой крестьянской женщиной, а не греческой богиней со статуи Вучетича мне представляется образ Родины-матери.

В этот день, 22 июня, в моей памяти часто всплывает закадровый голос известного фильма «Звезда»:

«Но каждую весну, каждый май души усопших возвращаются с полей Польши, Чехии, Германии, — отовсюду устремляются в свои родные края, чтобы увидеть цветущую землю, за которую они отдали свои жизни».

Уже и яблони у нас отцвели, и, похоже, ни одна душа сейчас не придёт, не прилетит, и у меня невольно прошибает слезу!

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК

Этюд в продолжение «Затесей»

О субтильной женской ножке и лукавом шансе повернуть назад…

В маршрутном пазике, ведомом лихим киргизом, которому более бы подошёл реальный степной жеребец, а не железный автохлам, подпрыгивающий на колдобинах, пахнет свежей речной рыбой.

a67f842266e9fb121c20894c6b7812ce.jpg

И мне хочется оглянуться, чтобы среди немногих пассажиров вычислить того успешного рыбака, кто возвращается к обеду непременно с уловом. Где ловил — это, разумеется, его большой секрет! Но ведь и этот разбитый автобус везёт меня на реку, стало быть, я тоже скоро вживую увижу, как трепыхается на прибрежной гальке побеждённый обитатель иного, подводного мира и обдаёт тебя привнесённым оттуда запахом придонного ила...

Енисей встречает хмуро, неприветливо; с крутого берега, каменно нависшего над глубокой поймой реки, это особенно заметно — угрюмый вид зеркальной глади почти сливается с мрачноватыми обложными тучами. Кажется, они совсем прикрыли собой и полдневный свет, и былую утреннюю лазурь, а в итоге сейчас не видать ни проблеска: хмарь на небе несусветная, а временами даже чуть-чуть пробрызгивает.

И только небольшая моторка, что оставляет после себя блестящий волнорезный клин, да люди в ней в оранжевых жилетах, точно огненные бутоны таёжных жарков, вносят разнообразие в унылую картину. Рыбаки в надувной лодке забрались на самую середину, идут строго по фарватеру, у прибрежных же заводей промышляют те, кому с водным транспортом не особо повезло.

Это сколько же нужно простоять на студёной быстрине, чтобы в один прекрасный момент какой-нибудь оголодавший ленок вдруг соблазнился на приманку и клюнул?! Два одиноких рыбака — как две забитых в воду сваи, с крутизны их и не воспринимаешь как-то иначе, по-другому. Вот бы многим из нас такое упорство в достижении цели, но здесь не столько цель, сколько спортивный интерес и охота, которая, как известно, пуще неволи…  

Искал, но нигде не нашёл подтверждения, чтобы сибирский классик, подобно суворовским «чудо-богатырям», спускался вниз той тропой, по которой сейчас осторожно продвигаюсь я. Он только сетовал на то, что была когда-то прибрежная дорога (её проложила братия монастыря), да наводнение на реке, случившееся ещё в начале двадцатого века, слизало всё холодным языком. Суров он, Енисей-батюшка!
Видимо, здесь, глядя вниз с крутизны, нависшей над водой буквально в нескольких шагах от городской квартиры писателя, он однажды философски заметил: «Реки — что человеческие судьбы: у них много поворотов, но нет пути назад».

Помню, как я откровенно обрадовался, что смогу показать этот кратчайший путь в обитель случайной незнакомке, которая, словно горная козочка, весело прыгала на своих высоких ботинках вплоть до середины маршрута. А потом на неё нашёл страх, она замерла над обрывом, торопливо объясняя, что у неё, оказывается, слабая нога: как назло, подворачивается в самой холке; стало быть, теперь моей спутнице придётся передать пакет, где лежат испечённые накануне куличи, столь дорогие ко Христову дню.

… Я стоял внизу, с грустью смотрел на удаляющуюся фигурку незадачливой прихожанки и думал, что дело, собственно, вовсе не в субтильной женской ножке, а в том лукавом шансе что-то переиграть в самый последний момент, который в качестве свободы выбора всегда имеет каждый из нас. Может быть, и впрямь измельчал современный человек? Он живёт бок о бок с великой природой, но почему-то не берёт пример с могучих рек — уж они-то ни за что не согласятся повернуть назад!


В тот пасхальный день немного взгрустнулось о том, что мне не удалось похристосоваться с хрупкой спутницей, зато я помолился за рабу Божию Татиану, которая умеет печь куличи и однажды всё-таки кратчайшим путём придёт в храм, но это уже будет другая затесь в дань уважения большому мастеру русского слова.  

Николай ЮРЛОВ,
КРАСНОЯРСК
>

Новости
08.11.2018

Первый день “Диалога Культур”:

Фильмы, дискуссии, немного укропа и эмоции участников
07.11.2018

Спектакль художественной группировки "Территория"

11 ноября в 19.00 в «Есенин-центре» (пер. Чернышевского, д.4, стр.2) пройдёт спектакль художественной группировки «Территория».

Все новости

Книга недели
Такой разный  Тургенев.

Такой разный Тургенев.

Ирина Чайковская.
Такой разный Тургенев. –
М.:
Академический проект, 2018. –
331 с. – 500 экз.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Волгин Игорь

Нигилисты тоже любить умеют

Эти северянинские строки я впервые открыл для себя в далёком детстве. Особенно п...

Кабыш Инна

«Муму» как преступление и наказание

Тургеневу повезло. Его никогда не сбрасывали с «корабля современности», не запре...